Новости дошли до тетушки Кэсси лишь на следующее утро в десять часов и понесли ее, полную слез и укоризны, по пыльной дороге к Пентланд-Хаусу, где она без промедления объявила, что оскорблена до глубины души, ибо надо было позвать ее сразу.

– Я бы вскочила с постели и тут же примчалась к вам, – твердила она. – Сплю-то я все равно очень плохо. Я бы все здесь организовала. Ну как же вы сразу не подумали про тетушку Кэсси?

Оливия решила не говорить ей, что они держали ее в неведении именно потому, что знали о ее способности вскочить и сразу примчаться.

Миссис Струтерс охотно взвалила на свои тощие плечи все семейное горе. Она рыдала на манер профессиональной плакальщицы. Она задернула шторы в гостиной, ибо, по ее мнению, смерть не выглядит достойной, если в комнатах не царит тьма; она сидела в уголке и принимала соболезнования, словно переживала тяжелее всех… словно только она одна и переживала. И к себе, в увенчанный бельведером с куполом особняк, она возвращалась лишь поздно ночью, завтракая, обедая и ужиная в Пентланд-Хаусе, отчего ее брат наконец не выдержал и на второй день прямо посреди обеда резко проговорил:

– Кэсси, или ты прекращаешь свое бесконечное бормотание, или ешь у себя дома. Легче от твоего присутствия не становится.

Услышав это, пожилая леди поднялась со стула и в пароксизме горя и унижения, причитая и рыдая, покинула комнату. Однако же не почувствовала себя достаточно оскорбленной, чтобы начать столоваться дома. Миссис Струтерс осталась в Пентланд-Хаусе, объявив: «Без меня им не справиться». Потом она, разумеется, поделилась с дрожащей и беспомощной мисс Пиви, которая, как перепуганный кролик, носилась по ее поручениям, своим удивлением от того, с каким равнодушием братец с невесткой отнеслись к смерти. Ни слезинки не проронили, даже не опечалились. Им бы поменьше черствости, подчеркнула тетушка. Они совершенно не чувствуют трагедию. И, вновь зарыдав, Кассандра Струтерс привычно пустилась в воспоминания о том, как мальчик, совсем еще крошечный, сидел, бледненький и грустный, на полу в ее большой и пустой гостиной, листая Библию с иллюстрациями Доре.

А наедине с мисс Пиви еще и добавила:

– Именно в такие часы на поверхность выходит воспитание человека. Впервые в жизни Оливия не выдержала экзамен. Нет в ней понимания того, как надо себя вести в эти дни. Воспитывайся она на благородных принципах, здесь, среди нас…

Для самой тети Кэсси смерть являлась неким механистическим, формальным действом с полагающейся чередой традиционных ритуалов.

Им необыкновенно повезло, заметила она, что по соседству живет епископ Смоллвуд (Сабинин Апостол Джентльменов), который сможет провести похоронную службу. И это правильно, что Пентланда будет хоронить Пентланд (как будто никто иной в этом мире не был достоин подобной чести). И тетушка направилась к епископу обсудить церемонию. Она запланировала чрезвычайно сложную систему рассадки в церкви близких и дальних родственников: всех этих Кейнов, Мэннерингов, Сутерландов и Пентландов. И даже заглянула к Сабине напомнить, что присутствие на похоронах обязательно, что бы та ни думала по данному поводу. Сабине ни в коем случае не следовало забывать, что она вернулась в мир цивилизованных людей, ведущих себя как леди и джентльмены. А каждому, кто заглядывал в темную гостиную Пентланд-Хауса, старуха неизменно докладывала о бессердечии и черствости племянницы, так и не соизволившей появиться здесь с положенным визитом.

Но она не знала того, что было известно Оливии и Джону Пентланду: им Сабина прислала короткое, отрывистое, почти бессвязное письмо без затертых и набивших оскомину благопристойных фраз, и это письмо значило для них гораздо больше, чем плач, шепот и прочий шум, доносящийся с первого этажа, куда бесконечной чередой тянулись посетители со всей округи.

Когда под рукой у Кассандры Струтерс не оказывалось мисс Пиви, она использовала в качестве посыльного Энсона… грустного беднягу Энсона, неприкаянно бродящего по дому, потому что смерть прервала легкое и бессобытийное течение жизни, в которой все шло по заранее составленному плану. Смерть ухитрилась спутать все карты. И было невозможно сказать наверняка, что чувствует Энсон Пентланд, потеряв сына. Он ни с кем не разговаривал, а раз в суете пришлось отложить работу над «Семьей Пентланд и колонией Массачусетского залива» и стол мистера Лоуэлла завалили цветами, то ему ничего не оставалось делать, кроме как путаться у всех под ногами и подставлять голову под едкие упреки тетушки.

Именно тетя Кэсси с Энсоном открыли большую коробку с розами, присланную О'Харой. Именно тетя Кэсси тощей рукой, исчерченной голубыми венами, открыла конверт, на котором черным по белому было написано: «Для миссис Энсон Пентланд». И все та же тетушка принудила Энсона прочитать вложенную в конверт записку:

Дорогая миссис Пентланд,

Вы знаете, что я чувствую. Все слова излишни.

И именно тетя Кэсси воскликнула:

– Какая наглость! Да как он вообще посмел прислать цветы?!

И тетя Кэсси принялась вновь и вновь перечитывать записку, словно это могло помочь открыть тайный смысл двух загадочных предложений. А потом тетя Кэсси отнесла записку Оливии и внимательно наблюдала, как та ее читает и спокойно кладет на туалетный столик. Не найдя повода для придирок, старуха все равно возмутилась:

– По-моему, прислать цветы и написать такое – это неслыханная дерзость с его стороны. Кто он нам тут, в Пентланд-Хаусе?

Оливия устало поглядела на тетку:

– Какая разница, дерзость это или нет? Они с Джеком были очень хорошими друзьями. – Потом женщина распрямила усталую спину, пристально посмотрела в глаза тете Кэсси и медленно добавила: – К тому же это и мой друг тоже.

Впервые за все время их противостояние стало открытым; пусть на секунду, но опять же впервые Оливия выказала свои чувства по отношению к О'Харе, а в обыденной фразе, произнесенной ею столь спокойно, сквозило нечто зловещее. Оливия не дала тетке ответить и сразу вышла из комнаты искать мужа, покинув старуху в тревоге и растерянности, которые та всегда ощущала, когда сталкивалась с загадочной и опасной невозмутимостью невестки. Оставшись одна, Кассандра Струтерс схватила записку со столика и в двадцатый раз принялась перечитывать ее. Перечитывала – и ничего не находила… совершенно ничего, там не было даже намека на что-то подозрительное.

В непосредственной близости от смерти, кутаясь в аромат траурных тубероз, пожилая дама возрождалась, подобно фениксу из пепла. Она всегда ухитрялась играть главную роль в чужих трагедиях, перетягивая на себя свет рампы и оставляя других актеров в тени. Она справедливо считала, что люди уходят от нее, повторяя: «Кэсси в таких случаях безупречна. Все взваливает на свои плечи». Ей мастерски удавалось создавать двоякое впечатление: она одновременно и страдала больше остальных, и выставляла все так, будто без нее эти остальные ни за что не обойдутся.

Но вдруг посреди ее триумфа произошло нечто ужасное, такое, что хуже и не придумаешь. Причем первой о разразившейся катастрофе узнала Оливия, ибо она, как и старый Джон Пентланд, обладала умением схватывать все мгновенно, и, если бы не неуемное любопытство тетушки Кэсси, никто ничего бы не понял до самого окончания печальных хлопот.

На второй день свекор послал за Оливией; она пришла в библиотеку и застала его там по обыкновению угрюмым, молчаливым и подавленным, только на этот раз в нем чувствовался невыразимый трагический надлом.

Она не решилась начать разговор первой и просто дождалась того момента, когда он чуть не шепотом сообщил ей:

– Тело Горация прибыло на Даремскую станцию.

После чего бросил на невестку быстрый, беспомощный взгляд внезапно постаревшего и ослабевшего сильного мужчины; вся его энергия словно бы иссякла, каким-то образом перейдя к ней. И Оливия впервые ощутила, насколько Пентланд-Хаус поработил ее, поняла, что с этой минуты круг ее забот с каждым днем будет становиться все шире и шире. Никто не сможет заменить старика… никто, кроме нее.

– Что нам теперь делать? – опять почти неслышно спросил Джон Пентланд. – Мне ничего в голову не приходит. Я исчерпал себя.

– Похороним их вместе, – спокойно сказала Оливия. – Устроим двойную церемонию.

В глазах Джона Пентланда мелькнуло изумление.

– И ты не станешь возражать? – А когда она отрицательно закачала головой, добавил: – Нет, мы не можем так поступить. В этой затее есть что-то неправильное… Не могу объяснить, что именно… Нет, так нельзя… Невинный мальчик Джек и старый греховодник Гораций… Нет.

Они бы тихонько уладили это дело между собой, как всегда поступали в последние годы, когда старый Джон начал обращаться к Оливии за поддержкой, но тут дверь неожиданно распахнулась и в комнату без стука ворвалась тетушка Кэсси: ее глаза сверкали злым, истеричным огнем, седые волосы растрепались и свисали вдоль узкого лица жиденькими прядями.

– Это что еще такое? – вопрошала она. – Что тут пошло не так? Я же вижу, вы что-то от меня скрываете, а права-то на это у вас нет!

Она рвала и метала, и было похоже, будто два последних дня наслаждения смертью и суетой вокруг покойного наполнили ее бьющей через край энергией. Оливия с Джоном Пентландом вздрогнули, заслышав ее крики, которые болезненно подействовали на их и без того расстроенные нервы.

Тонкий, пронзительный голосок не желал умолкать:

– Я тут все свое время провожу, за вас дела улаживаю. Глаз почти не смыкаю. День и ночь собой жертвую, у меня есть право знать!

Казалось, она видит, что ее брат почти сломлен, и потому стремится его добить, вытеснить как главу семейства, сокрушить одним беспощадным ударом и – тощим, свирепым, нетерпимым деспотом – усесться на его место; она словно бы внезапно решила сменить свою прежнюю вкрадчивую тактику захвата власти, отказавшись от интриг и манипулирования окружающими людьми. Кассандра Пентланд была готова установить матриархат, это последнее прибежище семей, чьи силы на исходе. На памяти Оливии такое уже случалось однажды, за несколько месяцев до смерти мистера Струтерса, когда жизнь медленно уходила из него и он сдался на милость жены-победительницы.

Джон Пентланд тяжело и глубоко вздохнул, пробормотав:

– Ничего не случилось, Кэсси. Не стоит тебе об этом беспокоиться и расстраиваться. Мы с Оливией сами все решим.

Но старуха не намеревалась отступать и оставлять позиции и потому, распалив себя чуть не до истерики, разразилась тирадой:

– Я не позволю вам держать меня в неведении. Мне и так никто ничего не рассказывает. Уже много лет все меня сторонятся, словно я какая-то полоумная. Да, я слаба, но ведь все силы я отдала семье, а в ответ не получила ни слова благодарности… Почему ты предпочитаешь говорить с Оливией, а не с родной сестрой?

Слезы глубочайшей, сердечнейшей жалости к самой себе заструились по морщинистому лицу. Тетя Кэсси начала мямлить, путать слова и в конце концов отдалась полнокровной радости нервного припадка.

Оливия, спокойно наблюдавшая за ней, вдруг ощутила нечто странное. Она поняла, что перед ней сейчас стоит та самая женщина, на которую несколько дней назад ей открыла глаза Сабина… именно тогда, во время разговора на веранде особняка, старую тетю Кэсси, вечно существовавшую в ауре слез, добрых дел и сострадания, сменила новая тетя Кэсси – агрессивная девственница Кассандра Струтерс. И Оливия осознала то, что от нее ускользало раньше: миссис Струтерс – вовсе не взбалмошный ипохондрик, не безобидное и несчастное создание, но безжалостная, не гнушающаяся ничем сила. За ее внешней эмоциональной неустойчивостью всегда скрывался хорошо продуманный план. Подспудно Оливия ощущала, что целью этого плана было укротить невестку, то бишь полностью подчинить ее, Оливию, воле старухи. Насекомое еще ожесточеннее забилось крыльями об оконное стекло, пытаясь проникнуть в мир, куда ему нет хода…

Вслух же она невозмутимо сказала:

– Тетушка Кэсси, не нужно сцен… не будьте вульгарной… особенно в такое время.

Старуха, внезапно лишившись дара речи, воззрилась на брата, но он не помог ей ни словом, ни жестом; и она ясно поняла, что он встал на сторону Оливии… чужачки, посмевшей обвинить члена семейства Пентланд в вульгарности.

– Джон, ты же слышал, что она сказала… Ведь слышал?! Она назвала твою сестру вульгарной!

Однако истерика на этом прекратилась, точно старуха наконец поняла, что выбрала неверный план атаки. Оливия ей тоже не ответила. Просто сидела, бледная, терпеливая и прекрасная в своем черном платье, и ждала. Удача явно не сопутствовала тетушке Кэсси. Никто, даже Энсон, не решился бы сейчас идти против Оливии.

– Кэсси, если тебе действительно важно это знать… – медленно начал Джон Пентланд. – Хотя вряд ли ты захочешь такое услышать… Но если тебе действительно важно знать, то дело в том, что тело Горация Пентланда прибыло на Даремскую станцию.

Оливия сразу поняла, что гроб повапленный[34] начал трескаться и вот-вот рассыплется в прах.

Сначала тетушка Кэсси просто смотрела на них, то и дело сморкаясь и вытирая покрасневшие глаза, а потом на удивление спокойным тоном произнесла:

– Ну вот видите… вы же никогда мне ничего не рассказываете. Я и не знала, что он умер.

В ее голосе зазвенели победные мстительные нотки.

– Мы решили ничего не говорить тебе об этом, Кэсси, – сказал старик. – Ты столько лет и слышать не хотела его имени. Это ведь из-за тебя, из-за тебя и из-за Энсона… я угрозами вынудил его жить за границей. Так какая тебе разница, умер он или нет?

Тетя Кэсси вновь была на грани срыва.

– Вечно меня во всем обвиняют! Я только и думала, что о семье. Мы не могли разрешить Горацию свободно разгуливать по Бостону. – Она прервалась и вдруг с отвращением потерла руки, будто пытаясь отмыть их. – Я бы с этим явно управилась лучше. Не следовало возвращать его домой… и ворошить прошлое.

Оливия по-прежнему молчала, и старухе ответил Джон Пентланд:

– Он хотел, чтобы его похоронили в Дареме… Написал мне и попросил об этом, когда уже умирал.

– Он не имел права просить о таком. Он потерял все права из-за своего поведения. Я это всегда говорила и всегда буду говорить. Нельзя было привозить его сюда… после того, как люди даже забыли, жив он или мертв.

Оливию объяло опасное спокойствие… Она смотрела вдаль на море и солончаки, но затем вдруг отвернулась от окна и заговорила с леденящим кровь безразличием:

– Делайте с телом Горация Пентланда что угодно. Это ваша забота, не моя: я сама никогда его не видела. Но умер мой сын… мой сын, и он принадлежит именно мне, а не вам. Можете хоронить Горация Пентланда с ним в один день… после общей службы, даже в одной могиле. Перед лицом смерти подобные вещи теряют всякое значение. Но нельзя бесконечно притворяться… Смерть пересилит притворство. Она могущественнее нас, ничтожных созданий, ибо она – единственная правда, которую нам не скрыть и которой не избежать. Она выше любых предрассудков, гордости, респектабельности. Через сотню лет, да что там, через год, даже через месяц разве будет кого-то волновать, что мы сделали с телом Горация Пентланда?

Она встала со стула, по-прежнему окутанная опасной невозмутимостью.

– Я оставляю Горация Пентланда вам двоим. В моих венах нет ни капли его крови. Что бы вы ни решили, я возражать не стану… только знайте, что я бы не оплошала, доведись мне опять столкнуться со смертью.

Она вышла, оставив изнуренную и смущенную тетю Кэсси наедине с братом. Старухе удалось победить в споре про похороны Горация Пентланда, но при этом она была разбита наголову. Наверное, она и сама поняла, что проиграла, ибо Оливии удалось добраться до сердцевины ее души, да еще при брате, который тоже находился в нескольких шагах от смерти. (К тому же Оливия горделиво показала, насколько она презирает саму фамилию Пентландов: «В моих венах нет ни капли его крови».)

Однако никто не сомневался, что тетя Кэсси свое поражение ни за что не признает: именно по этой причине с ней невозможно было иметь дела. Даже когда она сидела в уголке и промокала глаза платочком, она размышляла о выборе нового оружия для сражения, которое предстоит дать в открытую, – ведь ей стало сложно бороться исподтишка, имея лишь такого слабого и непостоянного союзника, как Энсон.

Да уж, тетушка Кэсси была истинной мученицей. Мученичество в викторианскую эпоху входило в женский арсенал, и Кассандра Струтерс весьма преуспела во владении этим инструментом; она годами изучала тонкости его применения, пока лежала, кутаясь в шаль, на диване и высасывала жизненные соки из полнокровного мистера Струтерса.

Покидая библиотеку, Оливия знала, что вскоре ей придется сразиться с несчастной, оскорбленной, больной тетушкой, положившей все силы на алтарь добрых дел и получившей взамен лишь жестокость и бездушие чужачки, самозванки, авантюристки, пробравшейся в самое сердце благородной семьи. Уж тетушка Кэсси, постигшая тайное искусство, наверняка сумеет представить дело именно таким образом.