Теперь, бывало, и тетушка Кэсси радовалась, что странное настроение Оливии наконец исчезло, вернув на место прежнюю милую и приятную невестку, умеющую прогонять беды из Пентланд-Хауса. Их разговоры перестали внезапно прерываться из-за опасного спокойствия, находившего на женщину; тетя Кэсси больше не боялась «открыто высказывать свое мнение, быть искренней во имя всех домочадцев». Оливия невозмутимо выслушивала ее, действительно сделавшись в некотором смысле счастливее, ведь жизнь в Пентланд-Хаусе вроде бы пошла своим чередом; на самом деле она просто хранила молчание, томясь, как и раньше, от одиночества, но не желая усугублять горе старика Джона Пентланда своим. А вот Сабина, более проницательная, чем тетя Кэсси, заметила, что Оливия стала с ней менее откровенной.

Сибилла, выскользнув из детства во взрослую жизнь, сейчас не зависела от матери; у нее появились собственные тайны, касавшиеся отношений с Жаном, и она отделывалась от расспросов Оливии пустыми фразами, хотя раньше целиком доверялась ей. Оставаясь милой и спокойной внешне, Оливия иногда чувствовала еще более глубокое – бездонное – одиночество, чем прежде. Она видела, что обитатели Пентланд-Хауса словно бы разбрелись по комнаткам, в каждой из которых жила душа, отгородившаяся от остальных. И впервые в жизни у нее появилось много времени на раздумья о себе.

В начале осени ей исполнится сорок… последние годы расцвета… дочь, вероятно, скоро выйдет замуж. В сорок два Оливии, возможно, предстоит стать бабушкой, хотя ее волосы еще будут густыми и черными, глаза – яркими, а лицо – гладким, без морщин… сорокадвухлетняя женщина, выглядящая на десять лет моложе. Но бабушка есть бабушка, как бы молодо она ни смотрелась. А бабушки не могут позволить себе нелепых выходок.

Конечно, можно попытаться попросить Сибиллу отложить роковой день на год или два, но такая идея была ей отвратительна. Тот же самый дикий страх от мысли, что она медленно превращается в старуху, лежал и в основе ее нежелания отсрочить свадьбу Сибиллы. Того, что происходит с дочерью, в ее жизни никогда не было и точно не будет; она слишком старая, слишком непреклонная… слишком циничная. У таких юных созданий, как Сибилла и Жан, всегда есть бесконечный запас веры и надежды. Жизнь представляется им светлой и прекрасной, и это правильно: начинать ее надо именно так. Первые годы, что бы ни случилось потом, станут для них самыми ценными; оглядываясь вокруг, Оливия думала: «Мало кому на свете выпадал такой шанс, мало кто строил будущее на столь твердом фундаменте».

Временами ее охватывала давнишняя постыдная зависть к возрасту дочери, какую она ощутила, стоя в саду Брук-Коттеджа и глядя на море в ту душную ночь. (Странным образом все, что случалось этим летом, словно выросло из июньского вечера у Сабины.)

Однако в конце концов женщина неизменно возвращалась к одной и той же мысли: она пожертвует всем, лишь бы великолепное чувство, возникшее между Сибиллой и этим порывистым рыжим парнем, не пострадало.

Но когда Оливия осмеливалась быть честной с собой, она осознавала, что, если бы не О'Хара, никакой паники, никакого страха у нее не было бы и в помине. Если бы не он, ей не было бы страшно стареть, видеть, как Сибилла выходит замуж, становиться бабушкой. Она столько раз молилась, чтобы Судьба послала дочери именно такого возлюбленного, а сейчас, когда ее молитвы были услышаны, некрасиво сожалела, что нужный человек нашелся, да еще так быстро. Когда она была с собой честна, ответ оставался одним и тем же… больше всего на свете ее интересовал О'Хара.

В глубине души она давно призналась себе, что испытывает к нему отнюдь не дружеские чувства. Оливия была влюблена. Каждое утро она с наслаждением летела кататься с ним по лугам, радуясь, что Сибилла все реже и реже выезжает с ними; а если соседу приходилось задержаться в Бостоне, на ее мысли и действия будто опускалась туча. Они разговаривали о его будущем, его планах и успехах его предвыборной кампании так, словно она уже стала его женой или любовницей. Она сопереживала ему, предав тех, на ком зиждилось ее собственное благополучие, то есть его политических противников. Оливия больше не могла существовать без его мгновенной отзывчивости. Он с ирландской проницательностью улавливал нюансы ее настроения, замечал ее меланхолию, которой не было места во флегматичном и не склонном к сантиментам мире Пентландов.

И она не побоялась признать истину, когда однажды утром, заехав по уединенной тропе в березовую рощицу, О'Хара резко остановил коня и с мучительной болью в голосе объявил, что не может так дальше жить.

– Что же мне делать? – спросил он. – У меня руки опускаются. Днем и ночью все мои мысли только о вас. Уезжаю в Бостон, погружаюсь в работу, а перед глазами вы одна… и я все думаю, думаю, как нам быть дальше. Понимаете, для меня это ад… быть рядом и получать от вас одну лишь дружбу.

Оливия повернулась к нему, увидела страдание в его глазах, и внезапно все ее сомнения развеялись.

– Но что же я могу поделать? – грустно спросила она. – Что вы хотите, чтобы я сделала? Ведь я и без того чувствую себя дурной низкой женщиной. – А потом добавила шепотом: – Но я не хочу быть такой, Майкл… Майкл, я люблю тебя… Вот я и призналась. Ты единственный мужчина, которого я полюбила… Раньше со мной не было ничего подобного.

Его охватил восторг. Наклонившись, он поцеловал Оливию, и его загорелое лицо оросили ее слезы.

– Я так счастлива, – сказала она, – и вместе с тем мне так грустно…

– Если ты меня любишь… мы можем уехать отсюда… Нам не надо думать о других.

– Нет, милый, все не так просто. – Никогда прежде Оливия не ощущала настолько остро его присутствие, ту странную смесь тепла и очарования, что всегда окружала его.

– Мне необходимо думать о других, – продолжила она. – Не о муже… Ему-то, подозреваю, будет все равно, пока мы с тобой держим наши отношения в тайне. Но есть Сибилла… Я не могу выставлять себя на посмешище в первую очередь из-за нее.

Оливия мгновенно поняла, что использовала неверное выражение и ранила Майкла; она не хотела его обидеть, но он действительно порой боялся, что она считает его обычным вульгарным ирландцем, подавшимся в политику.

– Неужели ты и впрямь думаешь, что наши отношения могут выставить тебя на посмешище? – с легким упреком спросил он.

– Нет… ты же прекрасно меня знаешь… И должен понимать, что я имела в виду. Я женщина средних лет с дочкой на выданье.

– Так и есть. Сибилла скоро выйдет замуж… Молодой де Сион не из тех, кто готов ждать.

– Все верно… и пусть, – быстро ответила она. – Но как, по твоему мнению, должна поступить я? Хочешь, чтобы я стала твоей любовницей?

– Я хочу, чтобы ты стала моей… Выходи за меня.

– Ты настолько меня желаешь?

– Да, настолько… Мне невыносимо делить тебя с кем-то… осознавать, что ты принадлежишь кому-то еще.

– Ну… я уже много-много лет никому не принадлежу… с самого рождения Джека.

О'Хара торопливо и страстно проговорил:

– Это изменило бы всю мою жизнь. Дало причину продолжать начатое… Ради тебя… А иначе я все брошу и уеду… Я так устал от этого.

– То есть ты будешь все делать исключительно ради меня… а не потому, что я помогу тебе продолжить карьеру, возродив твой интерес к жизни?

– Исключительно ради тебя… Ничто другое не в счет, Оливия.

– Видишь ли, я спрашиваю, так как много раздумывала над этим. Майкл, я старше тебя. Да, сейчас я выгляжу молодо… Но мне будет сорок… исполнится осенью… а в сорок лет разница в возрасте воспринимается иначе, не так, как раньше. Она сокращает наше с тобой время… Будь мы ровесниками, будь мне чуть за двадцать… Я открываюсь перед тобой, потому что ты умный человек и тоже должен это учитывать.

– Возраст не имеет никакого значения. – Он казался настолько трагически серьезным, а его голубые глаза горели таким огнем, что все сомнения Оливии исчезли. Она поверила ему.

– Мы не сможем пожениться, – сказала она, – пока мой муж жив. Он никогда не подаст на развод и не позволит сделать этого мне. Он со всей страстью верит… что развод порочен. В семействе Пентланд никто никогда не разводился. Всякое случалось, бывало кое-что и похуже, – с горечью заметила она, – но только не развод, и Энсон ни за что не осмелится пойти наперекор традициям.

– Ты с ним поговоришь?

– Прямо сейчас, Майкл, мне кажется, что я готова на все… даже на такое. Но ни к чему хорошему это не приведет.

Оба помолчали, осознавая, что положение безвыходное, а потом Оливия предложила:

– Давай на время оставим все как есть… пока Сибилла не уедет.

– Нам уже не двадцать лет… ни тебе, ни мне. Мы не можем ждать слишком долго.

– Я не могу ее сейчас бросить. Ты не представляешь, что творится в Пентланд-Хаусе. Я обязана ее спасти, даже если пропаду сама. Я думаю, к зиме они поженятся… или успеют еще до осени… до его отъезда. И я освобожусь. А пока я не могу… не могу стать твоей любовницей, Майкл… пока Сибилла еще здесь, в Пентланд-Хаусе, со мной… Наверное, это похоже на отговорки… Наверное, мои слова звучат глупо, но мне это действительно важно… Может, потому, что я слишком долго прожила среди них всех.

– Ты обещаешь, что станешь свободной, когда она уедет?

– Да, Майкл, обещаю… Я же сказала, что люблю тебя… что ты единственный мужчина, которого я смогла полюбить… а раньше я не любила, никогда-никогда.

– Миссис Кэллендер нам поможет… Хочет помочь.

– Сабина? – Оливия вздрогнула. – Вы говорили с ней об этом? Ты же ей ничего не сказал?

– Нет… Но ей и не надо такое говорить. Она всегда все знает. – Помедлив, он добавил: – И еще Хиггинс на нашей стороне. Он постоянно твердит мне об этом, конечно, полунамеками, как будто невзначай: «Миссис Пентланд чудесная женщина, сэр. Я уже много лет с ней знаком. Она не раз меня из беды выручала. Жаль, что сидит она запертая в мавзолее среди мертвецов. Ей бы в мужья настоящего мужчину. А не этот живой труп».

Оливия вспыхнула:

– У него нет права говорить подобное.

– Слышала бы ты, как он это говорит, без малейшего неуважения. Он же правда боготворит тебя. Землю готов целовать, по которой ты ходишь. – О'Хара опустил взгляд и пояснил: – Ему, мол, больно видеть, когда такая породистая лошадка, как ты, прозябает в Пентланд-Хаусе. Не обижайся на него за эти слова. Он всю жизнь провел на конюшне и в таких делах разбирается.

Оливия понимала то, что, вероятно, ускользнуло от О'Хары: Хиггинс намекал на трагическую историю ее сына, мальчика, который должен был родиться сильным и полным энергии, как Жан. И тут ей пришла в голову безумная идея: у нее еще может быть сильный сын, если его отцом станет О'Хара, и этот сын продолжит род Пентландов, но в нем не будет поразившей семейство гнили. Она должна сделать то, что сделала Савина Пентланд. Однако Оливия тут же одернула себя, осознав всю нелепость затеи, – ведь Энсон будет точно знать, что это не его ребенок.

Они медленно двинулись по тропинке. Оливия задумчиво вглядывалась в темную путаницу ветвей, лабиринтом окружавшую их. Нет, ей отсюда не выбраться. Она поймана, заперта в клетку, хотя счастье столь близко.

Внезапно они выехали из зарослей на дорожку, ведущую от украшенного бельведером дома тетушки Кэсси к особняку Пентландов, и, проезжая через ворота, заметили, что на обочине стоит старомодный автомобильчик миссис Струтерс. Тетушки Кэсси поблизости не было, однако, услышав стук копыт, из кустов показалась мисс Пиви – кругленькая, с простодушным лицом и пухлыми ручками, сжимавшими огромную охапку какой-то травы.

Женщина поздоровалась с Оливией и кивнула О'Харе.

– Собираю кошачью мяту, – сообщила она. – Тут ручей и влажно, поэтому травка сочная и ароматная.

Оливия улыбнулась… и от улыбки ей стало физически больно… они поехали дальше, чувствуя, как взгляд голубеньких глазок мисс Пиви впивается им в спины. Конечно, компаньонка умом не отличается и слишком невинна, чтобы заподозрить нехорошее, но она, без сомнения, сразу направится к тете Кэсси и в подробностях доложит о том, что видела. В жизни мисс Пиви почти ничего не происходит, и эта утренняя встреча для нее большое событие. Тетка выведает у нее каждую мелочь и, уж конечно, не оставит без внимания то, что Оливия выглядела так, будто недавно плакала.

Оливия повернулась к О'Харе и сказала:

– Бедняжку мисс Пиви коварной не назовешь, но она глупа как пробка, а это гораздо опаснее.