Смерть Горация Пентланда оказалась не тем событием, которое можно было утаить с помощью почти секретной похоронной церемонии; новость все-таки просочилась наружу, и ее быстро разнесли по округе дамы, охотно вспомнившие о старинном скандале в семействе Пентланд, – в порядке отмщения тетушке Кэсси, главной местной поставщице плохих вестей. В конце концов об этом узнали и в редакции «Транскрипта», откуда вскоре пришел запрос на разрешение напечатать некролог: как ни крути, но умер представитель одного из благороднейших родов Бостона. А потом, без всякого предупреждения, призрак Горация Пентланда заявился туда, где его меньше всего ожидали, – в Брук-Коттедж.

И вот жарким августовским утром Сабина, прихватив с собой призрак родственника, двинулась по длинной аллее к Пентланд-Хаусу. Оливия как раз сидела в саду и слушала тетушку Кэсси, когда вдали показалась знакомая фигурка. Хозяйка сразу заметила, что Сабина не фланирует, как обычно, а шагает непривычно быстро. Дойдя до ограды, рыжеволосая гостья, ярко сверкая зелеными глазами, заявила:

– У меня новость… про кузена Горация.

Она откровенно наслаждалась моментом, и, увидев ее нескрываемую радость, тетушка Кэсси, прекрасно знавшая характер племянницы, нервно заерзала. Но Сабина решила потянуть время и принялась, поудобнее устраиваясь в плетеном кресле, расспрашивать старуху о здоровье. Она в совершенстве овладела искусством издевательства над тетушкой и мастерски применяла его сейчас, впитывая по капле эффект от своего объявления. Она ничуть не торопилась, смакуя выражение, неизменно появлявшееся на лице соперницы, стоило той заслышать имя Горация Пентланда: так выглядит человек, ощутивший дурной запах, но не имеющий возможности от него укрыться.

Наконец, закурив сигарету и подвинув кресло в тень, Сабина совершенно спокойно произнесла:

– Кузен Гораций оставил все, чем владел, мне.

На лице тети Кэсси отразилось невероятное облегчение. Казалось, она вот-вот скажет: «Фу-ты ну-ты! И всего-то?» Но старуха лишь засмеялась – вернее, хихикнула с этакой издевкой – и проговорила:

– Это и есть твоя новость? Сдается мне, с его наследством особо не разбогатеешь.

«Не стоило тете Кэсси, – подумала Оливия, – давать Сабине такой шанс: нельзя говорить того, чего от тебя ожидают».

Сабина ответила:

– Ошибаетесь, тетушка Кэсси, ошибаетесь. Он завещал мне не деньги, а мебель… мебель и всякие ценные вещицы… чудеснейшую коллекцию. Я собственными глазами видела ее в Ментоне, где его навещала.

– Зря ты к нему ездила… Это не укладывается ни в какие моральные рамки, Сабина. Ты позабыла все, чему я тебя учила, пока ты была маленькая.

Но Сабина пропустила ее слова мимо ушей.

– Он просто обожал такие вещи и собирал свою коллекцию целых двадцать лет!

– Сомнительно, что она так уж дорого стоит… В карманах у Горация вечно свистел ветер… Он жил лишь на то, что мы ему высылали.

Сабина опять улыбнулась, на этот раз сардонически, ибо тетя Кэсси покорно шла в расставленную ловушку.

– Вы опять ошиблись, тетушка… Коллекция очень дорогая, и сейчас она стоит гораздо больше того, что он за нее заплатил, – ведь в ней есть редкости, которые нынче ни за какие деньги не достанешь. Он тщательно подходил к выбору, так что теперь собрание практически безупречно. – Сабина сделала паузу, придержав нож в ране. – Уж поверьте, коллекция на удивление ценная. Видите ли, мне все про нее известно, потому что каждую зиму мы с кузеном Горацием встречались в Риме. Я знала его гораздо лучше, чем вы все, вместе взятые. Он обладал прекрасным вкусом. Был, что называется, истинным знатоком.

Оливия безмолвно взирала на происходящее с веселым огоньком в глазах. Победа сама шла в руки Сабине, и Сабина осознавала это: сидела и наслаждалась каждой секундой, глядя, как тетку корежит от мысли о столь ценном наследии, ускользающем из семьи к дальней и враждебно настроенной родственнице. Такая катастрофа могла сравниться лишь с утратой навсегда погребенной на дне Атлантического океана жемчужно-бриллиантовой парюры Савины Пентланд. Сгинувшая в никуда собственность, которая могла бы стать частью семейного достояния.

Сабина неспешно открывала письмо… бумага зловеще шуршала под ее пальцами: негодница знала, что этот звук заставляет старуху содрогаться.

– Мне пришла таможенная квитанция, – сказала Сабина и подняла каждый из пяти листков по отдельности. – Пять целиком заполненных страниц… Полная стоимость – приблизительно семьдесят пять тысяч долларов… Конечно, можно и не платить, это же просто старье.

Тетя Кэсси охнула, как от внезапной боли, а Сабина продолжила:

– Гораций сам позаботился о перевозке коллекции в Америку… Отправил все, за исключением четырех или пяти громоздких вещей, которые остались в Ментоне. Пришло восемнадцать ящиков.

Она начала зачитывать список доставленного, вещь за вещью… Шкафы, комоды, стулья, люстры, столы, картины, бронзовые статуэтки, хрусталь, яшма… Длиннейшее перечисление предметов, которые Гораций Пентланд с любовной заботой знатока собирал в течение долгих лет ссылки; не выслушав и половины, тетушка Кэсси потеряла контроль над собой и перебила:

– По-моему, он был неблагодарным, отвратительным типом. Все должно было перейти моему дорогому брату, обеспечивавшему его долгие годы. Не могу вообразить, отчего он оставил нажитое такой дальней родственнице, как ты.

Сабина опять нырнула в конверт.

– Подождите, – сказала она. – Он сам все объяснил… в своем завещании. – Она открыла копию документа и, отыскав нужное место, зачитала: – «Моей родственнице, Сабине Кэллендер (миссис Кейн Кэллендер), проживающей на улице Тильзит в Париже во Франции и в Ньюпорте, штат Род-Айленд, достается вся моя коллекция мебели, гобеленов, ваз и прочих предметов в благодарность за доброту, которую она проявляла ко мне в течение многих лет, а также за ее сочувствие и веру в меня в то время, когда вся остальная семья обращалась со мной как с отщепенцем».

Тут тетя Кэсси опять не выдержала:

– А как к этому негодяю надо было относиться?! Неблагодарный! Всю свою мерзкую жизнь он жил на деньги Пентландов. – Она помолчала, переводя дыхание. – Я всегда повторяла моему дорогому брату, что две с половиной тысячи в год – это слишком много. Значит, вот как он потратил наши денежки: оскорбил тех, кто жалел его.

Сабина вернула бумаги в конверт, подняла голову и произнесла с ноткой металла в спокойном голосе:

– Я вам уже говорила, что на деньгах свет клином не сошелся, тетушка. Главная беда Пентландов… и большинства бостонцев… в том, что начинали они как лавочники и навсегда сохранили замашки мелких торговцев… особенно когда речь идет о деньгах. Вечно гордятся тем, что живут на доходы от доходов… Нет, Горацию Пентланду были нужны от вас вовсе не деньги, а лишь капелька вежливости, доброты, понимания. Уверена, за эти несчастные ежегодные две с половиной тысячи вы добились от него всего, что смогли. А ведь за то, что он держал рот на замке, вы должны были заплатить ему куда больше.

За этой тирадой последовало столь долгое и напряженное молчание, что Оливия посмотрела на Сабину с упреком: нельзя говорить в таком тоне с пожилым человеком. Тетушка потерпела полное поражение, причем не только от Сабины, но и от Горация Пентланда, прозорливо спланировавшего месть и ударившего после смерти в самое уязвимое место Пентландов.

Зеленые глаза Сабины победно сверкнули. Она отплатила тетке за каждую из длинного перечня детских обид… и она еще не закончила.

Оливия, устав наблюдать за всем этим, вдруг почувствовала жалость к пожилой женщине. И прервала затянувшуюся паузу, пригласив всех к обеденному столу; но на сей раз тетя Кэсси совершенно искренне отказалась, и Оливия решила не настаивать, понимая, как трудно будет несчастной смотреть на ухмыляющуюся Сабину, одновременно пытаясь успокоиться и придать лицу обычное выражение. Судя по всему, Кассандра Струтерс почувствовала себя сегодня утром совершенно вымотавшейся и старой. Неуемный, назойливый и любопытный дух испарился, знамя обвисло и уже не реяло на ветру.

Вдруг на аллее показалась старомодная пузатая машинка, все заднее сиденье которой занимали округлые формы мисс Пиви и четыре тявкающих пекинеса. Кружевная вуаль, без которой компаньонка не садилась в автомобиль, торчала, развеваясь, из дверцы. Тетя Кэсси поднялась, с показной приветливостью поцеловала Оливию, повернулась к Сабине и подытожила:

– Я вечно твердила моему дорогому брату, что две с половиной тысячи в год – это излишне щедро для Горация Пентланда.

Машинка упыхтела прочь, а Сабина, отложив конверт в сторону, сказала:

– Не то чтобы все это барахло от кузена Горация было мне нужно, но я уж позабочусь о том, чтобы ей оно не досталось. Если она им завладеет, бедный старик в гробу перевернется. К тому же тетка и не сообразит, куда все это приткнуть в доме, полном бахромы, салфеточек и сувенирчиков, оставшихся от дядюшки Неда. Разве что продаст и вложит деньги в надежный фонд.

– Ей, бедняжке, как видно, сильно нездоровится… – заметила Оливия. – Машина бы не приехала, если бы тетушка чувствовала себя хорошо. Она всю жизнь симулировала и вот теперь, заболев по-настоящему, боится умереть. Лишние волнения ей точно ни к чему.

На лице Сабины появилась привычная беспощадная усмешка.

– Надо же, когда пробил ее час, она вдруг потеряла веру в Небеса, которым всю жизнь возносила хвалу. – Женщины помолчали, а потом Сабина мрачно добавила: – Святому Петру она, пожалуй, не понравится.

Но темные глаза Оливии оставались грустны: она мучительно размышляла о бесплодности и тщете существования Кассандры Струтерс. Тетя Кэсси с ранних лет повернулась к жизни спиной и даже мужа выбрала себе под стать. Несчастливое, пустое бытие, скупое на удовольствия, скудное на воспоминания – и вот оно подходит к концу.

Опять заговорила Сабина:

– Я знаю, ты считаешь меня бессердечной, но ты не представляешь, насколько жестокой она была со мной… что она со мной вытворяла, пока я не выросла.

Ее голос чуть смягчился, но в нем зазвучала жалость к себе, а не к тетке. Как будто рядом с ними, прогнав только что витавшее здесь привидение Горация Пентланда, вдруг возник призрак чудаковатой, отверженной рыжеволосой девчушки. Духи прошлого продолжали толпиться в Пентланд-Хаусе и посреди жаркого августовского дня даже осмелились выбраться из него в прекрасный цветущий сад Оливии.

– Она отправила меня в мир, заразив ложными представлениями о нем, – продолжила Сабина. – И я верила, хотя я отнюдь не доверчива, в фальшивых богов и искренне полагала, что брак – это всего лишь коммерческая сделка между двумя молодыми людьми с капиталами. Она называла невежество невинностью, цитировала Библию и доморощенного философа Эмерсона… «дорогого мистера Эмерсона»… каждый раз, когда я задавала ей прямые и разумные вопросы… В итоге она взрастила во мне жажду фактов – суровых, без прикрас, как приятных, так и неприятных.

Металлический голос зазвенел от страсти и обрел непривычную красоту и тепло.

– Тебе ведь неизвестно, насколько сильно она в ответе за мои беды. Она… и такие, как она… уничтожили мои шансы на счастье, на довольство. Из-за нее я потеряла мужа… Что я могла предложить человеку, пришедшему из более старого и мудрого мира… мира, где на все смотрят прямо и честно, мира истины… человеку, который желал в женщине видеть женщину, а не застенчивую ледышку? Нет, мне вряд ли удастся простить ее. – Сабина помолчала, задумавшись. – И что бы она ни делала, какой бы жестокой ни была, какую бы чушь ни проповедовала, все происходило во имя долга и всегда «только ради твоей пользы, душенька».

Сабина горько улыбнулась… но внезапно ее как подменили и к ней вернулись привычная вальяжность и едва ли не отчаянная скука.

– Нет, милая моя, сразу всего и не рассказать… Слишком далеко в прошлое придется заходить. Мы все здесь прогнили… нет, не прогнили, скорее иссохли, в нас маловато крови, чтобы гнить… Корни уходят глубоко… Но я не стану утомлять тебя этим, обещаю.

Слушавшей ее Оливии хотелось сказать: «Ты не представляешь, сколько крови на самом деле в Пентландах… Ведь тебе неизвестно, что никакие они не Пентланды, а потомки Савины Дальгедо и Тоби Кейна… И даже не в этом дело… Это воздух, это сама земля Новой Англии изменили и иссушили их».

Но она не могла произнести подобное вслух, так как знала, что письма ни в коем случае не должны попасть в руки неразборчивой в средствах Сабины.

– Ты не утомишь меня, – спокойно заверила Оливия. – Совсем не утомишь. Я слишком хорошо все понимаю.

– Да ладно, мы и так испортили тебе день. – Сабина зажгла очередную сигарету и вдруг резко сменила тон: – И вот что, эта мебель мне не нужна. Мой дом в Париже ломится от таких вещей. Я понятия не имею, что мне с ней делать, однако не считаю себя вправе сломать или продать ее. Я хочу, чтобы она осталась в Пентланд-Хаусе… Горацию Пентланду понравилась бы идея передать все тебе и кузену Джону. К тому же будет повод выбросить викторианский хлам и кое-что жуткое из раннеамериканского. Впрочем, наверняка найдутся те, кто захочет купить этот ваш американский кошмар. И учти: все лучшее в особняке – лишь плохая подделка под настоящие вещи, собранные Горацием Пентландом, так что у вас появится возможность обзавестись подлинниками.

Оливия пыталась возражать, но Сабина была непреклонна:

– Я хочу этого. Окажи мне такую любезность… В конце концов, имущество Горация Пентланда должно храниться именно здесь, в Пентланд-Хаусе. Я оставлю пару-тройку вещичек для Терезы, но ты должна принять остальное и сделать так, чтоб тетушке Кэсси ничего, кроме завалящего медальона или табакерки, не перепало. Она ненавидела его живого. Будет неправильно, если ей перейдет что-то от него мертвого. К тому же новая мебель очень украсит ваш старый дом. Он всегда казался мне слишком просторным и холодным. Ему не помешает разжиться толикой элегантности и обрести немного шика. Род Пентландов всегда чурался роскоши… как и вся Новая Англия.