Оливия не ошиблась в своем предположении: Энсон действительно испытывал стыд за сцену после бала. Конечно, он не попросил прощения и ни разу не упомянул о случившемся. Он просто молчал об этом. Имя О'Хары не слетало с его губ вот уже несколько недель, вероятно, потому, что оно мгновенно напомнило бы ему тот внезапный оскорбительный выпад; впрочем, стыд также мешал Энсону донимать жену по поводу соседа. И он так никогда и не узнал, что, несмотря на доходящую до ненависти к мужу обиду за своего отца, Оливия находила извращенное, чисто женское удовольствие в воспоминании о его внезапной, пусть и секундной, но настоящей вспышке злости. На какое-то мгновение Энсон вдруг стал мужчиной, способным заинтересовать собственную супругу.

Однако он быстро вновь потонул в океане настолько холодного безразличия, что даже кампания из инсинуаций и скрытых намеков, развернутая тетушкой Кэсси, не смогла побудить его к действию. Пожилая дама два или три раза улучала минутку наедине с ним и принималась наставлять: «Энсон, твой отец стареет и скоро перестанет справляться с делами. Пора тебе остепениться и взять ответственность на себя. Нельзя перекладывать заботу о семье на женские плечи. К тому же Оливия здесь чужая, вдумайся в это. Она никогда не понимала наш мир». А потом, грустно покачивая головой, неизменно добавляла: «Вот умрет твой отец, Энсон, и на нас все беды обрушатся, если ты себя не проявишь. Да и с Сибиллой хлопот не оберешься: эта тихоня очень странная и упрямая, совсем как Оливия, возжелавшая отправить ее учиться в Париж».

Тут она замолкала, а затем вздыхала: «Но не мне в ваши дела вмешиваться, я лишь о благе пекусь: о твоем, твоей женушки и всей семьи».

Энсон что-то обещал в ответ, лишь бы избавиться от старухи, и старательно отводил взгляд, рассматривая уголок сада или дома, куда она успевала ловко заманить его, отрезав все пути к отступлению. После этих разговоров он не находил себе места, понимая, что, если на его плечи взвалят ответственность за привычный жизненный уклад и домочадцев, он больше не сможет продолжать спокойно писать книгу. Он возненавидел тетю Кэсси за навязчивость и неуемность так, как когда-то ненавидел ее за бархатные штанишки и фаунтлероевские кудри, из-за которых его вечно дразнила некрасивая рыжая Сабина. Теперь тетка беспрестанно упрекала его в «недостатке мужественности и отказе бороться за собственные права». Ему начало казаться, что старуха, подобно мрачной фурии, всегда маячит поблизости, преследуя его; но в то же время он скорее сердцем, чем разумом, угадывал в ней союзницу в войне против всех остальных, включая его жену, детей и отца. Энсон и тетя Кэсси молились одним и тем же богам.

Итак, Энсон бездействовал, но Оливия сдержала свое слово и однажды утром, когда они с дочерью сели завтракать, заговорила об О'Харе.

Девушка только что вернулась с конной прогулки с соседом и пока не успела переодеться, на ее лице все еще играл румянец; она рассказывала матери о красотах лугов за Даремом, о щенках биглей и о смерти Смита Упрямца, последнего фермера старых новоанглийских кровей в округе. Его полоумного сына, сообщила она, увезли в приют для душевнобольных. А их каменистый участок теперь покупает О'Хара.

Она закончила, и Оливия спросила:

– Что ты думаешь об О'Харе? Тебе ведь он нравится, да?

У Сибиллы была привычка пронзительно смотреть на собеседника. Взгляд ее темно-серых глаз словно пытался пробиться сквозь притворство и добраться до правды. Ее честность и простота обезоруживали, чем она воспользовалась и сейчас, искренне улыбнувшись матери.

– Да, он мне очень нравится… Но… но… – Она тихо рассмеялась. – Ты волнуешься, как бы я не выскочила за него замуж или не влюбилась? Не стоит. Я так увлечена им только потому, что он единственный человек здесь, чьи вкусы совпадают с моими. Он любит кататься на лошади ранним утром, пока на траве лежит роса; он любит мчаться бок о бок со мной по лугам до карьера, и ко всему прочему он очень интересная личность. Всегда говорит дело. Но не переживай, замуж за него я не собираюсь.

– Я просто поинтересовалась, – сказала Оливия, – потому что ты видишься с ним чаще, чем с кем-либо еще в наших краях.

Сибилла опять рассмеялась:

– Мама, он уже старый. Ему даже не тридцать пять. Это мужчина средних лет. Я-то знаю, какой муж мне нужен. Точно знаю. Я выйду замуж за ровесника.

– Этого не предугадаешь. Не все так просто.

– А я предугадаю. – Ее лицо стало серьезным. – Я много над этим думала, очень долго наблюдала за другими людьми.

Оливии захотелось усмехнуться, но она не посмела, страшась, что дочь перестанет так очаровательно и наивно делиться с ней своими мыслями.

– И я точно узнаю его, как только увижу, несомненно узнаю. Как будто искра вспыхнет. Так было, когда я в О'Харе обнаружила друга, только это будет еще сильнее.

– Ты когда-нибудь разговаривала с Терезой о любви? – спросила Оливия.

– Нет, с ней о таком говорить нельзя. Она не поймет. С ней все по науке, все на уровне биологии. Когда ей придется выходить замуж, то, по-моему, супруга она выберет, исходя из научных принципов и исключительно как отца своего будущего потомства.

– Кстати, это неплохая идея.

– Она даже может завести детей без замужества, в точности как разводит своих лягушат. Меня от этого оторопь берет.

Оливия вновь почувствовала сильное желание рассмеяться и вновь героически сдержалась. Ее не покидала мысль, насколько глупее, невежественнее была она сама в возрасте Сибиллы, – наивная простушка, несмотря на все грязные премудрости, подхваченные в коридорах европейских гостиниц. Ей упорно казалось, что у Сибиллы гораздо больше шансов стать счастливой, чем у нее в те годы… у Сибиллы, которая сидит сейчас перед ней и всерьез защищает теплую мечту о любви от научных нападок смуглой, неистовой Терезы.

– Конечно, мой муж будет похож на О'Хару, – продолжала рассуждать Сибилла. – Он будет очень живым, только не таким старым.

(Итак, Сибилла думала, что О'Хара – мужчина среднего возраста, а ведь он на целых четыре года младше Оливии, которая все еще чувствовала себя молодой. Девушка говорила об О'Харе так, словно его жизнь подходит к концу, но это, возможно, объяснялось юностью самой Сибиллы.)

Оливия не смогла сдержать глубокий вздох.

– Доченька, не стоит ожидать от мира слишком многого. Ничто не совершенно, тем более брак. Всегда приходится идти на уступки.

– Мне это известно. Я много думала о всяком таком. Но все равно я узнаю своего мужчину, как только увижу его. – Она наклонилась вперед и серьезно произнесла: – А ты разве не понимала этого заранее, когда еще не была замужем?

– Да, я все понимала, – тихо проговорила Оливия.

И тут Сибилла задала тот самый вопрос, который совершенно не хотела услышать ее мать. Но она все же услышала его, причем еще до того, как Сибилла произнесла это вслух. Оливия точно знала, что именно она спросит.

– Разве ты не почувствовала этого, когда впервые увидела папу?

Как Оливия ни боролась с собой, она опять вздохнула:

– Да, почувствовала.

Краем глаза она заметила, как Сибилла бросила на нее один из своих быстрых – пронзительных и пытливых – взглядов, а потом резко опустила голову, будто рассматривала узор на тарелке.

Дочь тут же заговорила совсем на другую тему, и мать поняла, что она заподозрила правду, которую столь долго и с такими усилиями удавалось скрывать.

– Мама, а почему ты перестала выезжать на конные прогулки? – спросила она. – Мне бы очень хотелось покататься с тобой. Мы с О'Харой предпочитаем делать это по утрам, к тому же у тети Кэсси тогда не будет больше причин болтать о нашей с ним связи. – Девушка подняла глаза: – Тебе он понравится. Он не может не понравиться.

Оливия видела, как дочка пытается ей помочь, хоть чем-то развлечь, заставить позабыть про печали.

– Мне он уже нравится, – ответила Оливия, – очень нравится.

Затем она поднялась со стула и сказала:

– Я пообещала Сабине съездить с ней сегодня на автомобиле в Бостон. Мы отправляемся через двадцать минут.

И она быстро зашагала прочь, сознавая, насколько опасно оставаться в комнате дольше и продолжать обсуждать подобные темы, пока Сибилла наблюдает за каждым ее движением со всем пылом и свежестью юности. Девочка только-только начинала жить.

После этого разговора у Оливии в голове отложились две важные вещи: во-первых, Сибилла считает О'Хару человеком средних лет, чуть не стариком, более не способным на любовь и романтику; во-вторых, святая вера Сибиллы в то, что любовь прекрасна и что однажды ей обязательно встретится идеальный мужчина, может легко обернуться большой трагедией. Но чем тут поможет мать? Где найти для дочери подходящего человека? И если таковой вдруг отыщется, то не придется ли им обеим столкнуться с сопротивлением Джона Пентланда, Энсона, тети Кэсси и всего многочисленного семейства?

Ибо Оливия прекрасно понимала, что юноша, которого так ждет Сибилла, наверняка не покажется Пентландам пристойной партией. Это будет человек, наделенный качествами О'Хары или даже Хиггинса, их конюха. Было совершенно ясно, чем Сибиллу привлекают эти два чужака и отчего она все чаще и чаще спешит на встречу с ними. У них обоих имелось то, чего недоставало другим в Пентланд-Хаусе: крепкий, пусть и сложно определимый стержень, пламя в душе, жизненная сила. Ни кровь, ни обстоятельства, ни традиции, ни богатство не заставили бы их вести вялое и пустое существование, лишенное необходимости борьбы, сопротивления, стремления вверх. Они бы ни за что не затерялись в тумане невразумительной болтовни. И О'Хара с его карьерой и энергией, и Хиггинс с его кроличьими любовными авантюрами и близостью ко всему земному воплощали в себе неутолимую жажду жизни. Им каким-то образом удавалось добираться до сути вещей – со всеми их вкусами и изобилием.

Оливия шагала по коридору вдоль большого зала и смеялась, вспоминая названия единственных трех книг, которые вышли из-под пера представителей их рода: «Семья Пентланд и колония Массачусетского залива», «Карнизы старых бостонских домов» и «Беседы и прогулки по кладбищам Новой Англии». Она вспомнила, как Сабина однажды едко отозвалась о Дареме: это место, где мысли становятся «все возвышеннее и реже».

И вместе с тем Оливия была напугана тем, что в окружающем ее зачарованном мире единственными подлинными ценностями виделись только достоинства О'Хары и Хиггинса. Ей тоже страстно хотелось жить, ведь она пока и не жила вовсе, поэтому она понимала свою романтичную юную дочь, слепо и неумело нащупывающую суть этой самой жизни. Девушка чувствовала, что эта суть где-то рядом и ждет ее, просто пока непонятно, где именно надо искать.