Однажды в жаркий, душный июньский вечер Сабина преодолела свою ленивую скуку и все-таки затеяла в Брук-Коттедже званый ужин – ужин, отлично организованный, со вкусной едой, во время которого ярко накрашенная хозяйка в пугающе роскошном наряде восседала во главе стола и, так сказать, окатывала своих гостей волнами безразличия, с извращенным удовольствием наблюдая за реакцией. Прием получился очень скучным: Сабина уже много лет не приглашала в дом тех, кто был не способен самостоятельно развлечь себя беседой, и теперь, вернувшись в мирок, где люди собирались по какой угодно причине, кроме искренней радости лицезреть друг друга, она решила не прикладывать никаких усилий. И это оказалось не единственным провалом, потому что Тереза, в честь которой и давался прием, вела себя точно так же, как на балу в Пентланд-Хаусе. За столом царили напряжение и вымученность, неискушенные юнцы не знали, что им делать, а Сабина с Оливией чувствовали опустошение. О'Хара тоже был там, так как Сабина все же решила сдержать данное ему обещание, пусть и наполовину; но даже он сидел притихший, на смену его дерзости и отваге пришла какая-то мальчишеская застенчивость. Ужин захлебывался в апатии; она, как волшебные чары, окутала гостевой домик, как окутывала и старый особняк на другом берегу реки.

Оливия пришла к Сабине едва не вопреки собственной воле, устав после долгого разговора с тетушкой Кэсси, явившейся в Пентланд-Хаус и прожужжавшей ей все уши о слухах про роман Сибиллы и соседа-ирландца. Когда после ужина появилась возможность подняться из-за стола, Оливия тихонько проскользнула в террасный сад[29], испугавшись, что ее опять втянут в натужную и неестественную беседу. Единственное, о чем она сейчас мечтала, это чтобы ее оставили в покое.

Погода была прекрасная, хотя и жаркая, как положено летом, сапфировый купол чистого неба усыпали бриллианты звезд. Перед домом за низкой садовой оградой до самых далеких дюн раскинулся темный ковер болотистых пустошей, с наступлением сумерек казавшийся иссиня-черным на фоне ослепительной белизны пенистого прибоя. Оливия, ощутив под подошвами серебристых туфелек влажность густой травы, на секунду остановилась, завороженная подспудным полумистическим желанием слиться с красотой окружающей природы, раствориться в густом ароматном воздухе, наполненном запахами раскрывающихся бутонов и прорастающих сквозь землю трав, дыханием моря и солончаков, скрыться там, где есть все и нет ничего, плыть в потоке вечности. Она всем своим существом явственно чувствовала, как теряется в безвременье сил и эмоций, океана и пустошей, рвущихся вверх зеленых стеблей и сапфирового купола в алмазах над головой. Впервые в жизни она узрела неведомую мощь без конца и без края, равнодушную к мелким жалким созданиям, включая и ее, и всех тех, кто собрался в доме за ее спиной, – мощь, безразличную к городам, армиям, народам, которая существовала, существует и будет существовать даже после того, как трава укроет развалины старого особняка близ Дарема. Нечто неопределенное проносилось мимо, оставляя Оливию на мели посреди мутных заводей. Внезапно женщине страстно захотелось стать частью великолепного зрелища беспрерывной преемственности, тайны, побеждающей как отдельного человека, так и целое человечество, силы, которая в конечном счете обрушит любые людские верования и традиции, растопчет всю мелкую гордыню.

А потом она подумала, словно осознала впервые: «Как же я устала, устала до смерти и понемногу схожу с ума».

Она пересекла влажную лужайку и села на каменную скамью, установленную О'Харой под старой яблоней, уцелевшей от сада, покрывавшего еще со времен Савины Пентланд весь участок вокруг Брук-Коттеджа; на долгое время (Оливия сама не поняла на сколько) она замерла, погрузившись в один из тех странных провалов сознания между сном и явью, когда кажется, будто бродишь в пограничье без мыслей, без забот, без печалей. Затем она начала медленно осознавать, что совсем рядом с ней, у искореженного годами ствола, стоит человек. Он словно бы материализовался из ее грез: сначала она почувствовала вкрадчивую смесь мужественного сигарного дыма и женственного аромата цветов в саду Сабины, а потом, обернувшись, заметила черный силуэт и узнала в нем О'Хару. Узнала – и не удивилась, будто подспудно ожидала его появления.

Увидев, что Оливия посмотрела в его сторону, ирландец подошел ближе и заговорил:

– Наш сад похорошел, вы не находите? И в голову никому не придет, что его разбили лишь год назад.

– Да, – согласилась Оливия. – Сад стал необычайно красивым. – И после короткой паузы продолжила: – Вы давно тут стоите?

– Только что подошел. Я увидел, как вы выходите из дома. – Они какое-то время молчали, вслушиваясь в меланхолический стон далекого прибоя, и вдруг мужчина прошептал с трепетом в голосе: – Какая чудесная ночь… ночь, полная очарования.

Оливия попыталась ответить, но никак не могла придумать, что лучше сказать. Его тихое замечание привело ее в замешательство: она и вообразить не могла, что О'Хара из тех, кто способен любоваться прелестью ночи. В темноте она не различала его лица, но ей казалось, что она видит его таким, каким запомнила, таким, каким его видят все: грубым и энергичным, не особо красивым, со шрамом на виске, умными голубыми глазами и пружинистой походкой, неожиданно легкой и грациозной для человека его телосложения. Услышать от него подобные слова было все равно что услышать от коротышки Хиггинса, что ночь полнится очарованием. Знакомые ей мужчины, друзья Энсона, таких вещей никогда не говорили. Они вообще вряд ли замечали, какая нынче ночь, а если бы и заметили, то устыдились бы самих себя.

– Вечеринка не задалась, – заметил О'Хара.

– Это точно.

– Кажется, они там все друг с другом не в ладах. Зря миссис Кэллендер меня к себе пригласила. Я думал, она проницательнее.

Оливия усмехнулась:

– Подозреваю, она сделала это нарочно. Впрочем, сложно понять, почему она поступает так или иначе.

Он молча подумал над ее словами, а потом спросил:

– Вам тут не холодно?

– Нет, не в такую ночь.

Опять повисла тишина, на сей раз долгая и опасная, и потому Оливия решила ее прервать, вежливо и обыденно, словно они два незнакомых гостя, столкнувшиеся после ужина где-нибудь в зале, а не под старой яблоней в саду, который они разбивали вместе.

– Я все думаю, – произнесла она, – сколько еще времени понадобится даремским бунгало, чтобы сползти в долину и целиком заполнить ее.

– Этому не бывать, по крайней мере пока земля между Даремом и морем принадлежит мне.

Оливия улыбнулась в темноте, представив, как католик-ирландец с политическими амбициями бросается на защиту наследия Новой Англии, но вслух сказала:

– Вы становитесь похожим на остальных здесь. Хотите, чтобы мир остановился и замер.

– Понимаю, вам это кажется смешным. – Слова прозвучали без горечи, но с какой-то обидой, и она опять удивилась, потому что не думала, что О'Хара способен обижаться.

– Пентланд-Хаус будет тут всегда, только вот мы, конечно, когда-нибудь умрем. И что тогда? – проговорила Оливия.

– Останутся наши дети.

Женщина почувствовала, как вновь погружается в мир бед и забот, из которого ей удалось вынырнуть, пусть и ненадолго.

– Вы заглядываете далеко в будущее, – ответила она.

– Вероятно, но я не оставляю надежды со временем завести детей. А в Пентланд-Хаусе есть Сибилла, которая страстно желает того же. Она никогда не сдастся.

– Однако особняк должен перейти к Джеку, а вот в нем я не уверена.

Она невольно вздохнула, мгновенно осознав, что опять притворяется и лжет. В очередной раз делает вид, будто Джек не только доживет до момента, когда поместье достанется ему, но еще и женится и оставит его в наследство своим детям. А ведь она столько раз повторяла себе: «Нас способна спасти только правда». Оливия понимала, что О'Хара замечает едва прикрытую неискренность ее слов. Поняла это по тому, как он стоит и молчит, словно Джек уже умер, словно О'Хара услышал ее горький вздох и отдает дань уважения его причине.

– Вы ведь часто видитесь с Сибиллой, я не ошибаюсь?

– Да, часто, она хорошая девочка. На нее можно положиться.

– Возможно, будь она более похожа на Терезу или миссис Кэллендер, ее было бы сложнее обидеть.

Его ответ последовал не сразу, и она поняла, что скрытый темнотой мужчина внимательно наблюдает за ней.

– Да уж, это я глупость сказала, – пробормотала она. – Наверное, вы и не поняли, о чем я.

Но он сразу отозвался:

– Я прекрасно все понял, как поняла бы вас, разумеется, и миссис Кэллендер. Мы оба научились защищаться: школы у нас были разные, однако уроки одни и те же. А что до Сибиллы, то все будет зависеть от того, за кого она выйдет замуж.

«Вот оно, – подумала Оливия. – Сейчас все раскроется. Значит, он влюблен в Сибиллу. Хочет на ней жениться. Поэтому и пошел в сад вслед за мной». Теперь она окончательно вернулась к привычной жизни со всеми ее переплетениями и сложностями. И вдруг сердце уколола постыдная ревность к дочери: Сибилла еще такая молодая, она с легкостью оставит в прошлом и мать, и Пентланд-Хаус со всеми его домочадцами.

– Я задаюсь вопросом, – продолжила Оливия, – не слишком ли часто она видится с вами, не докучает ли вам.

– Нет, ничего подобного. – В его голосе промелькнула усмешка, когда он добавил: – Вижу, вы пытаетесь разузнать мои намерения.

– Нет, – возразила она, – да нет же. – Но больше ничего придумать не смогла. И сразу ощутила себя неловко и засмущалась от собственного недомыслия, как юная дебютантка на первом балу.

– Что ж, я готов поведать вам о них… – произнес О'Хара и внезапно осекся. – Ну почему нельзя в этом мире говорить все начистоту, ведь жизнь такая короткая? Мы все жили бы по-иному, если бы были всегда честны, разве нет?

Он помедлил, ожидая ее ответа, и она чуть не механически согласилась:

– Да, конечно, мир был бы совсем другим.

О'Хара заговорил вновь, и его голос затрепетал от волнения. Слова звучали немного глуше, речь ускорилась. Оливия не видела его в темноте, но все же мгновенно заметила перемену.

– Вот что я вам скажу, – говорил он. – Я так часто встречаюсь с Сибиллой в надежде хотя бы ненадолго повидаться с ее матерью.

Оливия не ответила. Просто безмолвно сидела на скамейке, не в силах прийти в себя от смущения, словно девушка на первом свидании. Звук его голоса кружил ей голову.

– Я обидел вас. Простите. Но я сказал правду. В моем признании нет ничего дурного.

Оливия героически собралась с силами и попыталась говорить спокойно и разумно, но ей удалось лишь выдавить из себя:

– Я не обиделась. – (А внутри разливалось глупое, беспомощное, приятное чувство.) – Нет, я не обиделась. Я просто не знаю…

Она была уверена только в одном: у нее еще ни разу в жизни так не перехватывало дыхание и не было так странно на душе. Зловещая, ошеломляющая, опьяняюще горькая сладость. Из головы не выходило: «Теперь я вижу, как соблазняют барышень: они перестают понимать, что творят».

– Наверное, вы считаете меня наглецом, – продолжал О'Хара.

– Нет, просто, по-моему, все это невероятно… нелепо.

– Думаете, я негодяй, бродяга, ирландец, католик, глаза б ваши на меня не смотрели. – Он подождал и добавил: – А я ведь такой и есть, с определенной точки зрения.

– Ничего подобного я не думаю; нет-нет, не думаю.

Он осторожно опустился рядом с ней на каменную скамью.

– Но вы вправе так думать, – прошептал он. – У вас есть поводы так считать, но мне все равно, это ничего не меняет.

– Вы очень напоминаете моего отца, – проговорила она. – Враги иногда называли его ирландским выскочкой…

Все это время Оливия понимала, что ей следует встать и с негодующим видом скрыться в доме. Она осознавала всю абсурдность своего поведения, однако же не двинулась с места. Она очень устала, и она очень долго ждала (эта мысль озарила ее яркой вспышкой), когда с ней кто-нибудь заговорит именно подобным образом – как с женщиной. Она так нуждалась в сильном плече, так отчаянно грезила о нем.

– Откуда вам меня знать? – с какой-то беспомощностью спросила она. – Как вы можете хоть что-то знать обо мне?

О'Хара ни разу ее не коснулся. Просто сидел рядом в темноте, но она чувствовала, как от него исходит неодолимая сила, знала, что в его словах нет ни капли лжи.

– Я знаю вас, я знаю все про вас, все-все. Я наблюдал за вами. Я понимаю вас лучше, чем кто-либо еще. Человек, которого, как меня, здорово потрепала жизнь, видит и понимает гораздо больше других, потому что зависит от собственной проницательности. Это лучшее оружие тех, кто вынужден приспосабливаться. – Он замолк, потом спросил: – А вы меня понимаете? Впрочем, вряд ли, ведь у вас была совсем иная жизнь.

– Не настолько иная, как вам кажется, только вот распорядилась я ею куда более безрассудно. – Она выпрямилась и прошептала: – Как глупо с моей стороны разговаривать с вами в такой манере…

Он перебил ее с почти мальчишеским пылом:

– Но вы же счастливы, да? Вы счастливы, несмотря ни на что, и не важно, нравлюсь я вам или нет. Вы, как никто, заслуживаете счастья.

Оливия беспомощно всхлипнула, едва слышно; слезы заструились по ее щекам. «Вот теперь я точно выгляжу как последняя дура, – подумала она. – Жалею сама себя». Но она не могла остановиться.

И даже в темноте он почувствовал, что она плачет, но не решился утешить ее. Они долго сидели бок о бок в тишине, и Оливия с ужасающей до боли ясностью ощущала красоту ночи, неземную, нереальную, ошеломительную.

– Я хотел, чтобы вы знали, – тихо продолжил он. – С вами рядом находится человек, который вас боготворит, который готов отдать за вас свою душу. – И после паузы: – Наверное, нам пора вернуться в дом. Вы можете пройти через веранду и припудрить носик. А я воспользуюсь дверью из сада.

Они прошли по мокрой и душистой траве.

– Было бы замечательно, если бы утром вы присоединились к нашей с Сибиллой конной прогулке, – предложил он.

– Я уже много лет не ездила верхом, – ответила Оливия.

Весь остаток вечера, пока Оливия сидела за бриджем с Сабиной, О'Харой и сыном Мэннерингов, ее мысли постоянно отвлекались от игры и блуждали неизведанными доселе путями. Нет, убеждала себя Оливия, она ни капли не влюблена в О'Хару, просто некто – мужчина незаурядных достоинств – признался ей в своих чувствах, и она вновь ощутила себя молодой, и голова у нее закружилась, а настроение поднялось. Но в целом ситуация глупая… хотя все же, по какой-то странной причине, отнюдь не глупая. Она раздумывала над словами Энсона о его отце и миссис Соумс: «Нелепый роман», и о том, как Сибилла всерьез сказала: «Мой муж будет не таким старым, как О'Хара», и вдруг поняла, что в первый раз в жизни чувствует себя по-настоящему юной. Она была юной, пока сидела на каменной скамье под старой яблоней, юной, несмотря ни на что.

Но вслух она сказала:

– Четверка пик, – и сразу поняла, что ошиблась.

Ее также нервировало то, что за ней все это время очень внимательно следят две пары глаз – зеленые глаза Сабины и ярко-голубые глаза О'Хары. Стоило Оливии оторваться от карт, как она встречала один из этих взглядов, и, пытаясь защититься, женщина начала вежливо, но холодно улыбаться, столь же механически, как это всегда делала мисс Иган. Мышцы ее лица сразу очень устали, и она впервые, пусть и с иронией, пожалела сиделку. Наверное, та тоже иногда безумно устает гримасничать.

Голова все еще немного кружилась, когда Оливия села в автомобиль рядом с Сибиллой и они поехали вниз по аллее в сторону Пентланд-Хауса. Эта аллея, ведущая от Брук-Коттеджа, была частью целой сети дорог и дорожек, обсаженных по обочинам кустарниками и деревьями и связывающих все окрестные дома; по ночам здесь гуляла прислуга из поместий. То здесь, то там можно было приметить стайку из трех-четырех горничных, сплетничающих и хихикающих в темноте у калиток и заборов; они делились друг с дружкой новостями из хозяйских особняков: рассказывали, что там намедни учудил старик, или шептались о том, что миссис такая-то принимает ванну лишь раз в неделю. За стенами, окружающими солидную, гладкую, монотонную жизнь богачей, существовал иной мир, полный насмешек, темных тайн и мелочных слухов, и в этом мире было гораздо больше правды, ибо никто посторонний туда не заглядывал – за исключением разве что тетушки Кэсси, хорошо осведомленной о захватывающих секретах слуг, – и там не требовалось натягивать притворные личины, столь удручающие Оливию. Жизнь в темных аллеях кипела по вечерам, когда хозяева уже отужинали, и иногда отголоски непочтительно громкого смеха, переходящего в дикий ирландский гогот, эхом проносились по затянутым туманом лугам.

В те же аллейки нередко забредали влюбленные, гулявшие парочками, а не группками по трое или четверо, и временами эхо доносило звуки иного веселья – истошного, полуистерического хохота кухарки, которой, зажав ее в укромном уголке, грубо и страстно оказывал знаки внимания конюх или лакей. Таков был мир ночных забав и развлечений. Когда хозяева возвращались на машинах домой откуда-нибудь из гостей, они нередко выхватывали фарами из темноты милующиеся парочки, а те щурились от ослепительного света, но не размыкали объятий, сидя возле дерева или лежа под укрытием пышных зарослей боярышника или бузины.

Оливия с Сибиллой молча ехали по дороге; горячий воздух полнился густым ароматом цветов и насыщенным и тяжелым запахом скотины, принесенным с лугов соленым бризом. Час был поздний, все влюбленные давно разошлись, но вдруг возле старого моста у подножия холма фары высветили очертания мужчины и женщины, сидящих вместе возле каменной ограды. При приближении машины женщина быстро исчезла за невысокой стеной, а мужчина с ловкостью горного козла заскочил на верх кладки и уже оттуда спрыгнул в поле. Сибилла рассмеялась и сказала:

– Опять этот Хиггинс.

Она не ошиблась. Было сложно не узнать приземистого, но проворного человечка в бриджах для верховой езды и хлопковой рубашке без рукавов, а то, как он перепрыгнул через стену, пробудило в Оливии смутное и мимолетное чувство, схожее с полустертым воспоминанием. Ей подумалось, что вот так же пытается скрыться в кустах испуганный олень. И она внезапно ощутила почти необъяснимый, смутный страх, схожий с испугом Сабины, когда та на балу обнаружила, что конюх подглядывает за гостями из кустов сирени.

По телу Оливии пробежала дрожь, и дочь спросила:

– Тебе не холодно?

– Нет.

Женщина продолжала думать о Хиггинсе, надеясь, что он не затеял очередное любовное приключение. Как-то раз к ней приходила попавшая в беду девушка из поляков, и она помогла ей, но отослала прочь из Дарема, понимая, что если принудить Хиггинса к женитьбе, то не оберешься несчастий. Она никогда не понимала, по какой причине половина женщин округи бегает за этим корявым, уродливым, диким, волосатым карликом.

Оказавшись у себя в комнате, Оливия замерла в темноте, прислушиваясь к тихому дыханию Джека, а потом разделась, но не легла в постель, а села у окна и долго смотрела вдаль через поля на болотистые пустоши. По ее телу проходили волны подавленного возбуждения, не позволявшие заснуть. Но Оливия более не ощущала себя уставшей, как в последние месяцы, когда ходила по дому подобно сомнамбуле. Оливия жила, жила, как никогда ранее, даже в детстве; щеки раскраснелись и пылали, и она приложила к ним белые ладони в надежде почувствовать прохладу, которой так не хватало этой знойной ночью; но руки тоже были горячими.

Она еще сидела, когда смолкли звуки из комнаты Сибиллы в другом конце коридора и тишину, прерываемую только тихим посапыванием Джека, наполнили наконец знакомые призрачные скрипы и шорохи старинного дома. Оливия осталась одна, лишь она бодрствовала в столь поздний час; она замерла в кресле над затянутыми туманом лугами, еще более тихая и спокойная, чем прежде. Теплые ароматы ночи залетали в окно, и в Оливии опять начали пробуждаться сладостные ощущения, наполнявшие ее ранее, в саду над морем. Мысли понесли ее через долину и болотистые пастбища к реке. Перед глазами возникла фигура Хиггинса, прыгающего, как козел, через стену, и это стало переломной точкой, после которой вновь пришли четкое осознание реальности и страх. Ей почудилось, что где-то рядом с ней действует непреодолимая, всепокоряющая сила, отшвыривая и уничтожая любые препятствия.

«Неужто я схожу с ума? – вновь подумала Оливия. – Что это на меня нашло?» Она опять испугалась, но это был уже иной страх, иногда в самые неподходящие минуты охватывающий ее: ей казалось, будто рядом с ней очутились все мертвецы, когда-либо населявшие Пентланд-Хаус. Но сейчас она не боялась мертвых – она боялась теплой, наполненной страстями жизни. В голове стучало: «Наверное, то же самое происходило и с другими. Так вот что они чувствовали на пороге смерти».

Она имела в виду совсем не физическое умирание, но некую смерть души, ту, что оставила после себя пустые оболочки тети Кэсси и Энсона, старухи в северном крыле и даже такого сурового и сильного человека, как Джон Пентланд, сопротивлявшегося гораздо ожесточеннее остальных. Оливии вдруг померещилось, что она очутилась меж двух темных противоборствующих сторон, слившихся в жестокой битве. Все перемешалось и сместилось, заставив женщину ощутить физическое недомогание. Теплое чувство жизни и возбуждения улетучилось, Оливия задрожала и ослабела, опять внезапно устав… Ее тело обмякло, но она продолжила вглядываться в темноту и вдыхать терпкий запах пастбищ и аромат цветов боярышника.

Она так и не поняла, уснула она в бержере[30] у окна или нет, но точно знала, что ее внезапно привел в сознание звук чьих-то шагов. За дверью спальни по длинному коридору крался человек, тихо и осторожно. На сей раз это не было обычным поскрипыванием старого дома; кто-то ступал по половицам, размеренно, без спешки, неотвратимо и так легко, как будто ничего не весил. Оливия продолжала прислушиваться, а шаги – медленные, опасливые, словно слепец нащупывает дорогу в темноте, – приближались; вот они уже добрались до ее комнаты и миновали ее: тонкие бледные лучи, проникнув сквозь щели, обозначили абрис двери, ведущей в коридор. Женщина тихо поднялась из кресла и, двигаясь точно в кошмарном сне, выглянула из спальни. В противоположном конце коридора, у лестницы на чердак, виднелся кружок света от электрического фонарика. В этом свете она увидела темный силуэт старухи с растрепанными седыми волосами и тут же узнала его. Из северного крыла дома был совершен побег. Оливия стояла и смотрела, как свекровь шарит в поисках дверной ручки и быстро исчезает на лестнице.

Не следовало терять времени, не было даже минутки, чтобы сходить за накрахмаленной мисс Иган. Несчастная безумица могла выброситься из окна под крышей. Не позаботившись накинуть на ночную сорочку халат, Оливия бросилась по темному коридору к лестнице, по которой поднялось ирреальное существо в цветастой шали.

Чердак представлял собой огромное, покрывающее весь особняк и похожее на пещеру пустое помещение с парой-тройкой сундуков и обломками старой мебели. Туда уже больше века сносили всякую рухлядь из Пентланд-Хауса, чтобы оставить ее забытой и заброшенной. Нога человека редко ступала сюда. А когда Сибилла с Джеком подросли, про это место совсем позабыли. Маленькими дети забирались на чердак поиграть, а до них в его темных и загадочных уголках среди поломанных сундуков и диванов со стульями играли Сабина и Энсон.

Сейчас на чердаке царила тьма, разве что синеватый лунный свет проникал сюда через двойной ряд слуховых окошек; в дальнем конце помещения между старыми сундуками метался фонарик, словно миссис Пентланд что-то искала. Из-за спешки, в которой старуха бежала из-под надзора, ее редкие седые пряди растрепались и рассыпались по плечам. От нее исходил тошнотворный запах лекарств.

Оливия дотронулась до руки свекрови и спросила:

– Что вы потеряли, миссис Пентланд? Я могу вам помочь?

Старуха повернулась, направила фонарик в лицо невестки и, уставившись на нее круглыми голубыми глазами, пробормотала:

– А, это ты, Оливия. Значит, все хорошо. Наверное, ты сможешь помочь мне.

– Так что вы потеряли? Может, лучше поищем это утром?

– Ну вот, я уже позабыла, зачем пришла. Ты меня перепугала, сама знаешь, голова у меня нынче уже не та. Не та с тех пор, как я замуж вышла. – И вдруг она бросила на женщину встревоженный взгляд: – А у тебя как, ничего похожего нет? В обморок не падаешь, свет в глазах не меркнет, не замечала? Странно. Может, с твоим мужем все иначе.

Оливия поняла, что у свекрови один из редких эпизодов прояснения сознания, и это было даже хуже, чем ее безумие: в такие моменты становилось отчетливо видно, что она такой же человек, как все, чувствующий и способный мыслить. В подобные минуты Оливии всегда казалось, будто она смотрит, как мертвец пробуждается к жизни.

– Нет, – заверила старуху женщина. – И давайте-ка лучше пойдем спать, а утром вы вспомните, что именно нужно найти.

Миссис Пентланд дико затрясла головой:

– Нет же, нет, мне это нужно прямо сейчас. Утром все может поменяться, я перестану соображать, да и эта ирландка никуда меня не отпустит. Называй-ка мне разные слова, вроде «папа», «пряник», «палисандр», «персики» и «призмы». Так мистер Диккенс заставлял детей перечислять предметы, когда не мог подобрать слово[31].

– Отдайте мне фонарик, и, может, я найду то, что вам нужно, – предложила Оливия.

С покорностью ребенка старуха протянула ей фонарик, и Оливия, освещая им то одно место среди ящиков и старого мусора, то другое, сделала вид, что ищет, выхватывая из темноты кукольные домики и крохотную посуду, брошенные детьми, когда-то давно игравшими здесь в дочки-матери.

Пока она искала, старуха, скорее для себя, чем для нее, бормотала под нос:

– Я очень сильно хотела это найти. Оно изменит всем нам жизнь. Я думала, Сабина придет и поможет. Вчера утром она играла тут с Энсоном. Весь день шел дождь, они не могли гулять. Я спрятала это здесь вчера, когда заходила к ним.

Оливия опять попыталась убедить свекровь вернуться в постель:

– Миссис Пентланд, уже очень поздно. Нам обеим пора спать. Попробуйте вспомнить, что вам нужно, а утром я сюда приду, найду это и принесу вам.

На какую-то секунду свекровь задумалась, а потом ответила:

– Если ты это найдешь, то мне уж точно не отдашь. Ни за что не отдашь. Ты слишком сильно их всех боишься.

– Обещаю, я обязательно отдам. Вы же мне доверяете, да?

– Доверять-то доверяю, ты единственная говоришь со мной так, как будто не считаешь меня глупой. Да, наверное, я все-таки доверюсь тебе.

И тут ее неожиданно посетила прежняя мысль:

– Но я могу этого больше не вспомнить. Позабыть напрочь. К тому же мисс Иган меня никуда не выпустит.

Оливия взяла ее иссохшую тонкую руку в свою и проговорила, словно обращаясь к маленькому ребенку:

– Я знаю, что нам делать. Завтра вы запишете все на бумажку, а я пойду искать, найду и принесу вам.

– Вот Сабина точно это отыщет, – сказала старуха. – В розысках она мастак. Такая смышленая девчонка.

– Тогда я схожу за Сабиной, приведу ее, и она мне поможет.

Старуха недоверчиво посмотрела на Оливию.

– Обещаешь? – спросила она. – Правда обещаешь?

– Конечно, даже не сомневайтесь.

– А то они все вечно меня обманывают.

Наконец миссис Пентланд позволила увести себя через залитый лунным светом пыльный чердак на лестницу. Когда они вошли в северное крыло, в коридоре неожиданно возникла накрахмаленная мисс Иган… Впрочем, весь ее крахмал сейчас помялся и облетел; на побагровевшем лице читалась тревога.

– Миссис Пентланд, я всюду ее ищу, – сказала она Оливии. – Не представляю, как ей удалось ускользнуть. Она спала, когда я вышла из комнаты. Я отправилась на кухню за стаканом апельсинового сока для нее, а пока я ходила, она сбежала.

Но на это ответила сама старуха. Серьезно поглядев на невестку, она доверительно прошептала:

– Ты же знаешь, я с ней совсем не разговариваю. Она обыкновенная. Обыкновенная служанка из ирландцев. Они ее ко мне приставили, но у них не получится заставить меня с ней говорить. – Бедняжка начала впадать в свое привычное безнадежное состояние. Бессвязно бормотала, повторяя вновь и вновь бессмысленную вереницу слов и имен.

Оливия и мисс Иган перестали обращать на больную внимание, словно часть ее – почти вменяемая пожилая женщина – куда-то исчезла, оставив вместо себя чужачку, жалкое тараторящее создание.

Оливия объяснила, где обнаружила свекровь и чем она там занималась.

– Она уже несколько дней об этом твердит, – сказала сиделка. – По-моему, ей нужны какие-то письма, но я не уверена, что они существуют. У нее в голове все перепуталось.

Оливия дрожала, стоя в одной сорочке, но скорее от усталости и нервов, чем от ночной прохлады.

– Я бы не стала упоминать об этом случае при остальных, мисс Иган, – предостерегла она. – Это всех только растревожит. И в будущем приглядывать за ней надо тщательнее.

Старуха уже прошла мимо них к себе в темную комнату, в которой провела большую часть жизни, а к сиделке постепенно начала возвращаться дерзкая уверенность. Она даже растянула губы в неестественной сияющей улыбке, говорящей: «Что бы там ни случилось, вам без меня не обойтись».

Но вслух она сказала:

– Ума не приложу, как так вышло, миссис Пентланд.

– Это простая случайность, – успокоила ее Оливия. – Доброй ночи. Однако же я полагаю, что нам обеим лучше молчать. Не будем тревожить семью.

Но Оливия, к своему изумлению, успела заметить, что под халатом, накинутым мисс Иган на плечи, была не ночная рубашка и не форменная одежда, а синий костюм из тонкой шерсти, который медсестра обычно надевала, если отправлялась в город.