Сабина смотрела вслед идущему в сумерках через луга О'Харе, и внезапно ее озарила догадка о том, что творится у него глубоко внутри. Ключом, открывавшим тайники души ирландца, являлось его абсолютное одиночество, и ключ этот был ей давно знаком, ибо в жизни Сабины тоже не было ни минуты, за исключением редких мгновений ее нахождения близ Кэллендера, когда она бы мучительно не ощущала себя одинокой. Даже в обществе собственной дочери, чудачки Терезы, она оставалась сама по себе. Вглядываясь в свою жизнь с той же страстной поглощенностью, с какой сейчас она смотрела вслед быстро удаляющемуся мужчине, Сабина давным-давно поняла, что одиночество – это проклятие свободных людей, а также всех тех, кому удалось немного приподняться над средним человеческим уровнем. Оценивая окружающих, она замечала, как одиноки старый Джон Пентланд, Оливия… да и Тереза тоже – не зря же девушка бродила по пустошам и болотам в поисках жуков и редких растений. Вот Энсон Пентланд никогда не был одинок: он влился в толпу своих друзей и приятелей, ничем от них не отличаясь, и у него в изобилии имелись традиции и фетиши, которые он разделял с тетушкой Кэсси. Тетя и племянник плотно вплелись в ткань жизни, став неотъемлемой частью этого огромного гобелена.
И из всех них (как ей казалось после все более и более частых встреч с О'Харой) ирландец был самым одиноким. Его окружали друзья, десятки, сотни друзей в разных слоях общества, начиная от доков, в которых он провел детство, и заканчивая Даремом, где лишь Пентланды относились к нему с холодком. Он быстро сходился с людьми, обладая одним неотразимым качеством. Оно светилось в глубине его добродушных голубых глаз и таилось в уголках полных, довольно чувственных губ: искреннее участие, помогавшее ему понимать страхи, надежды, амбиции и слабости других. Это качество, бесценное для политика, побуждало врагов несправедливо обвинять его в неразборчивости. Наверное, сами небеса даровали ему способность заводить друзей, ибо целые бостонские кварталы были готовы идти за ним хоть на край света; и все же, несмотря на непринужденность и теплоту его отношений с людьми, некая дымка отгораживала его от них. Он чувствовал себя как дома в трактирах с работягами и на завтраках в охотничьих клубах, но часть его оставалась незримой для мира, хотя именно в ней и таился подлинный О'Хара: необыкновенно чуткий, романтичный, нерасчетливый, страстный, опрометчивый и не слишком щепетильный ирландец. Сабине довелось познакомиться с этим О'Харой, когда он на мгновение предстал перед ней, заговорив об Оливии Пентланд. И теперь, вспоминая его, Сабина Кэллендер – такая суровая, такая циничная, такая недоверчивая – сдалась, как и многие другие до нее.
Стоя в гостиной, этот большой, сильный и уверенный в себе человек неожиданно превратился в маленького мальчика, похожего на того, которого когда-то глубокой ночью много лет назад она обнаружила на тротуаре перед своим парижским домом на улице Тильзит. Она на секунду остановилась, приглядываясь, а потом подошла и спросила: «Ты почему в одиночестве сидишь в такой час на улице?» Мальчик поднял голову и серьезно ответил ей: «Я играю».
Это случилось в далеком прошлом, и ребенок наверняка успел превратиться в мужчину, но его лицо с необыкновенной отчетливостью всплыло в памяти Сабины, когда О'Хара повернулся к ней и произнес: «Вы окажете мне огромную услугу… даже не представляете какую».
Теперь для нее О'Хара навсегда стал таким: грустным и немного одиноким, пусть и пребывающим на вершине жизни, – со всем своим бизнесом, с новым особняком, собаками, лошадьми и прочей мишурой, полагающейся джентльмену. Он тоже как будто бы поднял голову и серьезно сказал ей: «Я играю».
Сабина давно пришла к пониманию главного: вкус жизни можно почувствовать, лишь избавившись от мелких правил и ограничений, мешающих дышать, то есть отринув связи, убеждения и традиции, к которым ее настолько долго приобщали и приучали, что в конце концов она взбунтовалась. За ее равнодушным видом и изощренным мышлением скрывалась настоящая искренность, заставляющая ее с прямотой стрелы устремляться к цели и отыскивать друзей только среди тех, кто, по ее мнению, «состоялся». Она не выставляла это определение на всеобщее обозрение, полагая, что подобное человеческое качество вряд ли интересно кому-то, кроме нее самой; да и для себя она обрисовала присущие этим людям признаки только в общих чертах, не вдаваясь в подробности. «Состоявшийся» человек, в ее смутном понимании, жил по собственным принципам, умел выстоять в противоборстве с обществом, не зависел от какого-то определенного окружения, гордился своей индивидуальностью и мог обосноваться где угодно, куда бы ни забросила его судьба, чтобы жить там полнокровно и счастливо. Как ей довелось узнать, такие люди встречались редко, но все равно их можно было увидеть повсеместно, взять хотя бы Джона Пентланда, О'Хару, Оливию или Хиггинса.
И она предпочла искать общения среди обладающих этим качеством личностей, тихонько расставляя их вокруг себя, чтобы в любой момент, если вдруг что-то пойдет не так, найти опору в их кругу. Она все делала молча, не восклицая во всеуслышание «Свобода», «Свободная любовь» и «Право каждого жить так, как он хочет», ибо у нее хватало культуры и воспитания осознавать нелепость расхваливания подобного товара; к тому же она была ярой индивидуалисткой, не склонной к миссионерству. Возможно, в этом и заключалась ее невозмутимая сила, служившая источником беспокойства для таких людей, как Энсон и тетушка Кэсси. Для последней сама мысль о том, что Сабина не испытывает к ней ровным счетом ничего, даже презрения, показалась бы невыносимой, – ведь как вынести равнодушие старухе, всю жизнь управлявшей чужими судьбами, каково осознать, что отвергнутая когда-то Сабина относится к ней со смесью жалости и иронии? Невыносимо изо всех сил пытаться, но так и не вывести равнодушную нахалку Сабину из себя; невыносимо знать, что та каждую минуту наблюдает за тобой зелеными глазищами, пронзает взглядом, будто ты букашка, и в конце концов приходит к выводу, что ты не просто букашка, а самое ничтожное из всех насекомых. Те, кто видел суть этой своевольной рыжей женщины, были от нее без ума, а те, кто ее не понимал, исходили злобой. А ведь суть-то никаким секретом не являлась: будь собой, будь дружелюбным, человечным, будь «состоявшимся». Сабина терпеть не могла сентиментальность, чувства напоказ и фальшивую благопристойность.
Появление Сабины в этом респектабельном, самодовольном и спесивом мирке мало-помалу начало раскалывать его. Что-то во взгляде холодных зеленых глаз, в металлических нотках голоса, в неожиданных метких замечаниях, сделанных в самый неподходящий момент, наполняло тетю Кэсси и подобных ей недовольством, а в людях, похожих на Оливию, зажигало искры непокоя и бунтарства. Сама Оливия с каждым новым днем все яснее и яснее замечала эту разницу, а временами подозревала, что не укрывается она и от глаз грозного старика, ее свекра. И происходящее имело для всех особое значение, потому что Сабина чужачкой здесь не считалась: будь она ею, то насмешки отлетали бы от обитателей Дарема, как стрелы от спины броненосца. Но Сабина была своей и отличалась от любых чужаков тем, что воздействовала на людей изнутри.