Каждый раз, просыпаясь рано поутру и выезжая на рассвете вместе с Сибиллой к старому карьеру, чтобы встретиться там с О'Харой, Оливия чувствовала, насколько привлекает ее эта незамысловатая прогулка. В компании дочери и ирландца к ней возвращалась полузабытая молодость, наполняя ощущением силы, которой ей так долго не хватало. Как выяснилось, поездка верхом в утренней прохладе по росистой траве была чудесным способом начать день; она освежала, помогая отвлечься от времени, проведенного с людьми пожилыми: со свекром и Энсоном (вот кто был настоящим стариком!), а также с сумасшедшей из северного крыла и назойливой, как неугомонная муха, тетей Кэсси. И Оливия, не лишенная тайного тщеславия, вдруг начала приглядываться к себе в зеркалах и замечать заблестевшие глаза и посвежевшую кожу. Она решила, что похорошела и что амазонка придает ей романтический флер.

Не прошло мимо внимания Оливии и то, как во время конной прогулки спутник посматривает в ее сторону с любопытным огоньком в голубых глазах. Он ничего не говорил, ни жестом, ни словом не выдавая чувства, внезапно и открыто проявленного им в саду у Брук-Коттеджа. Оливия увидела (пусть и не сразу, в отличие от Сабины), насколько О'Хара умен и опасен. Это обнаруживалось не только в странном, едва не физическом, его действии на окружающих: очутившись рядом с ним, человек тут же ощущал его власть, – но и в том, что он обладал терпением и умел молчать. Опрометчивая и неловкая торопливость привела бы к тому, что все тотчас бы обрушилось и исчезло. Произошла бы сцена, закончившаяся его фиаско, и Оливия тогда, скорее всего, была бы для него потеряна – однако он ни разу не коснулся ее. Он просто всегда был рядом, непостижимым образом демонстрируя, что его чувства неизменны и он по-прежнему желает ее, как никого на земле. А для женщины, романтичной по натуре, но ни разу не испытавшей такой любви, нет ничего опаснее.

Однажды утром, ожидая у карьера, О'Хара увидел, что от Пентланд-Хауса через поля скачет только одна всадница. Поначалу ему подумалось, что это Сибилла, и на него тут же нахлынула волна отчаяния и прежней скуки. Но как только женщина приблизилась и он разглядел звездочку на лбу ее лошади, он понял, что это сама Оливия. Она была одна, хотя наверняка помнила все то, что он ей говорил, – и он увидел в этом знак чрезвычайной важности.

На сей раз ирландец не стал ждать или медленно ехать ей навстречу. Он нетерпеливо, как мальчишка, пустил коня галопом и помчался к ней по мокрой траве.

Она лучилась счастьем, но вместе с тем казалась робкой, и потому их общение поначалу было прохладным и несколько отстраненным. Оливия объяснила негромко:

– Сибиллы сегодня не будет. Она рано утром отправилась на рыбалку с Жаном де Сионом. Макрель идет по ручьям к морю.

Повисла странная, напряженная тишина, а потом О'Хара произнес:

– Хороший мальчик… этот де Сион.

Затем, героическим усилием преодолев робость, которую Оливия всегда внушала ему, он прошептал:

– Я рад, что ее нет. Я так долго мечтал остаться с вами наедине.

Она не стала притворно возмущаться его словами. Ее прямота и интеллигентность не допускали подобного кокетства, и это не могло не очаровывать. Он вдоволь насмотрелся разных женских штучек от дешевых жеманниц и давным-давно пресытился ими. К тому же она и сама хотела остаться наедине с ним и не сомневалась, что притворяться перед ним глупо: рано или поздно он все равно поймет правду. Они оба давно не были детьми и отдавали себе отчет в своих действиях, здраво оценивая риски; однако охватившее их возбуждение делало это приключение увлекательным и для нее, и для него.

Какое-то время они ехали молча и смотрели, как темные копыта лошадей сбивают с высоких трав и клевера росу и ее капли дождем льются вниз; затем тропа свернула с полей к березовой роще, и тогда О'Хара засмеялся и сказал:

– Даю пенни за ваши мысли.

Оливия с улыбкой ответила:

– Не продам их и за миллионы.

– Должно быть, они весьма ценны.

– Может, и так… но в любом случае они ценны лишь для меня и ни для кого другого.

– Прямо-таки ни для кого?..

– Да. Впрочем, вряд ли они кого-то заинтересуют. Не слишком они веселы.

Услышав это, О'Хара опять замолчал, и на лице его отразилось задумчивое разочарование. Спутница посмотрела на него и сказала:

– Не стоит дуться в такое-то утро.

– Я не дуюсь… Я всего лишь… размышляю.

Она рассмеялась:

– Даю пенни за ваши мысли.

Но он остался серьезен. И вдруг разразился потоком слов:

– Мои мысли тоже стоят миллион… даже больше… но с вами я ими поделюсь. Только с вами, ни с кем другим.

При звуке его голоса по телу Оливии пробежала волна безрассудного счастья. Ей подумалось: «Какая я молодая и смешная, как же мне хорошо».

А вслух она сказала:

– Пенни у меня сейчас нет, но не доверитесь ли вы мне в долг до завтра?

И тут он повернулся к ней. Вся его робость сгинула, уступив место раздражению, чуть не злости.

– Зачем вам их покупать? – спросил он. – Как будто вы не знаете, о чем они. Неужто вы позабыли, что я вам говорил в саду у Брук-Коттеджа?.. И с каждым днем в этих мыслях все больше истины… – Он заметил, что Оливия помрачнела, и добавил: – А что насчет вас?

– Вы же знаете – это совершенно невозможно.

– Невозможного не существует. Нет ничего невозможного! К тому же я сейчас не о препятствиях. О них потом… Я спрашиваю о ваших чувствах.

– Разве вы не видите, что симпатичны мне?.. Если бы это было не так, я бы не приехала сюда одна этим утром.

– Симпатичен… – грустно повторил он. – Но я не спрашивал о том, симпатичен я вам или нет! – Она молчала, и О'Хара с яростной настойчивостью продолжил: – Почему вы держите меня на расстоянии? Зачем всегда ставите меж нами преграду?

– Разве я так делаю? – непонимающе спросила она и ощутила боль.

– Вы холодная и далекая, даже если улыбаетесь.

– Это не нарочно… я ненавижу холодных людей.

Оливия не могла не заметить, что он вот-вот взорвется.

– Проклятье! Это все потому, что вы леди. Иногда мне хочется, чтобы вы были служанкой или поломойкой.

– Но разве тогда я осталась бы собой?

Он бросил на нее быстрый взгляд, словно хотел ответить грубостью, но все же смог сдержаться и поехал дальше в молчании. Оливия украдкой посмотрела на него: на фоне стены из зелени выделялась чуть склоненная темноволосая голова упрямца («Совсем как красивый бык», – подумалось ей), сейчас задумчивого и опечаленного; Оливию охватило странное чувство, памятное ей по ночи смерти Джека, когда она сидела и смотрела на затылок мужа, словно бы не видя его. «Почему мне кажется, что этот человек – почти незнакомец – ближе мне, чем когда-либо был Энсон? – удивлялась она. – Почему я говорю ему то, что никогда бы не сказала Энсону?» Внезапно ей стало очень жалко этого темноволосого мужчину. Он походил на маленького мальчика, напряженно пытающегося понять нечто, чего он не понимает; ей мучительно захотелось ласково погладить его по густым черным волосам.

О'Хара заговорил опять:

– Вы ничего обо мне не знаете. И иногда я думаю, что вам следовало бы знать все. – Он коротко взглянул на нее и спросил: – Вы готовы меня послушать… хотя бы недолго?

Она улыбнулась ему и поняла каким-то мистическим образом, что точно уловила его настроение. «Кажется, я становлюсь сентиментальной… безумно сентиментальной!» Но внутри у нее все радостно затрепетало, она успокоилась и купалась теперь в своем счастье. «Почему я не могу просто наслаждаться мгновением? Я и так всю жизнь себя ограничивала».

Заметив ее одобряющую улыбку, он принялся рассказывать, пока они ехали навстречу восходящему солнцу, о своем скромном происхождении и тяжелых временах на Индийской верфи, а она только кивала и подбадривала его: «Понимаю. У меня тоже было несчастливое детство», или: «Продолжайте, пожалуйста. Вы даже не представляете, насколько глубоко это меня трогает».

И О'Хара продолжал говорить о том, о чем и намеревался: о длинном шраме на своем виске, о пути к успеху; признавался он и в том, чего немного стыдился, – и слова его иногда отдавали горечью, характерной для людей, которые пробили себе дорогу сами, преодолев великие препятствия. В умном сложном человеке ей открылся наивный мальчик, и Оливия все поняла, как он и предвидел. То, насколько он в ней не ошибся, казалось чудом.

Отдавшись настроению, они уезжали все дальше и дальше; солнце поднималось в небе и разогревало воздух, их окутывали ароматы густых, темных зарослей и едкий запах высоких болотных папоротников… но вдруг Оливия взглянула на часы и заметила:

– Уже очень поздно. Кажется, я пропустила семейный завтрак.

На самом деле она имела в виду, что Энсон уже успел уехать в Бостон и что она этому несказанно рада, но нельзя же было произнести такое вслух.

Они попрощались у старого карьера, и Оливия направила лошадку к Пентланд-Хаусу, чувствуя, как удивительный эффект близости тает по мере отдаления от О'Хары, а жаркое августовское утро будто становится холодным. И когда на горизонте показался особняк из красного кирпича, прочно расположившийся среди древних вязов, Оливия подумала: «Нельзя мне больше так поступать. Я наделала глупостей». Но затем опять: «А почему, собственно, нельзя? Почему я должна лишать себя счастья? Никто не вправе требовать от меня подобных жертв».

Но она знала, что кое-кто все же имел на это право. Ее дочь. Сибилла. Нельзя матери повести себя глупо. И нельзя сделать ничего такого, что могло бы помешать тому, что происходит этим самым утром в маленькой рыбацкой лодке далеко за солончаками, где-то там, где утонула Савина Пентланд. Оливия прекрасно понимала, почему Сибилла предпочла рыбачить, а не кататься верхом; глядя на нее и на молодого де Сиона, трудно было ни о чем не догадаться. Мать не должна была вставать на пути этого другого чувства, более юного и свежего, более близкого к совершенству.

Оставив кобылку у низкой изгороди возле конюшни, она случайно подняла голову и увидела знакомую фигуру в линялом черном платье, стоящую в саду лицом к полям, словно все это время она смотрела туда, следя за ними. Оливия приблизилась, и тетушка Кэсси с встревоженным лицом шагнула ей навстречу и тихонько прошептала, будто остерегаясь чужих ушей:

– Оливия, милочка, я уж подумала, ты никогда не вернешься. Я тебя везде ищу.

Догадавшись по таинственности заявления, что стряслась очередная беда, Оливия ответила:

– Я каталась с О'Харой. Мы заехали слишком далеко, а жара не позволила гнать лошадей.

– Я знаю, я вас видела, – сказала тетя Кэсси. («Надо думать, видела, – усмехнулась про себя Оливия. – Разве ж от такой скрыться?») – Это опять она. Сегодня утром совсем разбуянилась, и мисс Иган спросила о тебе: только ты сможешь ее успокоить. Она несет какой-то бред про чердак и Сабину.

– Да, я знаю, о чем она. Сейчас же пойду к ней.

Тут появился ухмыляющийся Хиггинс с хитрым огоньком в умных глазах; он словно бы знал, что происходит, и хотел сказать: «Ага, так вы нынче утром прогуливались с О'Харой… одна… Ну, мэм, вы молодец. Надеюсь, это принесло вам счастье. Вам нужен такой мужчина».

Хиггинс взял у Оливии поводья и заметил:

– Какой у мистера О'Хары славный конь, мэм. Жаль, у нас в конюшне такого нету…

Она пробормотала что-то в ответ и, даже не выпив кофе, поспешила вверх по темным ступеням северного крыла. Пока она шла мимо ряда высоких окон, ее взгляд случайно упал на безупречно одетую Сабину, которая, держа над головой ярко-желтый кружевной зонтик, вальяжно шествовала по дороге по направлению к Пентланд-Хаусу, и на Оливию вновь нахлынуло странное предчувствие скорого приближения чего-то печального, возможно трагического. Не имеющее объяснения, оно быстро исчезло, скользнув по ее душе черной тенью. Оливия попыталась успокоиться: «Я сейчас подавлена, потому что час назад была слишком счастлива».

И тут же упрекнула себя: «Я совсем как тетя Кэсси: она любит такие оговорки. Надо бы поостеречься, а то стану настоящей женщиной из рода Пентландов… Поверю, что счастье всегда предвещает горе».

В последнее время случались минуты, когда, как казалось Оливии, что-то, витавшее в самом воздухе Пентланд-Хауса, – какая-то пыль, частички старого дома – медленно, неуловимо и неумолимо меняло ее.

Перед дверью Оливию встретила мисс Иган с вечно растянутым в улыбке ртом, и женщине подумалось, что так, наверное, улыбается сама Судьба.

– Старушка сейчас поспокойнее, – сообщила сиделка. – Мне помог Хиггинс, у нас получилось связать ее в кровати, чтоб она себя не поранила. Удивительно, сколько силы в ее хилом тельце.

Далее она поведала, что старая миссис Пентланд неустанно кричала и звала Сабину, умоляя разрешить им вместе пойти на чердак.

– Она настаивает, что потеряла там какую-то вещь, – сказала мисс Иган. – Скорее всего, она просто это придумала.

Оливия, помолчав, сказала решительно:

– Я сама пойду и поищу. Возможно, там и правда что-то есть, и, если мне удастся это найти, чары будут разрушены.

Она действительно с легкостью нашла их, почти сразу: лучи солнца проникали сквозь слуховые окошки и щели в крыше, и на чердаке было светло. Они лежали у нижнего конца стропила, эти старинные пожелтевшие письма, когда-то связанные вместе лиловой ленточкой, разорванной нетерпеливой рукой того, кто бросил и позабыл их здесь. Их вскрывали неаккуратно, в спешке, и ветхая бумага смялась и порвалась по краям. Чернила, некогда фиолетовые, приобрели грязно-коричневый оттенок.

Стоя среди разбросанных Сибиллой и Джеком после их последней игры в дочки-матери игрушек, Оливия просматривала каждое письмо по отдельности. Всего их было одиннадцать, а адресатом неизменно значилась миссис Дж. Пентланд из Пентланд-Хауса. Восемь писем пришли из Бостона, а на остальных трех марки отсутствовали, словно их принес посыльный или они лежали либо в букете, либо между страницами какой-то книги. Почерк был один и тот же: мужской, крупный, резкий, размашистый, будто человек привык писать стремительно и нетерпеливо.

Оливии мгновенно подумалось: «Это письма для миссис Дж. Пентланд, то есть миссис Джаред Пентланд. Энсон будет в восторге, ведь он так долго искал переписку между Савиной Пентланд и ее кузеном Тоби Кейном. Они нужны ему для завершения книги».

Но скоро Оливия сообразила, что есть в этих письмах нечто странное: то, как их спрятали, как их нашла и положила обратно ее свекровь… Наверное, старая миссис Пентланд отыскала их сорок лет назад, когда ей еще разрешалось свободно передвигаться по дому. Это могло произойти в один из дождливых дней – пока Энсон с Сабиной играли на чердаке в этом же углу с этими же игрушками и Сабина отказывалась называть грязную воду кларетом. Теперь свекровь вспомнила о своей давней находке, потому что Сабина вернулась и кто-то при старой леди упомянул ее имя, а оно оживило уже вроде бы стертые воспоминания.

Усевшись на ветхий поломанный сундук, Оливия с трепетом развернула первое письмо, стараясь не стряхнуть остатки фиолетового сургуча, прилипшего к краю страницы, и с возрастающим удивлением прочитала:

Carissima[44],

вчера вечером я прождал тебя до одиннадцати в гостевом домике, но, когда ты не пришла, я понял, что он не поехал в Салем, а остался в Пентланд-Хаусе вместе с тобой…

Оливия прервала чтение. Ее озарило… Негодяй Тоби Кейн был для Савины Пентланд больше чем кузеном; он был ее любовником, и поэтому она спрятала письма под стропила тогда еще недостроенного огромного чердака, видимо намереваясь вскоре их уничтожить. Но Савина утонула, не успев сделать задуманное, и письма лежали в тайнике до тех пор, пока их случайно не обнаружила жена Джона Пентланда; она тут же вернула их на прежнее место, а потом воспоминания об этом затерялись в запутанном лабиринте ее несчастного разума. Именно эти письма так настойчиво разыскивал Энсон.

Однако Оливия понимала, что Энсон никогда не включит их в свою книгу, ибо не в его правилах выставлять на всеобщее обозрение семейный скандал, даже если он случился давным-давно, чуть не век назад, завершился трагически и успел преобразиться в чисто романтическую историю. Конечно, любовный роман между столь блистательным созданием, как Савина Пентланд, и таким проходимцем, как Тоби Кейн, смотрелся бы странно в книге под названием «Семья Пентланд и колония Массачусетского залива». Наверное, лучше вообще умолчать о письмах. Все равно Энсон найдет способ свести их ценность на нет, принеся правду в жертву божкам Респектабельности и Притворства.

Оливия сунула тоненькую стопку в карман, спустилась по темной лестнице и прошла в северное крыло, где мисс Иган встретила ее нетерпеливым вопросом:

– Ну что, вы ничего не нашли?

– Нет, ничего такого, что ее заинтересует.

– И что ей только в голову не приходит! – отозвалась мисс Иган и посмотрела на Оливию так, словно сомневалась в ее словах.

Оливия не стала сразу спускаться вниз. Вместо этого она прошла к себе в комнату, приняла ванну и, сев в кресло у открытого окна, приготовилась внимательно читать письма. Из сада до нее долетали голоса: один – металлический и непреклонный, другой – нервный, тонкий, срывающийся на крик; это разговаривали Сабина и тетя Кэсси, едко подначивая друг друга и пытаясь одержать верх над противницей. Прислушавшись, Оливия решила, что немного устала этим утром от них обеих, и попутно, удивившись, отметила, насколько похожи эти две вроде бы разные женщины. Странная парочка: ненавидят друг дружку, но с одинаковым упорством лезут в ее жизнь.

Ни на одном из писем не оказалось даты, поэтому Оливия приступила к чтению в том порядке, в котором они лежали на чердаке, начав с того же самого первого письма:

Carissima,

вчера вечером я прождал тебя до одиннадцати в гостевом домике, но, когда ты не пришла, я понял, что он не поехал в Салем, а остался в Пентланд-Хаусе вместе с тобой…

Затем:

Для меня невыносима сама мысль о том, что он рядом с тобой и даже иногда тобой овладевает. Я представляю, как он сидит в гостиной, смотрит на тебя – пожирает глазами и притворяется, что он выше соблазнов плоти. Плоть! Плоть! Мы с тобой, дорогая моя, познали всю ее прелесть. Иногда я кажусь себе трусом, раз не решился сразу его убить.

Ради бога, избавься от него как-нибудь нынче вечером. Я не вынесу еще одной ночи, напрасно ожидая тебя в темном мрачном домишке. Я умираю, сидя там и зная, что каждую минуту, каждую секунду могут раздаться твои шаги. Будь милосердна ко мне. Выпроводи его куда-нибудь.

Я не притрагивался к спиртному с тех пор, как мы виделись в последний раз. Ты мной довольна?

Посылаю тебе через служанку Ханну эту записку в книге. Ханна дождется твоего ответа.

Оливия читала медленно, то и дело перечитывая фразы, написанные неразборчивым, нетерпеливым, страстным почерком; тем временем голоса внизу – один уже злобный и возбужденный, а второй все такой же металлический, твердый и равнодушный – начали отдаляться, пока совсем не смолкли, и Оливия смогла наконец обратить внимание на собственные ощущения: что-то смутное и неясное заставляло ее тело гореть. Словно в выцветших коричневых строчках тлел давний пожар, так и не уснувший за долгие годы и который можно было погасить, только если сжечь дотла сами письма.

Перед ней – слово за словом, строка за строкой, страница за страницей – воскресала легенда, и вот уже Оливия со всей ясностью увидела перед собой трех главных героев: они будто бы вовсе не умерли, а до сих пор жили в старом доме, возможно даже в этой самой комнате, где она сидела сейчас… в спальне, некогда принадлежавшей Савине Пентланд.

Она увидела ее мужа, Джареда Пентланда, не оставившего после себя портрета, ибо он ни за что не согласился бы тратиться на подобную дорогую безделицу, и тем не менее она представила его себе – хитрого, проницательного, набожного, скупого и уравновешенного, – кроме тех случаев, когда его выводила из равновесия необычная мрачная страсть к жене. Рядом с ним стояла сама Савина Пентланд, словно сошедшая с картины кисти Энгра, – темноволосая, чувственная, отчаянная женщина с колдовскими глазами, способная с легкостью стереть в порошок такого, как ее муж. Оливии даже удалось в деталях вообразить автора пылких писем – негодяя с внешностью героя-любовника, темноволосого и смуглого, как его двоюродная сестра Савина, любителя выпивки и азартных игр. Но отчетливее всего Оливия представляла откровенную, бесстыдную и жгучую страсть, которая не могла укорениться на каменистой почве Новой Англии, лежащей за окнами Пентланд-Хауса. Человек, искренне прославляющий плоть! Транжира! Соблазнитель! И все же мужчина, способный разжечь великолепный огонь, языки которого до сих пор взметаются над пожелтевшими страницами и обжигают Оливию. Она впервые задумалась над тем, что в столь горячей страсти есть нечто героическое, благородное и прекрасное. На какое-то мгновение ей даже показалось, что она святотатствует, читая эти письма.

Однако письма свидетельствовали и о том, что для Джареда Пентланда его восхитительная жена была лишь красивой вещью, выгодным вложением, дающим ему чувственное наслаждение. Она украшала собой особняк и радовала гостей за обеденным столом. (Это было то, что Сабина называла «чувством собственности у низов среднего класса».) Наверное, он любил и ненавидел Савину одновременно, как Хиггинс любит и в то же время ненавидит красивую рыжую кобылку. Гордился ею, но и ненавидел ее за то, что она овладела его душой настолько, что выставляла его дураком. Эта история бросала тень на семью… на весь род Пентландов. В письмах то и дело упоминались кузены, дяди, тети, их подозрения и попытки вмешаться.

«Значит, это началось уже тогда», – подумала Оливия.

Из писем Оливия узнала, что страсть вспыхнула в Риме, когда Савина Пентланд позировала Энгру для портрета. Тоби Кейн был там с ней, и через некоторое время она переехала к нему; вернувшись в Дарем (в не так давно отстроенный особняк, самый большой на то время во всей Новой Англии), они начали встречаться в гостевом домике – в Брук-Коттедже, который Оливия и сейчас видела из своего окна, в том самом Брук-Коттедже, что потом купил дед Сабины. За долгие годы здание успело изветшать, и О'Хара отремонтировал его со всем присущим ему размахом, немного перестаравшись с яркостью и броскостью. Короче говоря, это была очень сложная и запутанная история, начавшаяся давным-давно и затрагивающая всех и каждого в Дареме.

«Жизнь в Пентланд-Хаусе уходит корнями глубоко-глубоко в прошлое, – думала Оливия. – Но новых сильных ветвей и отростков она так и не дала».

Наконец она добралась до последнего письма, хранившего среди своих строк ужасное откровение:

Если бы ты знала, как я был счастлив прочитать, что ребенок безусловно наш с тобой – только наш, без малейших сомнений! Малыш принадлежит нам… нам одним! Твой муж к этому совершенно непричастен. Если бы наше молчание не делало твое положение прочным и безопасным, я бы умер от одной мысли о том, что это его дитя. Это меня терзает, но я стойко вынесу все, лишь бы ты оставалась вне всяких подозрений.

Медленно, вдумчиво, не веря собственным глазам, Оливия несколько раз перечитала этот отрывок, а затем крепко обхватила руками голову, словно очутившись на грани обморока или сумасшествия.

Она попыталась размышлять здраво: «Насколько мне известно, у Савины Пентланд был только один ребенок… всего лишь один. Наверное, это его она родила от Тоби Кейна».

Тут не могло быть никаких сомнений. Письмо служило доказательством. Родителями малыша являлись Тоби Кейн и женщина, которую до замужества звали Савина Дальгедо. Род Пентландов пресекся уже тогда, и среди носителей фамилии не осталось ни одного настоящего Пентланда… ни единого.

Все они были потомками Савины и ее любовника (кроме, пожалуй, давным-давно переженившихся между собой местных аристократов, пытающихся сохранить кровь Пентландов при каждом заключении брака). Перестав быть Пентландами по крови, они, однако, оставались истинными Пентландами по поведению, по взглядам, по соблюдаемым традициям. Оливия с ужасом осознала, насколько сильным бывает влияние среды: в здешнем воздухе словно витало колдовское заклятие, создавшее весь этот сонм предрассудков, обычаев, амбиций, мелочных тревог. Окружающий мир оказался настолько упорядочен и силен, что сумел сотворить Пентландов из таких людей, как Энсон, тетя Кэсси и даже ее свекор. Этот мир делал Пентландов из тех, кто вовсе не был Пентландом. Оливия явственно ощутила подавляющую, наводящую ужас мощь, что таилась в стенах старого особняка. Пустив корни, она заполонила собою даже пейзаж, раскинувшийся за окнами комнаты.

Оливия все думала и думала об этом – и вдруг чуть ли не истерически расхохоталась, потому что вспомнила собственного мужа… Энсон вкладывал всю душу в титанический труд по прославлению рода – «Семья Пентланд и колония Массачусетского залива».

Изумление постепенно начало отступать, и женщине подумалось, что пожелтевшие письма – это что-то вроде адской машины, способной потрясти и разрушить целую вселенную. И что же ей теперь с ними делать? Письма являли собой поразительный символ силы, всегда находящей способ победить, – либо напрямую, уничтожив физически, как в случае Савины Пентланд и ее любовника, либо мстя одновременно и телу, и душе, как в случае несчастной интриганки тетушки Кэсси, любящей влезать не в свои дела. А ведь есть еще темная тайна Горация Пентланда, и безумная старуха в северном крыле, и даже неожиданные жуткие запои Джона Пентланда, превращающие этого благородного человека едва ли не в зверя.

Всю длинную галерею предков словно залил ослепительный свет. Оливия поняла, что книга «Семья Пентланд и колония Массачусетского залива» будет иметь ценность лишь в том случае, если без утайки рассказать в ней о противостоянии двух сил – той, что олицетворял пьяница и мерзавец Тоби Кейн, и той, что окружала Оливию и медленно давила на нее, стремясь слепить по привычному образцу. Это сражение, в котором столкнулись те, кто выбрал удовольствие жить здесь и сейчас, и те, кто с надеждой грезил о будущей славе, началось очень давно.

Оливия представила, как Энсон сейчас пишет в своей книге: «Современной представительницей рода является Кассандра Пентланд Струтерс (миссис Эдвард Кейн Струтерс), вдова, истая прихожанка епископальной церкви и благотворительница. Зиму она проводит в Бостоне, а лето в своем особняке близ Дарема на земле, вырванной у пустошей первым Пентландом, знаменитым родоначальником американской ветви семейства Пентланд».

Да, Энсон именно так все и сделает. Именно так опишет старуху, сидящую сейчас внизу и ожидающую, когда к ней наконец-то спустится Оливия и даст повод для сплетен о какой-нибудь новой катастрофе… эту девственницу, разрушившую жизнь собственного мужа и уже почти тридцать лет держащую в плену полоумную бедняжку мисс Пиви.

Шум голосов опять затих, и Оливия, выглянув в окно, поняла, что на сей раз победу одержала тетя Кэсси. Она стояла в саду и смотрела на дорогу с тем враждебным выражением, какое появлялось на ее лице, когда она думала, что ее никто не видит. Вдалеке по тенистой вязовой аллее неспешно двигалась фигурка Сабины, направлявшейся в Брук-Коттедж. Сабина тоже в какой-то мере являлась членом семьи; она воспитывалась в сильных традициях, делающих Пентландами тех, кто Пентландом не был. Возможно, подумала Оливия, разгадка беспокойного и несчастливого существования Сабины кроется в том же темном противостоянии. Возможно, если повнимательнее изучить длинную семейную историю, удастся найти причины нелюбви Сабины к мирку Дарема и понять, что заставило ее вернуться к людям, которых она ненавидит с горчайшей, чуть не фанатичной страстью, ненавидит всеми фибрами своей души. Этой женщине была присуща немалая доля холодной жестокости.

Услышав, как Оливия спускается по лестнице в сад, тетушка Кэсси отвернулась от дороги и поспешила ей навстречу, будто ожидая чего-то.

– Как там наша бедняжечка? – вскричала она.

– Успокоилась… уснула, – ответила Оливия. – Все прошло.

Ожидание на лице старухи сменилось разочарованием. Глубоко вздохнув, она сказала:

– Ох, это будет продолжаться вечно. Я успею воссоединиться с дорогим мистером Струтерсом, а она останется жить.

– Больные всегда таковы, – ответила Оливия, лишь бы не молчать. – Они так о себе пекутся. – И тут же подумала: «Вот и я вступила в семейную игру: притворяюсь, что она не сумасшедшая, а просто болеет».

Оливия не держала зла на навязчивую пожилую даму, ей даже иногда казалось, что она питает к тете Кэсси некую привязанность, какую обычно испытывают к домашним питомцам или к привычным предметам мебели. В эту секунду тетя Кэсси, далекий силуэт Сабины, солнечный сад, полный цветов… все показалось Оливии мелодраматичным и нереальным, как и ее жизнь в особняке среди Пентландов, произошедших от Савины и Тоби Кейна. И ей так и не удалось сосредоточиться на бормотании тети Кэсси.

А та никак не желала умолкать:

– По-моему, вы тут все слишком увлеклись этим О'Харой.

(«На что она намекает?») Но вслух Оливия сказала:

– Почему бы и нет? Он приятный, умный… в некотором роде выдающийся.

– Да, – согласилась тетя. – Я говорила о нем с Сабиной и пришла к выводу, что, вероятно, ошибалась на его счет. Она полагает, что он умен и у него блестящее будущее. – Повисла пауза, а потом тетушка добавила как бы невзначай: – Но что там у него за прошлое? Откуда он, из какой семьи?

– Я все про него знаю. Он мне сам рассказал. Потому я и припозднилась сегодня утром.

Тетя Кэсси помолчала, будто обдумывая нечто важное, и наконец произнесла:

– Меня волнует, не слишком ли много времени вы проводите вместе. У него дурная репутация… касательно его отношений с женщинами… По крайней мере мне так говорили.

Оливия рассмеялась:

– Тетя Кэсси, я уже давно взрослая. И могу присмотреть за собой.

– Да… знаю. – На лице миссис Струтерс расцвела обезоруживающая улыбка христианского смирения. – Не хочу, чтобы ты считала меня навязчивой, Оливия. Меньше всего на свете я хочу влезать в это. Но я забочусь о твоем благополучии. Конечно, у вас с ним все безобидно. Зная тебя, никто и подумать не может иначе, радость моя. Однако люди любят сплетничать. Лет восемь назад был какой-то скандал… скандал в гостинице! – Слова «скандал в гостинице» дались миссис Струтерс с трудом. Они точно обжигали ей губы.

– Да, вполне возможно. Многие мужчины… увлеченные политикой… бывают замешаны в скандалах. Это часть их бизнеса.

Оливию изумило проявленное тетушкой настойчивое усердие: ей наверняка пришлось приложить немало усилий, чтобы выяснить порочащие подробности чужого прошлого. Но она не сомневалась, что правда в сказанном Кассандрой Струтерс все-таки была. Тетя Кэсси не имела привычки намеренно обманывать; ее намеки и околичности всегда содержали в себе зерно истины, пусть порой оно и оказывалось очень мелким и настолько глубоко зарытым под преувеличениями, что извлечь его на свет было почти невозможно. К тому же подобное обвинение соответствовало натуре О'Хары. От такого мужчины вряд ли можно ожидать сдержанности а-ля Энсон в отношениях с дамами.

– Я просто объясняю тебе, что станут говорить люди, – настаивала тетушка.

– По-моему, не стоит слушать чужие пересуды…

Тетя Кэсси вдруг принялась рвать цветы с клумбы для букета.

– Ох, не о тебе я пекусь, Оливия, душенька моя. Иногда стоит подумать и о других… о Терезе, Сибилле, Энсоне, о самой фамилии Пентландов. Никто и никогда в семье не позволял запятнать себя подозрениями подобного рода… никогда.

Невозможно было поверить (по мнению Оливии), что кто-то вообще мог заявить такое, тем более здесь, в Дареме! Ей захотелось спросить: «А как же ваш брат и миссис Соумс?» Да еще эти письма, запертые сейчас в ящике стола наверху…

В дверях показался Питерс и пригласил женщин к столу. Оливия сказала гостье:

– Вы, конечно, пообедаете у нас.

– Нет, мне пора. К тому же меня здесь не ждали.

И Оливии пришлось опять сыграть в старинную игру, в которую она играла далеко не первый год: надо было уговорить тетушку остаться на обед.

– При чем здесь ожидание? Поставят на стол еще одну тарелку, вот и все.

И далее она прошлась по длинному списку аргументов, которые давным-давно выучила наизусть. Наконец тетя Кэсси сдалась – естественно, с таким видом, будто больше не может переносить уговоры, и Оливия обратилась к Питерсу, тоже годами исполнявшему свою роль:

– Поставьте, пожалуйста, еще один прибор для миссис Струтерс.

Все равно старуху было бы не прогнать. Обеды вне дома экономили деньги и усилия, хотя они с мисс Пиви и клевали как птички, по крайней мере при посторонних; да и самой миссис Струтерс не терпелось кое-что обсудить в Пентланд-Хаусе, имелись у нее кое-какие планы… Короче говоря, старуху не уволок бы прочь и табун диких лошадей.

Женщины вошли в дом, и тетя Кэсси, все еще держа в руках сорванные цветы, как бы невзначай заметила:

– По пути сюда мне навстречу попался сын Мэннерингов, и я пригласила его к вам нынче вечером. Подумала, ты не станешь возражать. Сама знаешь, как он увлечен Сибиллой.

– Конечно не стану, – ответила Оливия. – Мне все равно. Боюсь только, Сибилле он не особо интересен.