Чуть не в ту самую минуту, когда Оливия с Сабиной отправились в столовую, на вершине большого лысого холма, увенчанного городским кладбищем, показались фигурки Сибиллы и Жана. Им удалось ускользнуть от любопытной и навязчивой Терезы, и теперь они собирались устроить там пикник. Стоял ослепительно ясный день, и перед молодыми людьми открывался прекрасный вид, схожий с картой, простиравшейся на добрых тридцать миль. Поросшие травой солончаки с темными пятнами болот были исчерчены сетчатым узором из русел, ведущих к приливным бухточкам, куда по ночам из открытого моря приплывали юркие лодки с грузом виски и рома. Вдали, на бесконечной ленте белого пляжа, возвышались нагромождения порыжелых скал, а в аметистовом море пара рыбацких суденышек под белыми парусами шла по направлению к Глостеру[45]. Белые паруса, почти приникшие друг к другу, придавали величественному, но мрачноватому и немного пустынному пейзажу нотку дружелюбия и тепла.

Молодые люди на миг замерли на обрыве, любуясь открывшейся красотой. Хотя день выдался жаркий, высокий холм, стоящий в стороне от сырых низинных лугов, обдувался свежими ветрами, яростно атакующими с моря. Сибилла сняла шляпку и пристроила ее на траве, позволив бризу играть темными, успевшими спутаться волосами, обрамлявшими серьезное личико; тут Жан, поддавшись внезапному порыву, тихо взял ее за руку. Девушка не отняла ее и не двинулась с места; она ощущала сейчас лишь дикую прелесть раскинувшегося перед ними пейзажа и близость юноши. Привычная боязнь бед и одиночества развеялась; здесь, на высоком коричневом холме, с миром, лежащим под ногами, она чувствовала, что их лишь двое на белом свете… они первые и последние люди на всей земле. С ней происходило нечто поразительно прекрасное, настолько совершенное и находящееся вне ее самых смелых романтических мечтаний, что оно казалось нереальным.

С моря поднялась и пронеслась над ними, пронзительно крича, стая ослепительно-белых чаек, и Сибилла заметила:

– Надо бы поискать место для пикника.

Сабина поручила девушке показать Жану этот маленький уголок его собственной страны, и сегодня они поднялись к кладбищу посмотреть на округу сверху и почитать обглоданные временем надписи на надгробиях. Войдя за ограду, они почти сразу направились туда, где с давних пор хоронили иммигрантов по фамилии Пентланд, – на участок, практически целиком заполненный ровными рядами могил. Остановились около двух самых свежих, не успевших ничем порасти, и Сибилла принялась разбирать цветы, сорванные в саду Оливии, на два больших букета.

– Он покоится здесь, – сказала она, указывая на могильную плиту у своих ног. – А рядом Гораций Пентланд, родственник, которого я ни разу не видела. Он умер в Ментоне… Приходился моему деду двоюродным братом.

Жан помог Сибилле наполнить водой две вазы и поместить в них цветы. Закончив, она встала в полный рост, худенькая и очень прямая, и со вздохом произнесла:

– Жаль, что вы с ним не встретились. Тебе бы он понравился. У него всегда было хорошее настроение, он любил весь белый свет… Вот только родился очень слабым и потому в основном лежал в кровати или грелся в саду на солнышке.

Из глаз девушки закапали слезы, но причиной их была не смерть брата, а жалость к его краткому и скудному существованию; Жан, охваченный состраданием, опять взял ее руку в свою, но теперь уже не просто задержал в своей, а поцеловал – с необычной грацией иностранца, каковым он всегда казался, когда делал подобное.

Они успели хорошо узнать друг друга, гораздо лучше, чем в то колдовское утро на берегу речки; но у них случались мгновения, в которые любое слово грозило разрушить волшебство, возникшее между ними. Они молчали не из робости, а из благоговения перед тем, что происходит в их душах. Сейчас Жан мечтал лишь об одном: чтобы она вечно стояла рядом с ним на этом высоком безлюдном холме, нежно касаясь его ладони. В таком месте им не страшны любые несчастья и беды, являющиеся, как ему было известно, неизбежной частью жизни.

Они пошли по узкой тропинке между рядами выщербленных и растрескавшихся от времени надгробий, то и дело останавливаясь и читая полустершиеся, выцветшие эпитафии, все эти наполненные мощью библейские слова, выбитые на камнях суровыми первыми поселенцами, и улыбались, или грустили, или неожиданно для себя сентиментально вздыхали. Молодые люди шагали мимо рядов давно обратившихся в прах Сутерландов, Фезерстоунов, Кейнов, Мэннерингов и всех прочих представителей старых добрых новоанглийских фамилий, что нашли упокоение в этом уголке мира; наконец они достигли маленькой колонии могил с надписью «Милфорд» на каждом камне. Здесь не было новых памятников, ибо род давным-давно исчез с лица даремской земли.

Посреди участка Жан неожиданно остановился, склонившись над одним из надгробий.

– Милфорд… Милфорд… – повторял он. – Как странно. Мой прадед носил эту фамилию и родился где-то в здешних местах.

– Когда-то тут жило очень много Милфордов, но потом они пропали, и я не помню ни одного из них.

– Мой прадед был проповедником, – сказал Жан. – Конгрегационалистом[46]. Он увел свою паству на Средний Запад. Там они основали город, в котором родилась моя мать.

Сибилла призадумалась.

– Его звали Джозайя Милфорд? – спросила она.

– Да, именно так.

– Он родом из Дарема. После его ухода церковь постепенно захирела и умерла. Но здание все еще стоит… большое, белое, со шпилем, на Хай-стрит. Только сейчас там музей.

Жан засмеялся:

– Не такие уж мы, значит, и разные. Почти что родственники.

– Да, как-то раз, давным-давно, один из Пентландов взял в жены одну из Милфордов… лет сто назад, по-моему.

Это маленькое открытие сделало ее счастливой, возможно, потому, что Жан оказался вовсе не «чужаком», как наверняка назвали бы его в Пентланд-Хаусе. И ей станет легче сказать отцу: «Я хочу выйти замуж за Жана де Сиона. Знаешь, его предки жили в Дареме». Фамилия Милфорд непременно произведет впечатление на отца, сотворившего себе культ из имен; однако пока Жан еще не попросил ее руки. По какой-то причине он продолжал молчать, ни словом не упоминая о браке, и оттого ее счастье рядом с ним не было таким уж безоблачным.

– Как странно, – продолжил Жан, внезапно, как это бывает у мужчин, заинтересовавшись чем-то конкретным. – Некоторые из этих Милфордов должны быть моими прямыми предками, но я знать не знаю, кто именно.

– Когда мы спустимся с холма, я поведу тебя в молельный дом и покажу камень с надписью об отбытии отсюда преподобного Джозайи Милфорда и его паствы, – предложила девушка.

Она сказала это машинально, почти не думая, и вдруг почувствовала разочарование: неожиданное открытие разрушило волшебное настроение, которое еще недавно владело ими обоими.

Они нашли тенистое, поросшее травой местечко под искореженной дующими с моря ветрами старой вишней; спрятавшись там от августовского солнца, Сибилла извлекла из корзинки съестные припасы: цыпленка, разнообразные сэндвичи из поджаренного хлеба, фрукты. Пикник виделся им приключением, они словно бы оказались вдвоем на необитаемом острове, и это милое занятие подарило ей новое удовольствие, нечто вроде первобытного восторга от служения мужчине, который смотрит на тебя с искренней улыбкой обожания.

Когда Сибилла закончила хлопотать, Жан растянулся на траве рядом с ней и принялся за еду с аппетитом большого, здорового и физически усталого человека. Они ели молча, лишь изредка переговариваясь, и любовались луговыми солончаками и морем. Время от времени девушка ловила на себе любопытный взгляд его голубых глаз. Когда с обедом было покончено, Жан уселся по-турецки и закурил. А потом, не поворачиваясь к Сибилле, сказал:

– Чуть раньше, когда мы только-только забрались на холм, я взял тебя за руку, и ты не возразила.

– Нет, – быстро ответила девушка. Ее, испуганную и невероятно счастливую, начала бить легкая дрожь.

– Это потому… потому… – Он попытался подыскать нужное слово, а подыскав, сразу продолжил: – Потому что ты чувствуешь то же, что и я?

– Не знаю, – прошептала она в ответ и вдруг с изумлением ощутила, что сейчас разрыдается.

– Я хотел сказать… – тихо проговорил он, – …я чувствую, что мы созданы друг для друга… Мы идеальная пара.

– Да… Жан…

Он не стал ждать, пока она закончит. Ринулся очертя голову вперед, ошеломив ее мгновенной вспышкой мальчишеской страсти.

– Как бы я хотел, чтобы любые слова стали излишни. Они все портят… Они недостаточно хороши… Нет, попробуй понять меня, Сибилла. Иногда я бываю неприятным, нетерпеливым, эгоистичным… Прими меня таким. Я буду изо всех сил стараться исправиться. Я сделаю тебя счастливой… Я все для тебя сделаю. Мы можем сбежать куда угодно, в любой уголок земли… всегда вместе, не расставаясь ни на миг… будучи такими, как здесь, сейчас, на вершине этого холма.

Не дожидаясь ответа, он поцеловал ее с теплой нежностью, от которой ей опять захотелось плакать. Она принялась твердить:

– Я так счастлива, Жан… так счастлива. – Но затем одумалась и покраснела: – Мне надо тебе кое в чем признаться. Я боялась, что ты не вернешься… я думала о тебе с самой первой нашей встречи. Я мечтала о тебе всегда… с того самого первого дня в Париже.

Он лежал, уткнувшись лицом в ее колени, а она молча гладила его по густым рыжим волосам. Здесь, на кладбище, высоко над морским простором, они отдали себя на волю иллюзии, обычной для столь юных сердец… им мнилось, что все уже позади… что жизнь, счастливая и прекрасная, закончилась, а не только-только начиналась.

– Я хотела сказать, я всегда была с тобой… Жан. А когда ты сюда приехал и не зашел повидать меня… я решила сама пойти к тебе… я боялась, что ты опять исчезнешь. Да, я отринула гордость… опустилась до обмана… В то утро у реки… наша встреча не была случайной. Я все это время знала, что ты появишься там. Пряталась в кустах, ждала тебя!

– Это совершенно не важно. Я ведь тоже мечтал о тебе. – Но вдруг он нетерпеливо нахмурился: – Ты же никогда не изменишь своего отношения ко мне, правда? Кто бы что тебе ни рассказал… твое отношение ко мне останется неизменным… ведь так?

– Конечно, – подтвердила она. – Ничто в мире не изменит его. Я всегда буду такой, как сейчас.

– Значит, ты согласишься уехать со мной?

– Да… я готова к этому. Я хочу этого. Я с радостью уеду отсюда.

– Даже в Аргентину?

– Куда угодно… мне совершенно все равно.

– Мы сразу поженимся… еще до моего отъезда… а потом отправимся в Париж повидать мою маму. – Он резко сел, взбудораженный и чем-то обеспокоенный. – Она замечательная… красивая, добрая, очаровательная.

– Мне она очень понравилась… в тот день в Париже… Я никогда не видела такой удивительной женщины, милый мой Жан.

Но он, казалось, не слышал ее. Ветер начал стихать, полуденная жара раскаляла воздух, далеко-далеко в аметистовом море застыли рыбацкие лодки. Листья искореженной дикой вишни безвольно поникли, перестав шелестеть. Весь мир вокруг замер, затаив дыхание.

Жан повернулся к Сибилле и взял ее руки в свои:

– Мне надо кое-что рассказать тебе… Сибилла… и мои слова, наверное, могут тебя расстроить. Но ты не должна придавать этому значения… В конце концов, такие вещи случаются и… забываются.

Она перебила его:

– Если ты про женщин… то мне все равно. Я знаю, какой ты, Жан… Я теперь понимаю все-все… и мне безразлично…

– Нет… я хотел поговорить не о женщинах. Я хотел рассказать тебе про мою маму. – Он очень внимательно смотрел на девушку. – Понимаешь, мои родители никогда не были женаты. Старый добрый месье де Сион просто усыновил меня… Я не имею права носить его фамилию… так уж случилось. На самом деле меня зовут Джон Шейн… Да, родители не обвенчались, но это лишь звучит страшно. Моя мать… она истинная леди… она сама отказалась выходить замуж за моего отца, потому как… по ее словам… по ее словам, он был не тем, кем казался. Он молил ее стать его женой. Говорил, что его жизнь будет разрушена… но она не захотела… Не из-за своей слабости, а, наоборот, потому, что она сильная. Ты сама это поймешь, как только узнаешь ее поближе.

Сказанное Жаном могло бы глубоко задеть Сибиллу, если бы она уже не горела желанием бунтовать против всего окружающего мира, против предрассудков и непонимания, которые, как знала эта мудрая не по годам девочка, обязательно обрушатся на их союз. Поэтому в ее глазах мать Жана немедленно обрела героический ореол, став женщиной, которой хотелось подражать.

Сибилла наклонилась к Жану:

– Это не имеет никакого значения… совершенно никакого, милый… Такие вещи быстро забываются… Главное – это то, что перед нами открыто будущее. – Она посмотрела вдаль и добавила полушепотом: – К тому же у меня имеется секрет ужаснее твоего. – Она сжала его ладонь. – Изменит ли он твое мнение обо мне? Не захочется ли тебе от меня отказаться? Но возможно, ты его уже знаешь… Моя бабушка – сумасшедшая… Это произошло с ней давно… Она безумна почти всю свою жизнь.

Жан быстро поцеловал ее.

– Это тоже не имеет значения… Ничто не может заставить меня отказаться от тебя… ничто на свете.

– Жан, я такая счастливая… На душе так хорошо и спокойно… как будто ты меня спас… как будто поменял всю мою жизнь. Иногда мне бывает очень страшно…

И тут счастье затмила туча… туча, всегда висевшая над Пентланд-Хаусом.

– Сибилла, ты же не позволишь своему отцу разлучить нас… Я ему не нравлюсь… Это сразу видно.

– Конечно не позволю. – Она вдруг замерла. – Сейчас я скажу нечто кошмарное… Мне все равно, что будет говорить мой отец. Я не позволю ему командовать мной. Он испортил жизнь себе и моей маме… Мне его очень жалко… Он как будто слепой… суетится, мельтешит… Его волнуют какие-то совершенно неважные вопросы.

Они долго сидели молча. Сибилла закрыла глаза и прильнула к Жану, а потом вдруг услышала, как он негодующе прошептал:

– Треклятая Тереза!

Сибилла подняла глаза и на краю холма за полуразрушенными надгробиями увидела приземистую фигурку с сачком и заплечным мешочком с едой. Тереза застыла, широко расставив ноги, и, распахнув свои странные серые глаза, глядела на них с озорной усмешкой. За ней полукругом расположилась стайка чумазой польской ребятни, нанятой ловить насекомых. Тереза, конечно же, намеренно шпионила за парочкой, однако притворилась, будто наткнулась на беглецов абсолютно случайно.

– Скажем ей? – свирепо прошептал Жан.

– Нет… в Дареме нельзя ничем делиться.

Волшебство испарялось, Жан сердился. Поднявшись на ноги, он прокричал Терезе:

– Иди к своим жукам и оставь нас в покое!

Он знал, что Тереза, подобно своей матери, любит анализировать людей, мысленно препарируя их, словно насекомых.