Жаркий, влажный, кружащий голову, отдающий свежескошенным сеном и немного затхлостью воздух с луговых солончаков, повисший над Даремом, погрузил всю жизнь в городке и его окрестностях в тропическую расслабленность. Даже по утрам, когда Сибилла с О'Харой выезжали на конные прогулки, прохлады не было, как и на траве – росы. Лишь тетушка Кэсси, тощая и жилистая, да Энсон, неизменно ведомый чувством долга, не берущим в расчет таких мелочей, как погода, противостояли влажной духоте. Тетя Кэсси, одинаково равнодушная к холоду, дождю и зною, продолжала совершать свои неустанные обходы. Сабина, всегда подозревавшая, по ее же словам, что Новая Англия – самое горячее местечко по эту сторону от Шеола[32], впала в апатию и не выходила из дома, пока солнце не опустится за горизонт. Но и после этого ее единственной заботой стало прийти в Пентланд-Хаус и посидеть в кабинете за вялой игрой в бридж с Оливией, Джоном Пентландом и миссис Соумс.

С каждым днем пожилая дама все больше теряла сообразительность и постоянно что-то забывала, отчего игра с ней стала весьма утомительным занятием. Джон Пентланд всегда старался попасть с ней в пару, утверждая, что они понимают друг друга с полуслова, но он не мог никого этим обмануть, кроме самой миссис Соумс, чей разум, мягко говоря, несколько померк: Сабина с Оливией прекрасно понимали, что он таким образом защищает подругу. Обе видели, насколько спокойным он оставался, когда она объявляла невозможное количество взяток или била его карту, а потом извинялась, оправдываясь слабостью зрения. Отличавшаяся прежде необыкновенной красотой, она и до сих пор, накладывая слои румян и пудры, продолжала тешить свое тщеславие. Миссис Соумс не желала носить очки и поэтому смотрела на карты через лорнет, что замедляло темп игры и добавляло путаницы. Иногда, когда несчастная в очередной раз делала ошибку, в зеленых глазах Сабины вспыхивал кровожадный огонек, но Оливии всякий раз удавалось предотвратить пожар; больше того: Сабина ежедневно приходила к ним играть только благодаря усилиям хозяйки дома. Терпение и нежность старика к подруге глубоко трогали невестку, и она воображала, будто Сабина – суровая, циничная и нетерпимая – разделяет ее чувства. А Сабина в этом вопросе действительно давала слабину – любопытную и довольно неожиданную: каким-то образом она ощущала неразрывную связь двух стариков. И потому эта никогда не снисходившая до других людей женщина теперь добровольно просиживала в гостях вечер за вечером и покорно выносила мучительную изощренную скуку.

Как-то раз Оливия сказала ей:

– Мы когда-нибудь тоже постареем. И не исключено, что наша старость будет неприглядней, чем у миссис Соумс.

На что Сабина пожала плечами и с горечью ответила:

– Старость скучна. Но мы с тобой, Оливия, это понимаем. Мы никогда не сдадимся и не станем благочинными старушками. Когда-то красотки не желали отпускать свою молодость, а сейчас мы все цепляемся за свою привлекательность. Поэтому к старости мы превратимся в размалеванные ходячие кошмары… совсем как она.

– Возможно, – проговорила Оливия и внутренне содрогнулась, вспомнив, что в следующем году ей исполнится сорок и впереди, даже в ближайшем будущем, не останется ничего, кроме вечеров, похожих на этот: она будет сидеть и играть в бридж с другими стариками в меланхолической атмосфере огромного Пентланд-Хауса.

– Но я не хочу прибегать к разным снадобьям, – продолжила Сабина. – Нет, ничего такого я принимать не стану.

Оливия бросила на нее удивленный взгляд:

– А кто принимает такое?

– Ну, она… миссис Соумс. Уже много лет. Я думала, все об этом знают.

– Нет, – грустно сказала Оливия. – Я не знала.

Сабина рассмеялась:

– Ты очень наивная.

После ухода Сабины Оливия никак не могла стряхнуть с себя нахлынувшее уныние. Ей вдруг показалось, что Энсон с тетей Кэсси не так уж сильно ошибаются. В человеке, подобном Сабине, срывающем любые покровы и жертвующем всем и всеми ради правды, есть что-то опасное. Такие личности лишают и без того не особо радостный мир хотя бы какой-то загадки.

Порой миссис Соумс нездоровилось, и она присылала записку, что играть не сможет; тогда Джон Пентланд уезжал навестить ее, а бридж переносили в Брук-Коттедж, куда приглашали О'Хару и кого-нибудь четвертого из местных. Сабине было все равно, кто приходил, лишь бы он неплохо разбирался в картах.

В такие вечера Оливия и О'Хара нередко играли в паре, составляя очень слаженную команду. Она всегда знала заранее, как он будет играть: агрессивно, умно, с предельной концентрацией и решимостью одержать верх. Ее удивляло, насколько хорошо выходец из слоев, где никто в бридж не играет, сумел освоить все тонкости этой сложной игры. Оливия подозревала, что он специально брал уроки и учился с тем же страстным упоением, с каким делал все, за что бы ни принимался.

О'Хара больше не говорил с ней о том, о чем они беседовали жаркой ночью под старой яблоней, а она, в свою очередь, старалась не оставаться с ним наедине. И ей было стыдно за свое поведение: за то, что она никогда – ни во время визитов к Сабине, ни на конных прогулках с Сибиллой – не дает ему возможности высказаться; ей мнилось, что ее действия не могут называться честными и достойными. Тем не менее она не желала совсем отказываться от их встреч, во-первых, потому, что это возбудит подозрения у излишне внимательной к их отношениям Сабины, а во-вторых, она и сама хотела видеть его. Оливию приводило в восторг и то, как О'Хара на нее смотрит, и то, как хорошо, точно и быстро они понимают друг друга за карточным столом, и, хотя он никогда не оставался с ней один на один, у него была сотня разных способов показать, что он влюблен и восхищается ею.

Оливия знала, что ведет себя как глупая школьница, но не могла ничего с этим поделать. Сама мысль о том, что больше не будет этих редких счастливых вечеров, казалась ей невыносимой. К тому же, опасалась она, Сабина сочтет ее дурочкой.

Наступил июль, старая миссис Соумс все реже и реже играла в бридж, а иногда и Сабина отправлялась куда-то на ужин или возвращалась к себе пораньше, оставляя всех без игры… и в гостиной Пентланд-Хауса воцарялась прежняя тишина. Оливия с Сибиллой раскладывали пасьянс на двоих, а Энсон работал за столом мистера Лоуэлла, распутывая хитросплетения семейной истории.

В один из таких вечеров, когда глаза уже устали от чтения, Оливия захлопнула книгу и, повернувшись к мужу, позвала его по имени. Он не ответил, но она заговорила с ним снова, добившись того, что он поднял на нее взгляд.

– Энсон, – начала она, – я опять езжу верхом. По-моему, мне это полезно.

Однако муж, блуждая мыслями по главе о дружбе Савины Пентланд с Энгром, не проявил никакой заинтересованности и только молча кивнул.

– Я выезжаю по утрам, – пояснила она, – перед завтраком, вместе с Сибиллой.

Энсон опять кивнул, а потом добавил:

– Отличная идея, и цвет лица у тебя стал лучше.

И продолжил работать.

Так она сообщила ему, что между Сибиллой и О'Харой ничего нет. Ухитрилась намекнуть, что она сама выезжает на эти прогулки, дабы предотвратить ненужные осложнения. И ей удалось проделать все это без упоминаний о постыдной для него сцене после бала. Теперь всем было понятно, что ничего страшного не происходит, по крайней мере Сибилла ни во что скандальное не впуталась.

Закрытая книга так и лежала у нее на коленях, пока Оливия внимательно смотрела на затылок супруга: редкие седеющие волосы, вены, чуть выступающие на иссушенной коже, маленькие ушки, расположенные слишком высоко на черепе; но на самом деле ей виделось совсем другое: голова, крепко сидящая на мускулистой шее, загорелая кожа, свидетельствующая о здоровье и силе, густые кудри, короткие и непослушные; и ей хотелось рыдать от мысли: «Я порочная женщина. Наверное, я очень, очень плохая». Ведь она никогда раньше не знала влюбленности и почти двадцать лет жила в семье, где любовь была раз и навсегда отодвинута на задний план и позабыта.

Оливия все еще сидела в гостиной, поглощенная своими мыслями, когда туда вошел Джон Пентланд, за последнее время еще более осунувшийся и поблекший. Она, стараясь не потревожить мужа, тихо спросила его о здоровье миссис Соумс.

– Нет, она не больна, – ответил старик. – Не думаю, что это болезнь. С ней вроде бы все в порядке, она просто устала. Все мы стареем.

Он сел в кресло и, как остальные, взялся за чтение, только притворяясь, впрочем, что интересуется книгой: Оливия видела, как он замер, глядя поверх страницы. Нет, он не читал вовсе, и женщина невольно опять и опять повторяла про себя сказанное им ранее, будто погружалась в гипнотический транс: «С ней вроде бы все в порядке, она просто устала. Все мы стареем; немного устали, да, стареем». И вдруг она осознала, что тоже застыла и завороженно глядит перед собой, совсем как свекор. Она подняла глаза и заметила, что у порога кто-то стоит и манит ее в коридор; полностью очнувшись, Оливия увидела, что это нянюшка – в халате, с искаженным тревогой морщинистым лицом. У нее явно имелась причина не привлекать внимание остальных, оттого она и делала знаки молча. Старуха стояла в полутьме коридора и манила пальцем; Оливия тихо встала и вышла из кабинета, закрыв за собой дверь.

Здесь, в тусклом свете, она заметила, что нянюшка вся в слезах и трясется от волнения.

– Что-то случилось с Джеком, – сказала она, – что-то ужасное.

Но Оливия поняла все еще до того, как нянюшка заговорила. Ей даже показалось, что она знает об этом давным-давно, и потому известие ее не ошеломило, а лишь повергло ее чувства в какую-то мертвую немоту.

– Вызови доктора Дженкинса, – с леденящим спокойствием приказала Оливия, повернулась и быстро зашагала вверх по длинной лестнице.

В темноте своей комнаты Оливия не стала прислушиваться, дышит ли Джек. Да, он наконец наступил – тот момент, когда, войдя в комнату и прислушавшись, она уже не услышит ничего, кроме тишины ночи. Она сразу прошла дальше, в спальню сына, которую он занимал с младенчества: там, как обычно, в углу горела закрытая абажуром лампа, и в ее тусклом свете мать смогла различить узкую кровать, а на ней мальчика в привычной позе, в какой он всегда спал. Наверное, он умер во сне, подумалось ей, ибо иначе нельзя умереть настолько спокойно, ни разу не пошевелившись. Конечно, она не сомневалась, что Джек мертв, она же видела, как близок он всегда был к смерти, так что оставалось лишь ждать, когда он пошатнется и легко соскользнет за грань.

И Джек сделал это, улучив минутку, когда не было рядом ни дедушки, ни мамы и он остался без их присмотра; а на первом этаже под лампой мистера Лонгфелло с книгой на коленях все еще сидел старый Джон, не подозревая о произошедшем. Перо Энсона, скрипя, писало историю семьи Пентланд и колонии Массачусетского залива, в то время как здесь, наверху, семье Пентланд пришел конец.

Оливия не плакала. Она знала, слезы придут позже, после бесполезного визита врача, который скажет, что уже ничего не поделать. А пока, перед лицом того, с чем она так долго сражалась, Оливия чувствовала необычайное спокойствие. Ей даже показалось, что мальчик, ее собственный сын, обрел счастье, ведь все эти годы ее терзал смешанный с виной страх, не сохраняют ли они Джеку жизнь вопреки его воле. Сейчас он выглядел тихим и умиротворенным, совсем не таким, каким казался долгими, наполненными ужасом ночами, когда она бдела у этой самой постели на этом самом стуле, пока мальчик сидел, прислонившись к подушкам, и не мог лечь, ибо лежа задыхался; он цеплялся за дыхание и жизнь, но не из-за страха умереть, а скорее из желания не расстраивать дедушку и маму. Оливия увидела, насколько красивой бывает смерть. Джек не умер в одиночестве. Он просто ушел во сне.

А еще Оливия испытала необычное и довольно приятное чувство возвращения к действительности, к правде, словно воздух вокруг нее стал чище и свежее. Невозможно притворяться, что смерти нет. Она есть. Это конец, весьма определенный, невозвратный. Нельзя питать иллюзии по поводу смерти.

Оливия пожалела, что не попросила нянюшку ничего не говорить остальным. Ей хотелось подольше, до той поры, пока небо над пустошами не окрасится в серый цвет, оставаться в этой тускло освещенной комнате в одиночестве.

Но матери не дали спокойно побыть наедине с сыном. Сначала в дверь постучалась старая нянюшка, все еще дрожащая и близкая к истерике; следом за ней явилась накрахмаленная и деловитая мисс Иган, сразу начавшая профессионально и навязчиво хлопотать; на улице послышались рычание и лязг «форда», который привез из Дарема доктора Дженкинса, а потом вдалеке прозвучал незнакомый автомобильный гудок, ярко сверкнули фары и какая-та большая машина свернула с главной дороги и поехала по направлению к Брук-Коттеджу. В коридоре затопали люди, раздались шепот и разговоры, негромко всхлипнула перепуганная горничная. У смерти, предпочитающей тихую красоту одиночества, украли все ее благородное достоинство. Они будут еще несколько дней вести себя так же. Оливия осознала, что лишь теперь, посреди этой никчемной суеты, она по-настоящему потеряла сына. Он принадлежал ей, лишь пока она сидела наедине с ним в комнате.

И вдруг, среди всеобщей сутолоки, к матери пришло понимание, что другие тоже страдают. Рядом с ней уже стояла Сибилла, серьезная и сочувствующая, и молча сжимала ей руку; Энсон бессильно притулился в углу комнаты, более обыкновенного неловкий, бесполезный и оробевший перед лицом смерти. Но в первую очередь следовало позаботиться о Джоне Пентланде. Он не поднялся в спальню к внуку. Оливия не видела его среди присутствующих.

Она отправилась на его поиски, зная, что он не захочет появиться у одра, пока там другие; вместо этого он станет прятаться, уподобившись раненому зверю. Она не сомневалась, что сейчас он сможет спокойно выдержать только ее присутствие. Они вместе сражались за жизнь мальчика, им вместе и встречать холодную и непреклонную правду смерти.

Оливия обнаружила Джона Пентланда в саду, в стороне от прозрачных дверей гостиной, а подойдя поближе, увидела, что он с головой поглощен горем и не замечает ничего вокруг. Он напоминал человека, впавшего в транс. Неподвижно стоял там, высокий, напряженный, суровый, и смотрел незрячими глазами на пустоши – как всегда, одинокий: он носил свое одиночество подобно трагическим доспехам, которые никому, даже ей, никогда не удавалось пробить. И тогда женщина поняла, что его скорбь куда глубже, чем ее. Она потеряла сына, а для Джона Пентланда это был конец всему. Мир вокруг него вдруг обрушился, канув в небытие. Вместе с Джеком умер и он сам.

Поначалу Оливия не решалась заговорить и тихонько стояла рядом, взяв его за большую, костистую руку, но старик так на нее и не взглянул, продолжая смотреть вдаль, в сторону моря. Но вот она прошептала:

– Это случилось, в конце концов случилось.

И тогда он едва слышно ответил, все еще не переводя на нее взгляда:

– Я предчувствовал это.

Его увядшие загорелые щеки блестели. Он вышел в темноту благоухающего сада – плакать. Оливия впервые в жизни видела, как слезы наполняют эти горящие черные глаза.

Тихая и пошлая суета, вечно сопутствующая смерти, продолжалась до поздней ночи, и лишь ближе к утру Оливия осталась в комнате вместе с Сибиллой. Они не разговаривали, ибо обе понимали всю тщету слов и, будучи вдвоем, не нуждались в них.

Наконец Оливия сказала:

– Иди, доченька, поспи, завтра нам предстоит трудный день.

Но Сибилла вместо этого подошла к матери, уселась, как маленькая девочка, к ней на колени, обняла за шею и поцеловала, шепнув:

– Мама, ты чудо. У меня никогда не получится стать такой же замечательной, как ты. Сегодня ночью нам следовало тебя поберечь, но вместо этого именно ты всем и занималась.

Оливия поцеловала дочь в ответ и даже смогла улыбнуться:

– По-моему, ему теперь лучше. По крайней мере он позабыл о своей вечной усталости.

Собравшись уходить и поднявшись со стула, женщина услышала, как где-то вдалеке заиграла музыка. Дувший с моря ветер приносил ее сумбурные обрывки, они полнились диким, варварским ритмом, скакавшим вверх и вниз в страстном стремлении жить. Оливии невольно подумалось, что пугающую тишину старого особняка нарушила некая темная сила, вдруг воспрянувшая вместе с приходом смерти. Как будто сама жизнь праздновала первобытную, бешеную, буйную победу.

В прозрачном воздухе новоанглийской ночи звучал чужеродный пылкий наигрыш, доселе не слышанный тут; и постепенно, пока нарастало крещендо, Оливия начала узнавать мотив: то было искусное исполнение зажигательных половецких плясок из «Князя Игоря»[33], проникнутое давно забытой радостью.

Внезапно Сибилла посмотрела на мать и сказала:

– Это Жан де Сион… У меня совершенно вылетело из головы, что он приезжает сегодня. – А потом с печалью добавила: – Конечно, он не знает, что у нас произошло.

Глаза девушки на какое-то мгновение блеснули и тут же погасли, и это имело странное, сокровенное отношение к пламенной музыке. Вновь жизнь торжествовала над смертью. Оливия еще долго вспоминала эту минуту… неугасимый свет того, что не имеет конца.