Все это началось почти год назад, когда Париж праздновал День перемирия[43]. Утром Сибилла отправилась вместе с Сабиной и Терезой возложить венок к огню у Триумфальной арки (ибо война была одной из вещей, которую Сабина по неясной причине выбрала поводом для демонстрации чувств). Вернувшись, Сибилла заигралась в саду с собаками, которых ей так и не разрешили держать в школе в Сен-Клу, а когда прошла в дом, то обнаружила там гостей: некую мадам де Сион – очаровательную даму лет пятидесяти, заглянувшую к подруге на ланч, и ее сына, юношу двадцати четырех лет, высокого, худощавого, с рыжими волосами, темно-голубыми глазами и глубоким приятным голосом. В честь праздника на нем был черный с серебром мундир кирасира, а ходил он, чуть прихрамывая: сказывалось старое ранение. Почти сразу (Сибилла вспоминала об этом всегда, стоило ей подумать о нем) молодой человек начал смотреть на нее с откровенным обожанием, и она, не испытывавшая подобного ранее, вся затрепетала от удовольствия.

Голова у нее кружилась то ли от вида военной формы, то ли от самой торжественной атмосферы: гремели духовые оркестры, отовсюду доносились звуки Марсельезы и патриотических песен, по улицам маршировали солдаты, перед Аркой горел огонь… Вокруг дышал сам Париж, и она страстно любила его дыхание. И все это внезапно и мгновенно воплотилось в странном юноше, глядящем на нее полными восхищения глазами.

Что-то ей подсказывало, что она влюбилась именно в тот момент, когда стояла посреди гостиной Сабины и знакомилась с Лили де Сион. Чувство достигло апогея чуть позже: поднявшись из-за стола, она опять вышла в сад, но уже в его компании, пообещав показать ему собак, а потом смотрела, как он ласково треплет за уши добермана по кличке Плут и тихонько нашептывает ему добрые слова, и понимала, что он не меньше ее любит животных. Молодой человек вел себя очень дружелюбно, был, при своем немалом росте, весьма изящен, и они могли с легкостью говорить обо всем, словно дружили целую вечность.

А через несколько дней, даже не сделав попытки повидаться с ней перед отплытием, он отправился в Аргентину изучать фермерское дело и тонкости разведения крупного рогатого скота, потому что мечтал когда-нибудь обзавестись ранчо. Сибилле остались лишь прекрасные воспоминания, день ото дня становившиеся все ярче: ее романтическая натура восставала против научного подхода Терезы к выбору отца будущих детей. Со временем Сибилла начала подсознательно сравнивать его со сложившимся в ее воображении образом прочих мужчин, обращая внимание буквально на все: на разворот плеч, на кисти рук и жесты, на тембр голоса. Она не шутила, когда говорила матери: «Я-то знаю, какой муж мне нужен. Точно знаю». Сама того не понимая, она мечтала о ком-то похожем на Жана де Сиона… о мужчине очаровательном, романтичном и немного диком.

Сибилла не забывала его, хотя порой в школе в Сен-Клу ей и казалось, что им никогда не суждено увидеться вновь; тогда девушка впадала в сладкое оцепенение безнадежной меланхолии, искренне считая, что над ее судьбой навис рок, и исписывала страницы дневника длинными высокопарными размышлениями, а потом прятала заветную тетрадь под матрас. Надежды бесповоротно таяли, а романтическая аура вокруг предмета воздыхания сгущалась и играла все новыми красками. Сибилла стала такой бледной, что мадемуазель Верней принялась пичкать воспитанницу лекарствами, а Тереза вдруг обвинила подругу в том, что та влюбилась, и Сибилле пришлось путано, добавляя в голос нотки сентиментальной таинственности, отрицать это.

Когда девушка вернулась в Пентланд-Хаус (вернулась по просьбе матери, беспокоившейся о здоровье Джека), образ немного померк: было очень сложно поверить, даже дав волю воображению, что их встреча когда-либо повторится. Страсть стала действительно безнадежной, Сибилла приготовилась забыть де Сиона и, будучи девушкой мудрой, заставила себя привыкать к мысли о браке с одним из «ручных» юношей, давно знакомых ее родне и оттого гораздо более подходящих. Она внимательно приглядывалась к воздыхателям, противопоставляя им все тот же образ рыжеволосого мужчины в черном с серебром мундире, и рядом с ним они – включая довольно симпатичного блондина Мэннеринга – казались мальчишками, непослушными и раза в два менее мудрыми и опытными, чем сама Сибилла. В глубине души она давно и всерьез пыталась примириться с мыслью о приемлемой партии, обычной для Дарема, где одобрение брачного союза напрямую зависело от благосостояния жениха и его «правильности» в глазах семейства.

Для Сибиллы ее тайные терзания обрели трагические черты неудавшейся любви. Она представляла, как в старости поведает свою историю внукам. Ведь за кого бы она ни вышла, она всегда будет думать о Жане де Сионе. Таковы извечные нелепые иллюзии юности, не лишенные, впрочем, толики печальной правды.

И вдруг пришло известие о его скором приезде в Брук-Коттедж. Сибилла по-прежнему хранила свой секрет, что не помешало матери и Сабине догадаться о ее надеждах. Она сама выдала эту тайну в ночь смерти Джека, когда с внезапным блеском в глазах сказала: «Это Жан де Сион… Я и забыла, что он приезжает сегодня». Свет, зажегшийся в ее взгляде, не ускользнул от внимания Оливии, ибо было в нем нечто неизбывное.

А тем временем в Брук-Коттедже Жан де Сион, расстроенный проволочкой, вызванной похоронами и необходимостью соблюдать траур в Пентланд-Хаусе, дулся и раздражал всех, кроме Сабины, которую развлекали подобные зрелища. Привыкнув идти напролом ко всему, что его привлекает (совсем как в семнадцать лет, когда он записался во французскую армию, или девять месяцев назад, когда он ринулся в Аргентину), Жан де Сион не стеснялся проявлять недовольство и проводил дни на свежем воздухе, катаясь на лодке по реке или в одиночестве купаясь в море и загорая на бескрайнем белом пляже. Он то и дело ссорился с Терезой, которую знал с самого детства, и искренне, хотя и безуспешно старался быть любезным с посмеивающейся Сабиной.

К тому времени Сабина уже знала, что причиной его визита в Дарем являются отнюдь не они с Терезой. И теперь оценила собственную мудрость, подсказавшую ей вставить в приглашение (руководствуясь своим планом) следующую фразу: «По соседству живет Сибилла Пентланд. Возможно, ты ее помнишь. Она обедала с нами в прошлый День перемирия».

Сабина видела, как старательно Жан строит из себя светского льва, умеющего скрывать свои секреты. Он словно бы невзначай расспрашивал про Сибиллу Пентланд, но вопросы его были откровенно искусственными, а как-то он даже рискнул поинтересоваться, сколько продлится траур в Пентланд-Хаусе и нравится ли мисс Пентланд кто-нибудь из даремских молодых людей. Не будь он столь очарователен и нетерпелив, Сабина бы до смерти от него устала.

Молодой человек боялся лишь одного… что девушка могла каким-то образом перемениться, что на самом-то деле она не настолько прекрасна, как начало ему казаться после восьми месяцев разлуки. У Жана уже имелся кое-какой опыт (Сабина подозревала, что в действительности он умчался в Аргентину, спасаясь от неких неприятностей в Париже), и он прекрасно знал, как часто ожидания оборачиваются ужасным разочарованием. Возможно, когда он получше разглядит Сибиллу, очарование поблекнет. А возможно, она вообще забыла про его, Жана де Сиона, существование. Однако пока, после восьми месяцев грез и размышлений, Сибилла представлялась ему самой желанной женщиной на свете.

Дарем показался Жану другим миром, пожалуй, даже более свежим и оригинальным, чем бескрайние зеленые равнины, с которых он явился сюда. Он быстро понял, что местные любят говорить о том, насколько Дарем и Бостон похожи на Англию, но отнесся к этому спокойно, попросту посчитав их забавными снобами, – ведь эти земли Англию, по его мнению, совершенно не напоминали: кое-где Бостон с Даремом выглядели старинными, но без британского богатства и изящества. Они вроде бы должны были смотреться романтичными, однако же не смотрелись, а смахивали скорее на картинки из школьного учебника истории. Они были сухими… sec, думал он, предпочитая французское слово, передающее смысл одним своим звучанием.

Впрочем, его больше занимало не сходство этих мест с Англией, а отличие от нее: мрачная дикость сельских пейзажей, маленькие колонии таких чужеродных и своеобычных людей, как чехи или поляки… Все это еще ярче оттеняло несуразицу картины в целом.

С собственной страной он знакомился тщательно и энергично и вбирал в себя окружающее с особой проницательностью, свойственной чувствительной к цветам, звукам и запахам натуре.

Жан признавался Сабине:

– Понимаете, самое-то смешное в том, что я действительно чувствую себя здесь как дома. Что-то подсказывает мне, что Америка в моей крови… Нет, не Дарем, а скорее Нью-Йорк или какой-то из больших «ревущих» городов, попадавшихся мне по пути сюда.

Он говорил по-английски легко и естественно, однако не с американским, а с отрывистым британским акцентом, комкая слова и вкрапляя в разговор французские интонации. Его голос звучал богаче и глубже, чем у жителей Новой Англии, и он растягивал «р», называя Чарльз-стрит Чаррльз-стррит, а священный Гарвард – Гаррваррдом.

Юношу необыкновенно впечатлил Нью-Йорк, превзошедший все его ожидания и рассказы знакомых: он был поражен невероятной мощью и варварским блеском города, а также внушительным разнообразием языков и людей. Впрочем, Сабина, предав свою малую родину, сразу объяснила ему, что настоящая Америка – это именно Нью-Йорк, а не Дарем, в котором он будет жить.

Когда Жан говорил с Сабиной о Нью-Йорке, от возбуждения и восторга его голос звучал громче обыкновенного, выдавая в нем человека, остро ощущающего жизнь. Он даже уверил ее, что уехал из Европы не для того, чтобы туда вернуться.

– Европа уже старушка, – сказал он, – и даже если тебя там воспитали, как, к примеру, меня, то возвращаться обратно резона нет. В какой-то мере она мертва… если сравнивать с обеими Америками, конечно. Меня интересует будущее, а не прошлое. Я хочу быть там, где все бурлит… в центре бытия.

Если Жан не стучал самозабвенно по клавишам пианино, не болтал с Сабиной и не кружил возле Терезы с ее лягушками и насекомыми в лаборатории, которую она устроила на застекленной веранде, то он в состоянии подавленного возбуждения мерил шагами сад, вновь и вновь размышляя о своих проблемах, связанных с планами на жизнь в этой кипучей стране. Ему было двадцать пять лет, и встреча с ней стала захватывающим опытом. Он начинал понимать молодых американцев, случайно виденных им в Европе (например, своего родственника Фергюса Толливера, погибшего потом на войне): они всегда казались такими живыми, наполненными безрассудным духом авантюризма… ничто в усталом старом мире не могло противостоять им, ибо на их стороне была сама Природа.

Стараясь унять нетерпение, Жан искал выхода энергии в непрерывной физической активности: ходил на веслах, купался, разъезжал с Сабиной на автомобиле по окрестностям Дарема. Боль от полученного когда-то ранения не позволяла ему совершать долгие пешие прогулки, но он все же добрался до дома О'Хары, где познакомился с ирландцем и сумел даже подружиться с ним. Это О'Хара одолжил ему каноэ с веслом и заверил, что если ноге станет получше, то Жан в любое время сможет брать лошадь в его конюшне.

Как-то раз рано утром, когда он, поплавав, тащил из реки каноэ, до него донеслось чавканье копыт по толстому слою прибрежной грязи; обернувшись, он увидел, как из ближайших зарослей выезжает на кобыле Андромахе Сибилла Пентланд.

Утро выдалось великолепное – относительно прохладное для середины августа в Дареме; на ленивых речных волнах покачивались, распустив белые глянцевые соцветия, кувшинки, похожие на звезды среди зеленого ковра круглых листьев. Таким утром и впрямь можно было только восхищаться: длинные лучи восходящего солнца зажгли серебряные капельки росы на паутине, висящей меж спутанных лоз дикого винограда, и зарумянившийся от упражнений и розового рассвета юный де Сион с растрепанной рыжей шевелюрой стоял у тропинки, внезапно чувствуя себя невероятно здоровым и сильным. Весь мир замер перед ним в ожидании, когда он его завоюет… и тут вдруг из прибрежных зарослей появляется Сибилла Пентланд, еще более прекрасная, чем представлялось ему долгими ночами, когда он лежал в пампасах и, глядя на усыпанное созвездиями небо, думал о ней.

Первую секунду они оба молчали. Девушка, чьи щеки чуть вспыхнули от неожиданности, со свойственным ей благородным спокойствием придержала лошадку, а Жан, подняв взгляд, попытался (хотя кровь в венах сразу забурлила от волнения) как можно естественнее сказать:

– Ого! Здравствуйте! Вы же мисс Пентланд?

– Да, – немного разочарованно ответила Сибилла, словно и впрямь поверила, будто он едва не позабыл ее.

Жан, стоявший в одних штанах и рубашке для гребли, осмотрел свой костюм и, улыбнувшись, заметил:

– Пожалуй, мой наряд не годится для приема гостей.

Его слова несколько разрядили обстановку и помогли начать разговор: за ними сперва последовал обмен банальностями о красоте утра, а затем Жан, подойдя к Андромахе, потер ей нос с той же нежностью, с какой в Париже гладил собак Сибиллы. После этого, посмотрев на девушку серьезными голубыми глазами, он сказал:

– Я должен был прийти к вам раньше, но решил, что вы, верно, не захотите меня видеть.

В его дрогнувшем голосе слышалась теплота.

– Ваш визит ничуть бы не помешал, – ответила она. – Но теперь вы просто обязаны навещать нас… так часто, как пожелаете. Вы давно живете в Брук-Коттедже?

Он на секунду замешкался.

– Пару недель… полагаю. Или около того.

Глядя на него сверху, Сибилла подумала: «Я должна заставить его остаться. Если я опять потеряю его… Я должна заставить его остаться. Он нравится мне больше всех на свете. Я не могу опять потерять его».

Она принялась подыскивать аргументы. Судьба точно на ее стороне, он же появился здесь не просто так. Они предназначены друг для друга, жизнь с ним будет восхитительным, волнующим приключением.

Душой Сибиллы начало овладевать унаследованное от Оливии спокойное упрямство. Нет, она не собиралась отпускать Жана.

Молодые люди двинулись вдоль реки, продолжая натянутый разговор; Жан, прихрамывая, шагал рядом с Андромахой. Оба все еще произносили банальности – ведь Жан и Сибилла пока лишь искали подступы друг к другу, будучи слишком гордыми и нерешительными, чтобы сразу показать свои чувства; их переполняли робость, радость и нетерпение. Обоих волновало даже нахождение рядом с предметом своих грез, и оттого сказанное приобретало особую важность, хотя ни один из них в сущности не понимал, о чем идет разговор. В каком-то смысле они были друг для друга таинственными незнакомцами – и одновременно оба ощущали себя близкими людьми, ибо их связывало то самое чувство, что посетило Сибиллу в день их встречи на улице Тильзит, – чувство, что они давным-давно знакомы. И места для сомнений, колебаний или подозрений попросту не оставалось.

Небо было голубым и прозрачным, терпкий запах реки и водорослей дурманил голову. Жана и Сибиллу подхватил все убыстряющийся поток эмоций, возвышающих, экстатических, отодвигающих все на задний план. Это напоминало колдовское заклятие, но совершенно не такое, что было некогда наложено на мертвеющий Пентланд-Хаус.