Оливия никому не рассказала о том, что случилось в террасном саду, по дороге домой и в недрах старого чердака, и дни опять возобновили свое монотонное течение, как будто та странная, жаркая, волнующая ночь была всего лишь сном. С О'Харой они больше не встречались, хотя она постоянно слышала про него от Сибиллы, Сабины и даже от Джека, который чувствовал себя как никогда хорошо и временами выезжал с дедом на двуколке, запряженной белой лошадкой, прокатиться к ферме. Иногда Оливии казалось, что мальчик однажды все-таки выздоровеет, но и в эти мгновения она не была способна искренне порадоваться, настолько глубоко в ее душе сидело осознание правды. Она знала – желанию не сбыться, несмотря на их со свекром яростные попытки противостоять тому, что могущественнее всех них. Теперь ей вдруг стало больно наблюдать, как по аллее движется двуколка с бледным и хрупким мальчиком, сидящим рядом с суровым стариком, в глазах которого никогда не угасала обманчивая надежда. Сердце Оливии обливалось кровью, потому что впервые за много лет, чуть не со дня появления на свет Джека, крохотного младенца, не способного даже плакать в полную силу, лицо Джона Пентланда смягчилось, утеряв выражение печальной и безропотной отрешенности.

Иногда, когда она стояла и вот так смотрела на них, ей хотелось подойти к свекру и сказать, что в отсутствии других детей, других наследников, готовых прийти на смену Джеку, нет ее вины. Хотелось убедить его, что, будь ее воля, она родила бы десятерых, что и сейчас она еще достаточно молода и способна выносить ребенка. Хотелось излить на него всю жажду жизни, обрушившуюся на нее под старой яблоней в саду у Сабины, в месте, дышащем плодородием. Но она также знала, насколько сложно говорить с Джоном Пентландом о вещах, которые он в глубине души считает «неделикатными». На них словно набрасывалась вуаль, скрывавшая подлинную правду человеческих судеб. Временами Оливии казалось, что свекор понимает абсолютно все, особенно когда он брал ее руку в свою и нежно ее целовал. И тогда она могла разглядеть в его глазах сочувствие: где-то в глубине души старик безмолвно презирал собственного сына.

Но она не могла не осознавать весь трагизм, скрывающийся за сложившимся положением вещей. Ведь Энсона тоже нельзя было ни в чем винить. Они все попали в тенета чего-то, что гораздо больше их, некой силы, с жестокой несправедливостью заставляющей Оливию влачить пустое, однообразное, нелепое существование, хотя она мечтает дышать полной грудью, а не покорно смотреть, как у нее на глазах медленно гибнет ее ребенок.

Опять и опять возвращалась она к мысли о том, что мальчик нужен живым, пока не умрет его дед; и иногда, стоя в саду и глядя на окрестные луга, Оливия видела, как миссис Соумс в нелепом розовом платье и огромной шляпе, украшенной цветами, едет на двуколке с дедом и внуком, словно это она – их соседка, а вовсе не сумасшедшая старуха наверху – и есть настоящая бабушка Джека.

Дни возобновили свой унылый ход, однако же теперь появилась малая, трудноуловимая разница, как будто солнце стало светить чуть ярче, чем прежде, как будто времена, когда в самую ясную погоду особняк оставался серым и угрюмым, уже миновали. Оливия больше не могла спокойно смотреть через пастбища на яркие новые трубы дома О'Хары: при их виде ее сердце вдруг начинало биться сильнее, а по телу разливалось приятное и теплое ощущение, что она больше не так одинока.

Ее перестали раздражать утомительные ежедневные визиты тети Кэсси, во время которых та со всей страстью принималась ее жалеть, или делиться дикими домыслами о Сабине с О'Харой, или жаловаться на утренние верховые прогулки О'Хары и Сибиллы по покрытым росой полям. Оливия по-прежнему могла из простой вежливости сидеть и выслушивать бесконечную болтовню старухи, только теперь она научилась пропускать ее слова мимо ушей. Иногда тетушка напоминала ей ожесточенно бьющееся об оконное стекло насекомое, упрямо пытающееся влететь туда, куда влететь нельзя.

Это Сабина помогла Оливии понять, насколько назойливо подобное вмешательство, да, именно Сабина, которая сама проводила немало времени, изучая людей. Открытие было совершено Оливией как-то утром, когда два облачка пыли – одно поднятое тетей Кэсси, а другое – Сабиной, встретились в начале длинной аллеи, ведущей к Пентланд-Хаусу, после чего обе женщины, первая, одетая в скромное полинялое черное платье и без следа пудры на носу, а вторая – в дорогом наряде а-ля амазонка от французского портного и с накрашенным по парижской моде лицом, явились вместе на веранду особняка и просидели там чуть не час, вежливо оскорбляя друг друга. Когда Сабина наконец пересидела тетку (их встречи всегда были состязаниями, ибо обе знали, что стоит одной из них откланяться и выйти, как другая, зная, что ее больше не слышат, тут же возобновит атаку на соперницу), она повернулась к Оливии и с вызовом заявила:

– Я много размышляла о тетушке и наконец полностью уверилась: тетя Кэсси – девственница!

Хладнокровное заявление застало Оливию врасплох, и она не выдержала и рассмеялась.

– Точно тебе говорю, – совершенно серьезно убеждала ее Сабина. – Ты только приглядись. Она всегда жалуется на трагедию всей своей жизни, то есть на слабое здоровье, не позволившее ей обзавестись детьми. Но она даже и не пыталась. Вот и ответ. Никогда не пробовала. – Сабина отбросила то, что осталось от сигареты, зажженной назло старухе, и продолжила: – Ты не видела моего дядюшку, Неда Струтерса, в молодости. Вы познакомились, когда он уже постарел и растерял всю силу духа. Но он не всегда был таким. Это она с ним сделала. Разрушила его. Мужчину, полного сил, любителя выпить, страстного лошадника… Да он бы и на женщин заглядывался, если бы она его от этого не излечила. Он очень хотел детей, но вместо жены привел в дом деву, не переносившую саму мысль о браке и отказывающуюся признавать этот самый брак. Он привел в дом создание, то и дело падающее в обморок, хнычущее и весь день валяющееся на диване, и оно вытянуло из него все соки, потому что он был мил, глуп и благороден.

Сабина с головой нырнула в рассказ, как всегда бывало, стоило ей избрать кусочек жизни для пристального рассмотрения.

– Он даже не смел ей изменять. Если он вдруг бросал взгляд в сторону другой женщины, тетка падала в обморок, смертельно заболевала и закатывала жуткие сцены. Я помню такие случаи. Как-то раз он зашел к миссис Соумс, когда та еще блистала молодостью и красотой, а потом, как вернулся, тетя Кэсси сразу устроила истерику, пообещав, что, повторись это опять, она, «столь хрупкая и несчастная», пойдет и тоже «совершит прелюбодеяние». Я это хорошо запомнила, потому что слышала историю от своего отца еще девчонкой, не знавшей, как «совершаются прелюбодеяния», и жутко жалела тетушку, пока не узнала. В конце концов ей удалось-таки его добить, уж поверь.

Сабина сидела с каменным лицом и провожала глазами облачко пыли на аллее, поднятое теткой, продолжившей утренний обход и олицетворяющей все те силы, что исковеркали ее, Сабины, существование.

– Не точно, но возможно, – пробормотала Оливия.

Сабина тут же повернула к ней голову:

– Вот поэтому она вечно влезает в чужие жизни. У нее просто собственной никогда не было. Она вечно боялась. И поэтому она так увлечена бедами других, своих-то у нее тоже не было. Тут даже смерть мужа не в счет. Покинув наш мир, он освободил жену, целиком и полностью освободил от тревог, как той всегда и мечталось.

И тут с Оливией произошло нечто странное. Ей показалось, что на свет появилась новая тетя Кэсси и что та старая, слезливая, легкая на слова сочувствия и оттого мгновенно возникающая там, где разразилась беда, тетушка, известная добрыми делами, рыданиями и набожными советами, ушла прочь по аллее и никогда не вернется. А завтра утром придет уже обновленная тетка, которая будет выглядеть и вести себя точно так же, только для Оливии она перестанет быть прежней: на ней не останется кокона из притворства и фальшивых эмоций, ранее укутывавшего ее, и старуха (Оливия теперь ясно осознавала это) предстанет перед ней во всем своем уродстве насекомого, бьющегося об оконное стекло в напрасной попытке попасть туда, куда ему хода нет. Так она перестала бояться тетю Кэсси. И в ней не было отвращения, но одна лишь жалость к той, что так много пропустила мимо себя, ибо она умрет, так и не начав жить. А когда-то она тоже была юной и красивой – и очень забавной. Ведь даже сейчас Кассандра Струтерс, будучи острой на язык, временами могла очаровывать и смешить, обезоруживая окружающих.

Сабина опять заговорила, холодно и беспощадно:

– Она годами лежала на диване, кутаясь в шаль и распоряжаясь чужими жизнями. Она лишила Энсона всякой независимости и разрушила мое счастье. Она запугала собственного мужа, и он предпочел умереть, лишь бы сбежать от нее. Добрая душа, он слишком сильно боялся сцен и скандалов. – Сабина зажгла сигарету и неожиданно злым жестом откинула спичку. – А теперь она строит из себя сочувствующего ангела, весьма проворного ангела-утешителя… этакая гарпия в ангельском одеянии. Она отлично играет свою роль. Все верят в ее слабое здоровье, доброту и несчастную судьбу. Наверное, она походит на некоторых святых. Особенно на дев-мучениц.

Сабина поднялась с места, намотала на шею шифоновый шарф, раскрыла желтый кружевной зонтик и сказала:

– Я знаю, что права. Она девственница. По меньшей мере в техническом значении этого слова. За ее мысли я ручаться не могу. – И тут же сменила тон: – Поедешь со мной завтра в Бостон? Мне пора что-то делать с волосами. Я заметила в них седину.

Оливия помедлила с ответом, но потом все-таки проговорила:

– Поеду. Я ведь собираюсь опять заняться верховой ездой, а для этого мне нужно обновить гардероб. Мои старые вещи сейчас кажутся смешными. Я уже сто лет не садилась на лошадь.

Сабина бросила на нее проницательный взгляд, опять отвернулась и пообещала:

– Заеду за тобой в десять.