Жара не хотела уходить. Она накрыла все окрестности дрожащей пеленой и окутала собой траурную процессию, пока та ползла сначала по выездной дороге и большаку, а потом вдоль рядов уродливых оштукатуренных бунгало цеховых работников и мимо заброшенного молельного дома, в котором некогда пред суровой и мрачной паствой произносил пламенные речи благонравный Пентланд и откуда преподобный Джозайя Милфорд увел прихожан на Дикий Запад… Зной сопровождал облаченных в черное, медленно шагавших скорбящих до самого входа в прохладную каменную церковь, заросшую плющом (здание очень походило на декорацию из спектакля про английскую глубинку), где Пентланды почитали вежливых и снисходительных богов, некогда презираемых и ниспровергаемых охотником на ведьм, носившим ту же фамилию. Пока торжественная процессия двигалась по обсаженной вязами Хай-стрит, польки с детьми останавливались, крестились и провожали ее глазами.
Церковка показалась уютным местом после пекла даремских дорог – местом мирным, тихим и до самых дверей заполненным ближней и дальней родней Пентландов. На задних скамьях теснились бедные и полузабытые ее представители, лишенные денежных средств, позволяющих безмятежно дрейфовать по волнам жизни. Старуха Фезерстоун (та, что пробавлялась стиркой) захлебывалась в плаче, как делала на любых похоронах; пожилая мисс Хэддон, благородная кузина Пентландов, пришла в своей неизменной шерстяной накидке с капюшоном; были там также миссис Молсон в фуляровой шали и островерхой шляпке, напоминавших о прежней жизни, и мисс Мергатройд, в чьем милом особнячке, теперь носившем название «Ведьмина метелка», подавали дурной чай с плохонькими бутербродами…
Епископ Смоллвуд и тетушка Кэсси вместе спланировали службу, искусно просчитав, чем именно следует всколыхнуть чувства присутствующих, чтобы дать полный простор эмоциям представителям разных поколений и разной степени родства.
Они отобрали самые слезливые гимны, и Смоллвуд, известный своими способностями очаровывать богобоязненных и сентиментальных старушек, произнес несколько неискренних и помпезных слов, заставивших тетю Кэсси и бедняжку Фезерстоун разрыдаться в новом приступе горя. Похороны мальчика превратились в варварский обряд, посвященный не его краткой и печальной жизни, а прославлению фамилии, которую он носил, и всех тех семейных черт – узости мышления, снобизма, филистерского почитания собственности, – что и привели к затянувшейся трагедии его болезненного существования. Сидя на почетных местах, Энсон с тетушкой лучились гордостью при каждом упоминании наследия Пентландов, подобно тому как чуть ранее вид энергичных, практичных, коренастых полек, округлившимися глазами смотревших на движущуюся по улице похоронную процессию, служил им поводом для тайного ликования. Внутри церкви тот же душевный настрой сочился с украшенной июльскими цветами кафедры, за которой вещал епископ Смоллвуд (с надрывом в голосе, принесшим ему не один приз, пока он был семинаристом), исходил от всей родни и заразил даже тех, кто сидел в дальних темных уголках: каждый из них вдруг преисполнился надменности по причине своей связи с Новой Англией и со старинным полумертвым городком, быстро сдающим позиции под яростным натиском внешнего мира. Магия имени Пентландов зачаровала их всех, включая старую миссис Фезерстоун, чья спина согнулась от постоянной стирки, без которой не выжили бы четверо больных внуков, к своему несчастью появившихся на свет. По ее щекам бежали сладостные слезы (единственная отрада, оставшаяся ей в жизни), а в глазах сияла гордость от соприкосновения с семейством, преследовавшим ведьм, воспевавшим трансцендентализм[35] и общавшимся с мистером Лоуэллом, доктором Холмсом и старым добрым мистером Лонгфелло. Все это поднимало бедняжку над уровнем грубых приезжих чужаков, не раз пихавших ее локтями на тротуарах Хай-стрит и поклонявшихся Римской блуднице[36].
Во всей этой битком набитой церковке не поддались внезапному мистическому порыву самодовольства только три человека: О'Хара, всегда и везде привыкший держаться особняком, Оливия и старый Джон Пентланд, сидящие бок о бок на скамье и настолько поглощенные горем, что их даже не возмущали выходки епископа Смоллвуда. Сабина (она все-таки пришла на траурную службу) тоже пережила наплыв чувств. В ее случае это был медленный, холодный, бессильный гнев.
К тому времени, когда скорбящие, утирая глаза и грустно бормоча, покинули храм, тучи, ранее чуть видные на горизонте, затянули уже все небо. Воздух сделался таким неподвижным, что поникшая листва высоких вязов замерла, как нарисованная на картине; вдали, сначала очень тихо, но потом все с нарастающей силой послышались грозовые раскаты. Люди начали встревоженно сбиваться в стайки на крыльце, поглядывая то на потемневшее небо, то на стоящий в ожидании катафалк… затем самые боязливые принялись тайком, по одному, расходиться. Таких становилось все больше, и, когда из церковки вынесли гроб, на крыльце стояли самые близкие родственники и лишь несколько человек не из семьи. Остались Сабина, О'Хара, миссис Соумс (она опиралась на руку Джона Пентланда, словно хоронила собственного внука), пожилая мисс Хэддон в черной накидке, те, кто должен был нести гроб, и, конечно, епископ Смоллвуд с приходским священником, который предпочитал держаться в сторонке в присутствии августейшего столпа церкви. Еще там была пара дальних родственников, в частности Струтерс Пентланд, суетливый лысый коротышка (двоюродный брат Джона Пентланда и злосчастного Горация), который так никогда и не женился, посвятив себя воспитанию мальчиков в одной из школ Гарварда.
Вот эти-то люди, рассевшись по машинам, и пустились вслед за катафалком в самонадеянную гонку с приближающейся бурей.
Даремское кладбище по-прежнему находилось на вершине лысого холма, выбранной первопоселенцами для упокоения мертвых, и старинная дорога к нему пролегала по склону, слишком крутому и неровному для автомобилистов, поэтому половину пути скорбящие были вынуждены проделать пешком. Добравшись до разверстой, ожидающей гроб могилы, они молча, но торопливо обступили яму; тем временем раскаты грома, сопровождаемые свирепыми вспышками молний, все приближались и приближались, пока наконец безжизненно поникшая листва на кустах и деревьях не начала дикую пляску в зеленоватом свете, обычно предшествующем грозе.
Епископ Смоллвуд, человек от природы боязливый, стоял у могилы, раскрыв украшенную самоцветами «Книгу гимнов» (он занимал очень высокое положение в церковной иерархии и увлекался благовониями и ценностями), и нервно перелистывал страницы, глядя то на них, то на коренастых поляков-могильщиков, которым тоже хотелось поскорее зарыть последнего из Пентландов. Церемония долго откладывалась из-за разных досадных мелочей; наконец епископ принялся настолько быстро, насколько позволяли приличия, читать заупокойную службу голосом менее сочным и театральным, чем обычно:
– «Иисус сказал ей: „Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет“»[37].
Тут загремело так, что священник смог пропустить пару строк и этого никто не заметил. Деревья на холме начали трещать, раскачиваться и гнуться чуть не до самой земли, траурные вуали на женщинах заметались в безумном танце. В реве ветра и громовых раскатах можно было расслышать лишь отдельные обрывки службы…
– «Ибо пред очами Твоими тысяча лет, как день вчерашний, когда он прошел, и как стража в ночи…»[38]
Тут дикая, разозленная Природа опять завладела кладбищем, утопив в вое взволнованный голос епископа и надрывные сценические рыдания тетушки Кэсси… а затем все вдруг стихло и раздался ранее чуть слышный средь грозы голос священника:
– «Научи нас так счислять дни наши, чтобы нам приобрести сердце мудрое»[39].
И в продолжение:
– «Поскольку Всемогущему Богу было угодно по великой милости взять к себе душу нашего дорогого ушедшего брата, мы предаем его тело земле»[40].
И наконец с облегчением, слабеньким, ломким сипом, но уже менее монотонным, чем до этого:
– «Да пребудет с вами благодать Господа Иисуса Христа, любовь Бога и общение Святого Духа»[41]. Аминь.
Сабина, чьей суровой натуре было свойственно тайно восхищаться грозой, почти не слушала Смоллвуда. Она стояла и смотрела на неистовую красоту неба, далекого моря и солончаков, размышляя о том, насколько разительно, должно быть, отличались похороны первого Пентланда от этой испуганной, поспешной церемонии, ознаменовавшей уход последнего. Она, казалось, видела перед собой фанатичные, неумолимые, хмурые призраки пуритан, вышедших из своих могил и с иронией глядящих на элегантную фигурку Апостола Джентльменов и его расцвеченную камушками книжку…
Равнодушные к непогоде поляки мерно заработали лопатами, а когда вниз по крутой каменистой дороге поехал первый автомобиль, разверзлись хляби небесные и ливень встал стеной над морем и черными пустошами, Сабина, задержавшись у машины, подняла голову и глубоко вздохнула, словно дикая, разрушительная сила дождя наполнила ее экстазом.
На следующий день, прохладный после грозы, ясный и прозрачный, по горной дороге на верхушку холма двинулась вторая процессия, в которой уже не было ни епископа Смоллвуда, ни кузена Струтерса Пентланда: их обоих внезапно куда-то вызвали с таинственными поручениями. Энсон Пентланд тоже отсутствовал, ибо не хотел иметь ничего общего с таким шантажистом, как Гораций Пентланд, даже после его смерти. В немногочисленной группке возле могилы стояли Оливия, Джон Пентланд и тетушка Кэсси, все же соизволившая явиться на похороны, ибо нынче прощались с одним из тех, кто носил фамилию Пентланд; еще пришла мисс Хэддон (в своей тяжелой черной накидке), которая никогда не пропускала похороны, а об этих узнала от знакомого гробовщика, всегда извещавшего ее о церемониях. У Горация не нашлось друзей, желающих нести его гроб, и это пришлось делать людям из агентства и могильщикам…
Вновь началась заупокойная служба, которую вел приходской священник, с момента отъезда епископа подросший на добрый фут…
– «Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет…»
– «Ибо пред очами Твоими тысяча лет, как день вчерашний, когда он прошел, и как стража в ночи…»
– «Научи нас так счислять дни наши, чтобы нам приобрести сердце мудрое…»
Тетя Кэсси опять разрыдалась, хотя представление и оказалось менее впечатляющим, чем вчера; Оливия же с Джоном Пентландом стояли и молчали до тех пор, пока Гораций Пентланд наконец не присоединился к тесной компании суровых и респектабельных мертвецов.
Сабина тоже пришла, но держалась в стороне, словно выказывая свое презрение к происходящему. Она была знакома с Горацием Пентландом и всегда навещала его в длительном изгнании, если проезжала по югу Франции, однако делала это не столько из любви, сколько из желания позлить семью на родине. (И она подозревала, что Горацию Пентланду жилось в том теплом и богатом краю куда лучше, чем на этой холодной, каменистой земле.) Сегодня она явилась проводить его отнюдь не из сентиментальности, но лишь потому, что это тоже было частью ее победы над тетей Кэсси, и теперь смотрела на старуху у могилы с останками родственника-изгоя холодными зелеными глазами. Вот так Сабина, которая уже двадцать пять лет, что миновали со смерти ее отца, не посещала похороны, за два дня дважды забралась на крутой холм Даремского кладбища…
Вновь заговорил священник:
– «Да пребудет с вами благодать Господа Иисуса Христа, любовь Бога и общение Святого Духа». Аминь.
Люди молча развернулись и так же молча исчезли, ступив на склон и пропав из виду. Тайные похороны завершились, и Гораций Пентланд остался наедине с поляками-могильщиками: он наконец был дома.