[218]

В общем и целом безусловно правильным является взгляд, что в «процессе общественной практики человека осуществляется переход от ощущений к мысли» [?][219]. Однако общепринятое или, во всяком случае, широко распространенное понимание механизма этого перехода и, соответственно, общепринятое понимание вообще взаимоотношения мысли и чувственности, согласно которому мысль есть результат переработки чувственных образов, представляется нам неправильным или, по меньшей мере, неточным. Обсуждение этого вопроса кажется нам тем более важным и насущным, что из этого понимания исходят и на нем строятся многочисленные психолого-педагогические исследования.

Когда, например, в педагогической литературе пишут: «В учебном процессе основным, ведущим средством сообщения знаний является язык. Однако задачи обучения успешно решаются тогда, когда использование языка опирается на непосредственное восприятие учащимися объектов [курсив всюду наш — Г. Щ.]» [?] и далее: «…Словесные обращения учителя направляют наблюдение учащимися объекта. В подобных случаях знания о частях объекта, его свойствах, отношениях между ними учащийся получает из наблюдения непосредственно воспринимаемого предмета, процесса или его изображения» [?], то такая характеристика роли словесных обращений учителя и умственной деятельности учащихся в процессе обучения является, на наш взгляд, глубоко ошибочной и с самого начала неправильно ориентирующей все психолого-педагогические исследования.

Чтобы обосновать такую оценку общепринятого понимания взаимоотношения мысли и чувственности и изложить в самом общем и абстрактном виде то понимание, которое кажется нам правильным, мы хотим рассмотреть: 1) способ выделения того явления, которое принято называть мышлением; 2) строение одной, на наш взгляд, самой важной его стороны, называемой взаимосвязью обозначения; 3) деятельность мышления, которая образует основу связи обозначения и определяет ее механизм; 4) использование готовых абстракций и происходящее при этом замещение специфически мыслительной деятельности отражения чувственной деятельностью. Эти вопросы, как нам кажется, являются основными сторонами поднятой проблемы и должны служить исходным пунктом дальнейших обсуждений.

Мышление является такой стороной деятельности человека, которая сама по себе недоступна непосредственному восприятию. В то же время знание о мышлении, как и всякое другое знание, возникает и может возникнуть, очевидно, только на основе чего-то непосредственно данного, непосредственно воспринимаемого. Таким непосредственно данным материалом, по которому можно исследовать мышление, служат все внешне выраженные элементы поведения людей, но самыми удобными среди них для такого рода исследований являются речь и ее продукт — различные языковые выражения. Поэтому уже издавна языковые выражения стали тем материалом, по которому преимущественно выделялось и исследовалось мышление.

В отличие от мышления язык, во всяком случае с какой-то одной стороны, как субстанция ряда знаков, как субстанция языковых выражений, представляет собой нечто доступное непосредственному восприятию и поэтому может служить исходным материалом в исследовании. Но, если мы будем исследовать только эту сторону саму по себе, языковое выражение как таковое исчезнет. Исследовать языковые выражения можно только в неразрывной связи с процессами мышления и общения, лишь как форму проявления того и другого[220].

Поэтому, приступая к исследованию мышления или языка, мы не можем взять уже в исходном пункте отделенные друг от друга язык и мышление, а должны взять единое, выступающее какой-то своей стороной на поверхность и внутренне еще не расчлененное целое, содержащее в себе язык и мышление в качестве сторон. Мы называем это целое языковым мышлением, подчеркивая тем самым его внутреннюю целостность и нерасчлененность[221].

На поверхность, доступную непосредственному созерцанию, языковое мышление выступает только одной своей стороной: как группа субстанциональных элементов какого-либо языкового выражения. Однако эти субстанциональные элементы осмысленны, они имеют значение и поэтому, собственно, и являются элементами языкового выражения. Отсюда встает естественная задача: искать и исследовать мышление как то, из чего можно объяснить осмысленность или значение языковых выражений.

Но как только мы приступаем к такому исследованию, оказывается, что есть два существенно различных плана, в которых мы можем искать мышление.

Действительно, большинство языковых выражений представляют собой группы слов и поэтому выступают в виде целых, расчлененных на элементы. Эти элементы определенным образом связаны между собой, и если мы изменим эти связи, то значение языкового выражения как целого изменится или исчезнет вовсе. Отсюда следует, что значение языкового выражения (или шире: мышление, которое мы ищем) в какой-то мере определяется или, может быть, выражается связями между элементами языкового выражения, и его надо искать и исследовать в этой сфере.

Но, с другой стороны, не менее очевидно, что любой отдельно взятый знак языка, любое отдельное слово имеет определенное значение и скрывает за собой мысль, не зависящую от связей между знаками, и что значение или мысль сложного языкового выражения складывается из значений составляющих его отдельных элементов. Отсюда следует, что значение языкового выражения или мысль, скрывающуюся за ним, надо искать и исследовать также и в какой-то другой сфере, отличной от сферы связей между элементами языкового выражения.

Приступая к исследованию языкового мышления, мы должны выбрать одну из этих сфер и для начала отвлечься от другой. Какую из двух? Ответ на этот вопрос дает общий логический принцип: исследуя сложное расчлененное целое, функционирующее внутри еще более сложного целого, мы должны представить исследуемый предмет в виде простого и рассмотреть сначала его возможные внешние характеристики как целого. Это не будет исследованием заданного целого в его действительном, исследуемом состоянии. Это будет исследованием его модели, такой, на основе которой в дальнейшем можно будет исследовать и объяснить как его внутреннее строение, так и его действительные внешние характеристики.

В данном случае это означает, что мы должны взять в качестве исходного предмета исследования не сложное языковое выражение и не отдельный элемент сложного языкового выражения, а такое образование, которое было бы одновременно как простым, не содержащим элементов, так и целостным языковым выражением, содержащим все его специфические признаки[222]. Это позволит нам отвлечься от того значения языковых выражений, которое возникает у них за счет внутренних связей элементов, и сосредоточить все внимание на том значении, которое от этих связей не зависит[223]. Назовем такое образование «клеточкой» языкового мышления.

Итак, предметом дальнейшего рассмотрения должна стать «клеточка» языкового мышления, которая выступает в качестве простейшей модели языкового мышления вообще. Непосредственному созерцанию она дана только одной своей стороной: как субстанция отдельного языкового знака — как определенные звуки, движения, письменные изображения. Но одной этой субстанцией дело не может ограничиться. Чтобы выступать в роли осмысленного знака, эти звуки, движения и письменные изображения, по общему признанию, должны быть с чем-то связаны, должны что-то обозначать. Возникает вопрос: что же является обозначаемым знаков нашего языка?

Чтобы избежать недоразумений, сразу же сделаем два замечания. Первое: задавая вопрос об обозначаемом знаков языка, мы хотим рассмотреть одну из многих возможных связей, в которых существует субстанция языковых выражений в системе деятельности человека, а именно связь обозначения, и не затрагиваем вопрос о природе других возможных связей, существующих наряду и во взаимосвязи с нею. Другими словами, мы хотим выделить связь обозначения как независимый и обособленный предмет рассмотрения.

Второе. Решая вопрос о природе обозначаемого знаков языка, нам придется, в какой-то мере, затрагивать вопрос о характере самой связи между субстанцией знака и обозначаемым. Во всех этих случаях мы будем рассматривать ее как готовый результат, не разбирая пока вопрос о механизме связи, то есть вопрос о способах ее образования и использования.

Четкое осознание этих двух ограничений исследования является крайне необходимым для правильного понимания дальнейших рассуждений.

Итак, что обозначают знаки нашего языка?

Наиболее распространенный ответ, полностью согласующийся со «здравым смыслом»: знаки нашего языка обозначают чувственные образы — ощущения, восприятия, представления. Обосновывается он указанием на то, что любое слово, взятое само по себе, как природное явление, то есть как движение, звук или письменное изображение, не имеет ничего общего с «природой» обозначаемого им объекта. Какая-то субстанция становится словом, получает смысл и значение лишь тогда, когда она связана с образами реальных предметов. А такими образами являются чувственные образы — ощущения, восприятия, представления и т. п. Строение клеточки языкового мышления приобретает в этом случае вид:

^Рис. 1

Однако, продолжая ход рассуждения того же «здравого смысла», мы должны, если не хотим остаться на субъективно-идеалистической, солипсистской точке зрения, сказать, что эти чувственные образы, в свою очередь, являются не чем иным, как образами реальных предметов действительности и, следовательно, должны быть не конечным элементом взаимосвязи обозначения, не самим обозначаемым, а, в лучшем случае, лишь промежуточным опосредствующим звеном этой взаимосвязи.

Такое понимание полностью соответствует обычному способу употребления слов: когда мы говорим «стол», «энергия», «империализм», то мы имеем в виду и подразумеваем не наши чувственные образы, а сами эти предметы и явления. Изображение клеточки языкового мышления должно принять в таком случае вид:

^Рис. 2

Но ошибочность такого понимания, по меньшей мере его неполнота, становится очевидной, как только мы присматриваемся к языку чуть внимательнее. Действительно, подавляющее большинство знаков языка (все, кроме собственных имен) имеют обобщенное, или общее значение и поэтому не могут быть просто обозначениями ни единичных реальных предметов, ни их чувственных образов.

Это обстоятельство стало важнейшим затруднением науки о познании уже во времена Платона и для многих логиков остается затруднением и сейчас[224]. Но даже если удастся показать, что знаки языка, несмотря на свое общее значение, обозначают единичные предметы и их чувственные образы, все равно у знаков языка должно будет остаться еще что-то, что, собственно, и создает обобщенность, или общее значение. Это что-то, очевидно, должно быть включено в схему взаимосвязи обозначения.

Кроме того, такое понимание строения клеточки языкового мышления — и это соображение является самым главным — сразу же упирается в вопрос: может ли существовать такая связь обозначения, в которой было бы несколько различных обозначаемых (например, одно обозначаемое — объективное содержание, а другое — чувственные образы этого содержания), и могут ли эти различные обозначаемые располагаться в ряд, последовательно друг за другом, так, что одно является конечным обозначаемым, а другие промежуточными.

Анализ взаимосвязей замещения, частным случаем которых является взаимосвязь обозначения, показывает, что это возможно только при том условии, что промежуточные обозначаемые сами служат обозначающими того же самого содержания, что и первое, конечное обозначающее. В применении к данной схеме это означает, что объективное содержание, обозначаемое субстанциальными элементами языкового выражения, и содержание чувственных образов должны быть тождественными. Только в этом случае можно говорить, что субстанциальные элементы языковых выражений обозначают чувственные образы предметов и в то же время, в конечном счете, обозначают саму действительность.

Однако подобное предположение о тождестве содержания чувственных образов и знаков языка в общем случае не выдерживает никакой критики. Конечно, можно найти какое-то количество языковых выражений, у которых вообще нет специфически мыслительного содержания либо, как кажется, таковое совпадает с чувственными образами и их содержанием. Но как только мы переходим в область науки и берем языковые выражения оттуда, так сразу же с очевидностью выясняется, что обозначаемое ими, или их объективное содержание, никак не может быть сведено к содержанию каких-либо чувственных образов.

Возьмем, к примеру знак ускорения движения «а». Его значение устанавливаются путем отнесения к математическому отношению знаков «v» и t». Значение знака «v», в свою очередь, устанавливается путем отнесения самого этого знака к математическому отношению знаков «s» и «t». Только последние как-то связаны с содержанием чувственных образов, и только здесь (также с натяжкой) можно начинать обсуждать вопрос об отношении специфически мысленного содержания к содержанию чувственности. Но если даже мы предположим, что обозначаемое знаками «s» и «t» есть чувственные образы пути и времени, то тем более мы уже не сможем настаивать на том, что знаки «v» и «а» имеют это же обозначаемое. Следовательно, они обозначают нечто другое, отличное от того, что отражается в чувствах при измерении «s» и «t».

А ведь таких языковых выражений, связанных с действительностью через посредство других языковых выражений, в научном мышлении подавляющее большинство. Значит, положение о том, что «обозначаемое» языковых выражений в общем случае совпадает с содержанием чувственных образов, отпадает, а вместе с ним отпадает и разбираемое понимание строения клеточки языкового мышления.

Чтобы как-то обойти указанные затруднения, вводится особое явление сознания — «общая идея», «концепт» или «понятие», — которое в виде особой субстанции ставится между субстанцией знака и субстанцией чувственных образов и выдается за общее, специфически мысленное значение знаков языка[225]. Клеточка языкового мышления принимает тогда вид:

^Рис. 3

Однако и это понимание, как нетрудно заметить, не только не снимает тех затруднений, которые вставали перед предыдущей схемой, но и создает новые.

Так же, как и в предыдущей схеме, связь обозначения между субстанциальными элементами языкового выражения и объективным содержанием действительности осуществляется здесь в последовательном ряду через понятия и чувственные образы. А это с неизбежностью влечет за собой признание того, что содержание понятий тождественно содержанию определенных чувственных образов. Если в предыдущей схеме мы не могли объяснить, как возможна связь обозначения между знаками языка, имеющими общее значение, и чувственными образами, возникающими в результате воздействия на нас единичных предметов, то и в новой схеме мы точно так же не можем объяснить, как возможна связь обозначения между чувственными образами единичных предметов и общими «идеями», «концептами», «понятиями».

Кроме того, новая схема клеточки языкового мышления вызывает свои специфические затруднения, которые даже эмпирически и позитивно мыслящих исследователей приводят к субъективному идеализму. Принятие этой схемы влечет за собой признание того, что специфически мысленное отражение действительности лежит где-то в связи субстанциальных элементов языкового выражения с чувственными образами, что чувственное отражение лежит «внизу», у самой действительности, а специфически мысленное отражение «примыкает» к нему сверху, как бы надстраивается над ним и непосредственной связи с действительностью не имеет[226].

Поэтому, если связь между чувственными образами и вызывающими их предметами действительности более или менее удовлетворительно может быть объяснена на основе взаимодействия субъекта с окружающим его миром[227] (этим взаимодействием обуславливаются прямое соответствие чувственных образов предметам действительности), то специфически мысленные образования — «идеи», «концепты», «понятия», — не имеющие непосредственной связи с действительностью, могут рассматриваться только как результат чисто субъективной, непредметной деятельности субъекта с уже имеющимися у него чувственными образами. Если поставить вопрос, зависит ли характер этой деятельности от характера отражаемого объективного содержания, то ответ (при указанном понимании строения языкового мышления) может быть только отрицательным: не зависит.

Очевидно, что выход из всех этих затруднений может лежать только на пути выработки иного понимания строения клеточки языкового мышления. Подходы к такому пониманию намечались уже давно. Невозможность увязать между собой в одном ряду взаимосвязи обозначения единичное (чувственное) и общее (специфически знаковое) отражение действительности уже в период античной науки привела к появлению точки зрения, согласно которой языково-мысленное отражение действительности имеет содержание, принципиально отличное от содержания чувственного отражения и, с этой точки зрения, должно рассматриваться как лежащее наряду с чувственным.

Наглядно-схематически один из вариантов этого понимания может быть выражен в формуле:

^Рис. 4

Сразу же бросается в глаза, что, преодолев некоторые из затруднений, встававших перед другими пониманиями, этот вариант не избежал порочного принципа множественности последовательно обозначаемых и поэтому является неудовлетворительным[228]. Кроме того, тяжелым (а на наш взгляд, неотразимым) возражением против него является тот факт, что в сознании не существует никакой особой субстанции мысли, отличной от субстанции чувственных образов предметов и знаков и лежащей наряду с ними. Если бы такая субстанция существовала, то пришлось бы внести существенные коррективы в павловское учение о сигналах[229]: наряду с сигналами первого и второго порядка найти сигналы третьего (точнее, полуторного) порядка, которые бы и дали нам субстанцию мысли как таковой. Но такой субстанции, как показывает опыт всех физиологических и психологических исследований, нет, и поэтому приходится принять одно оставшееся понимание клеточки языкового мышления, изображаемое в схеме:

^Рис. 6

Мы считаем это понимание строения взаимосвязи обозначения единственно возможным и правильным. В его основе лежит положение о том, что мышление возникает рядом с чувственностью в том смысле, что оно отражает другое объективное содержание — содержание, лежащее в объектах наряду с тем содержанием, которое отражает чувственность. Поэтому содержание мысленного отражения не является и никак не может быть комбинацией чувственных содержаний (хотя оно и возникает с их помощью), а следовательно, не может быть и сведено к ним.

Это положение нисколько не противоречит (и подробнее мы покажем это ниже) положению о том, что мысленное отражение действительности возникает на основе чувственного отражения, строится с помощью последнего. Не нужно только понимать это положение так, что, мысленное отражение «надстраивается» над чувственным или включает последнее в себя в виде промежуточного обозначаемого. Мысленное отражение строится на основе чувственного в том смысле, что оно, в связи с особой деятельностью с предметами, перерабатывает чувственное отражение, ассимилирует его и на основе этого выявляет в объектах новое содержание.

Сердцевину этого процесса составляет формирование нового, специфически мысленного способа отражения. Его точно так же нельзя свести к чувственному способу отражения или вывести из последнего. Его можно вывести только из чего-то другого, лежащего наряду с чувственным отражением. Таким исходным пунктом и основанием для выведения мысленной деятельности отражения является трудовая деятельность человека и общение в процессе нее[230].

Показать это — дело дальнейших исследований, а пока нам важно выдвинуть сам принцип: мысленное отражение, осуществляющееся в языковых выражениях, и чувственное отражение имеют не только разные субстанции выражения, но и разные объективные содержания. Поэтому их можно изобразить как наряду лежащие способы отражения в однородных схемах:

^Рис. 7

При этом те элементы чувственного отражения, которые в ассимилированном виде включаются в мысленное отражение, учитываются в знаке связи между субстанцией языкового выражения и объективным содержанием и должны быть раскрыты и проанализированы при исследовании механизма этой связи.

Тот факт, что в науках о языке и мышлении до сих пор господствовали и господствуют иные понимания клеточки языкового мышления, понимания, выражаемые схемами (рис. 1–5), объясняется целым рядом причин, и в первую очередь тем, что не была достаточно четко выделена и отделена от других взаимосвязь обозначения. К настоящему времени уже достаточно хорошо выяснено, что языковые выражения находятся и, соответственно, могут рассматриваться во взаимосвязях по крайней мере еще четырех родов, кроме этой.

Во-первых, как выражение определенных познавательных процессов говорящего или пишущего, как то, по чему мы, слушающие или читающие, судим о его ощущениях, восприятиях, представлениях и понимании. Характерным признаком этого аспекта рассмотрения является то, что говорящий или пишущий, высказывая что-либо, не имеет в виду, не подразумевает своих психических переживаний (он имеет в виду и подразумевает что-то другое — какую-то объективную действительность), а слушающий или читающий, вопреки этому, рассматривает услышанное или прочитанное языковое выражение как знак чувственных или мысленных образов говорящего (соответственно, пишущего), относит языковое выражение к его психическим познавательным процессам. В соединении с субстанциальным пониманием образов чувственности и мышления это приводит к образованию взаимосвязей, изображенных на рис. 1 и 5. Условно, мы будем называть их взаимосвязями языкового выражения.

Нетрудно сообразить, что эти взаимосвязи ни в коем случае не могут рассматриваться как изображение или модель «языкового мышления», так как в них языковое выражение выступает для слушающего или читающего не как средство отражения, не как то, от чего надо переходить к обозначаемой им действительности, а как объект исследования, как сама действительность, скрывающая в себе акт языкового мышления. План рассмотрения языкового выражения, соответствующий этой взаимосвязи, есть план движения, который первоначально намечает себе логик или психолог при исследовании языкового мышления. Действительное строение акта языкового мышления, как оно происходит у слушающего или говорящего, еще только должно быть раскрыто в результате этого движения.

Смешением этих двух планов — того, в котором акт языкового мышления выступает для исследователя (логика или психолога), и того, в котором этот акт действительно осуществляется, то есть наложением первого плана на второй, и объясняется, по-видимому, настойчивое стремление многих исследователей представить язык, языковые выражения как внешнее оформление или как знак определенных явлений сознания говорящего.

Попытки объединить сложившееся таким путем понимание с тем очевидным для всех фактом, что языковые выражения обозначают действительность, приводят к появлению схем типа изображенных на рис. 2–4.

Во-вторых, помимо указанной взаимосвязи выражения языковые высказывания могут рассматриваться как выражение определенного эмоционального состояния говорящего или пишущего, как выражение его психических «переживаний». Эту сторону языка обычно называют его «экспрессивной функцией». Иногда ее также рассматривают в виде взаимосвязи, однако как связь она относится не к субстанции языковых выражений и не к его смысловой структуре и поэтому ее, в отличие от взаимосвязи выражения, как правило, не смешивают с взаимосвязью обозначения.

В-третьих, знаки языка выступают в качестве опосредствующего элемента во взаимосвязи языкового общения, или языковой коммуникации. Эта взаимосвязь представляет собой особый предмет рассмотрения[231], существенно отличный от взаимосвязи обозначения. Однако просто отбросить ее на этом основании при анализе языкового мышления нельзя, так как взаимосвязь коммуникации является более сложной, чем взаимосвязь языкового обозначения и включает в себя последнюю как часть. Поэтому взаимосвязь языкового обозначения должна рассматриваться в тесной связи с взаимосвязью коммуникации: исследование первой будет одновременно исследованием какой-то стороны второй; в то же время многие стороны первой могут быть поняты только на основе выяснения ее места и роли внутри второй.

В какой-то мере (хотя, на наш взгляд, и не так, как нужно) языковое мышление всегда рассматривалось в связи с процессом коммуникации. А так как последний традиционно выступал не как обмен информацией, а как «обмен мыслями и чувствами», то это всегда только укрепляло взгляд на языковые выражения как на знаки субъективных психических переживаний.

В-четвертых, знаки языковых выражений могут рассматриваться как «сигналы», приказы или «побудители» определенных действий с определенными объектами действительности. Условно мы можем назвать эту взаимосвязь «практической».

Когда мы рассматриваем взаимосвязь языкового обозначения в плане выяснения ее генезиса, то оказывается, что она связана с «практической» взаимосвязью самым тесным образом: обе они являются элементами единой системы трудового поведения и могут рассматриваться только в ее контексте. В общем виде это положение было сформулировано уже давно, однако действительным методическим принципом, положенным в основу исследований генезиса мышления, оно стало лишь со второй четверти ХХ столетия[232]. В настоящее время это положение можно считать подтвержденным и экспериментально.

Итак, мысленное отражение действительности осуществляется в знаках языка, имеет особое объективное содержание, не сводимое к содержанию чувственных образов. Поэтому, изображая его в виде взаимосвязи обозначения, мы должны воспользоваться формулой:

^Рис. 8

в которой элементы чувственного знания явно никак не выражены. Это нисколько не противоречит положению о том, что мысленное отражение действительности строится с помощью чувственного и в ассимилированном виде включает его в себя. В указанной формуле эти элементы чувственного отражения учтены в знаке связи обозначения.

Чтобы раскрыть действительное место и роль элементов чувственного знания в мышлении, мы должны, очевидно, проанализировать механизм этой связи. Но это означает, что мы должны перейти к совершенно иному плану рассмотрения мышления: от анализа его как готового результата, как знания мы должны перейти к анализу его как деятельности образования и использования этих знаний, к анализу его как деятельности познания[233]. Только на этом пути мы можем получить ответ на интересующий нас вопрос.

Возьмем, к примеру, такие абстракции, как «горючий» или «плавучий». Для того чтобы выделить в каком-либо предмете Х зафиксированное в нем свойство и образовать соответствующее знание о предмете Х, надо поставить этот предмет в отношение реального взаимодействия с огнем или с водой (мы будем называть их предметами-индикаторами и обозначать знаком I, а затем сопоставить с предметом, который известен всем членам коллектива своей горючестью или, соответственно, плавучестью (его название — предмет-эталон, а обозначать его мы будем буквой А). Если проделанное таким путем сопоставление позволит отождествить исследуемый предмет Х с предметом-эталоном А, то на первый можно будет перенести название последнего и образовать взаимосвязь обозначения.

Нетрудно заметить, что описанная деятельность образования взаимосвязи обозначения складывается из двух существенно различных и в то же время органически связанных между собой действий: во-первых, сопоставления в реальном взаимодействии и идеально в представлении трех предметов: исследуемого — Х, индикатора — I, и эталона — А; во-вторых, отнесения знака (А) к одному из этих предметов — Х.

Наглядно-схематически система отношений сопоставления может быть изображена в формуле, где символы Х, А, I обозначают сопоставляемые предметы, символы ↔ — отношения реального взаимодействия между предметами, а символ  — отношения идеального отождествления:

^Рис. 9

Точно так же взаимосвязь обозначения, сложившаяся после действия отнесения, наглядно-схематически может быть изображена формулой Х — (А), где символ Х обозначает исследуемый предмет с его выделенным свойством, или, иначе говоря, объективное содержание значения, символ (А) — субстанцию знака, обозначающего это объективное содержание, а черта между ними — связь обозначения.

Обратим внимание также на то, что отождествление предметов Х и А (взятых в одном определенном отношении) в действии сопоставления является основанием для установления связи обозначения между предметом Х и субстанцией знака (А) в действии отнесения. Однако в полученной в результате всего взаимосвязи знания Х — (А) порождающие ее отношения сопоставления полностью «сняты», элиминированы, и обнаружить их в ней непосредственно невозможно.

Непосредственным результатом указанной комбинации действий сопоставления и отнесения является взаимосвязь знания Х — (А), в которой знак языка обозначает лишь один предмет. Однако эта взаимосвязь сама возникает лишь на основе подобной же взаимосвязи А — (А) и, следовательно, знак (А), если брать его сам по себе, вне того или иного единичного употребления, обозначает не один предмет, а по крайней мере два. Фактически же он, конечно, обозначает не два предмета, а целое их множество. Ведь очевидно, что, когда в сферу коллективного производства попадают потом предметы Y, Z…, они точно таким же образом сопоставляются с известными уже предметами А или Х и (в зависимости от результатов сопоставления) получают или не получают соответствующее обозначение (А). Результатом таких многократно повторяемых актов «сопоставления — отнесения» является то, что каждый знак языка оказывается вступившим в связь уже со многими реальными предметами.

Рассмотренная комбинация действий сопоставления и отнесения является одной из простейших специфически мыслительных операций, принадлежащих к тому «этажу» мышления, на котором последнее еще не отделилось от практической деятельности с реальными предметами. Мы называем ее операцией практически-предметного сравнения, а языковые выражения полученных посредством нее знаний — атрибутивными[234].

Сопоставление, образующее основы этой операции, складывается, прежде всего, из двух отношений реального взаимодействия: Х↔I, А↔I, которые человек устанавливает между предметами в процессе своей практической деятельности. Каждое из них, если брать его само по себе, не содержит ни грана мышления. Третье отношение, входящее в это сопоставление, представляет собой отождествление предметов Х и А, данных нам в чувственном знании. Следовательно — мы специально отмечаем этот момент, — одновременно с мыслительной операцией практически-предметного сравнения и в ее контексте происходит чувственное отражение сопоставляемых предметов. Однако это чувственное отражение играет вторичную, подчиненную роль и не оказывает совершенно никакого влияния на характер выделяемых, отождествляемых и затем обозначаемых знаком (А) сторон предметов. Если это отношение отождествления предметов Х и А, данных чувственно, изолировать и рассмотреть только с точки зрения из чувственно воспринимаемых свойств, вне связи с практическими отношениями взаимодействия Х↔I и А↔I, выделяющими какие-то другие, чувственно не воспринимаемые стороны предметов Х и А, то станет вообще непонятным, как это отношение отождествления могло быть установлено: между предметами Х и А в общем случае не бывает никакого сходства по чувственно выделяемым сторонам[235].

Таким образом, специфику мысленного отражения в операции практически-предметного сравнения образует не отношение отождествления чувственно данных предметов Х и А, а его основание, заключенное в тождестве чувственно не воспринимаемых и лишь практически выделяемых свойств. Но это значит, что из трех отношений, образующих систему сопоставления операции практически-предметного сравнения, ни одно не является специфически мыслительным: два из них — чисто практические, а третье — чувственное. Но вместе они образуют одну из простейших операций собственно мышления. Следовательно, то, что специфично для мысли, есть определенная взаимосвязь между тремя указанными не-мыслительными отношениями.

Характер операции практически-предметного сравнения полностью определяет характер складывающейся на ее основе взаимосвязи знания Х — (А): ее объективное содержание и строение связи значения. Из уже проделанного анализа отношений сопоставления ясно, что атрибутивный знак (А) должен обозначать прежде всего выделенное в процессе труда свойство или способ использования предмета Х. И это вполне естественно, так как человеческий коллектив интересуется прежде всего (а на ранних этапах развития — даже исключительно) этой стороной в предметах окружающего мира. Мы называем это объективное содержание атрибутивного знака языка абстрактным, а связь субстанции знака с абстрактным содержанием — значением абстракции[236]. Наглядно-схематически эта сторона взаимосвязи обозначения может быть изображена в виде отдельной компоненты в формуле:

^Рис. 10

где Х_α — символ предмета и его выделенной стороны, штриховая черта — символ одной из компонент связи обозначения, а знак Δ, стоящий над ней, указывает на то, что эта компонента связи установлена посредством специфически мысленного сопоставления.

Еще раз подчеркнем, что основанием для образования этой компоненты связи обозначения является практически-предметное сопоставление предметов X, A, I. Характер выделяемого в предмете свойства полностью определяется этим сопоставлением и не зависит от чувственного отражения. Точно так же, только благодаря ему мы можем выделить и выделяем определенное свойство предмета в его обособленности и противоположности самому предмету в качестве особой составляющей содержания знания.

Одновременно с образованием абстрактной компоненты мысленного значения в ходе практически-предметного сопоставления происходит чувственное отражение предметов X, A, I и складываются взаимосвязи чувственного знания, которые наглядно-схематически могут быть изображены в формулах:

^Рис. 11

Здесь Х_β, А_γ, I_δ — символы предметов и их чувственно выделяемых свойств; _Х, _А, _I — символы субстанции их чувственных образов, штриховые линии изображают связи между этой субстанцией и предметами, а знаки ∇, стоящие над ними, указывают на то, что эти связи установлены в результате чисто чувственной деятельности отражения.

Первоначально эти знания возникают, хотя и в ходе практически-предметного сопоставления, но совершенно независимо от указанной выше компоненты мыслительного знания, рядом с ней. Каждое из них представляет собой особое целостное знание. Однако дальнейшее осуществление операции практически-предметного сравнения выделяет из этих чувственных знаний одно, а именно — о предмете Х, и объединяет его со специфически мыслительной компонентой в одну сложную взаимосвязь знания.

Действительно, как мы уже говорили выше, за сопоставлением в операции практически-предметного сравнения следует действие отнесения, посредством которого мы элиминируем все отношения сопоставления, выделяем один предмет в качестве объекта мысли и с ним связываем знак (А), причем — что очень важно отметить — не с одной его стороной α, а со всем предметом в целом, как он есть. Но благодаря этому исчезает противоположность между отдельным атрибутивным свойством предмета как тем, что выделяется в отношениях сопоставления, и предметом как целостностью, как тем, что дано в чувственном знании, и мы получаем возможность осуществить это отнесение через чувственный образ предмета Х. Чувственный образ предмета становится тем посредствующим элементом, с помощью которого мы превращаем абстракцию, выраженную в знаке языка, в реальное предметное знание[237]. Это, в свою очередь, означает: во-первых, что атрибутивный знак (А) приобретает вторую составляющую объективного содержания (становится обозначением предмета Х в целом) и вторую составляющую связи обозначения (мы называем их, соответственно, содержанием и значением метки); во-вторых, что чувственное знание о предмете Х выделяется из других чувственных знаний о предметах, участвующих в ситуации сопоставления, и входит в связь с абстрактной компонентой мысленного знания. Итогом всего этого процесса является образование сложной, двухкомпонентной взаимосвязи мысленного знания о предмете Х. Наглядно-схематически она может быть изображена в формуле:

^Рис. 12

Связь между (А) и _X представляет собой не что иное как ассоциации между сенсорно-моторными образами языкового знака и чувственным образом обозначаемого им предмета[238]. Именно в этой связи видели суть мышления — да и иначе никак не могли его рассматривать — все те исследователи, которые ограничивали сферу «отражения» только тем, что происходит непосредственно в голове. Отсюда неизбежно следовало сведение психологического к физиологическому.

Конечно, исследование физиологических механизмов ассоциаций может объяснить какие-то стороны связи между (А) и _X, однако оно оставляет необъясненным самое главное — ее основание. Беря ассоциации изолированно от деятельности мышления, которая лежит в отношении субъекта к окружающей его действительности, мы закрываем себе всякую возможность объяснить, как возникают эти ассоциации, почему определенные знаки языка связываются с такими и такими-то чувственными образами, а не с другими. Одним словом, мы закрываем себе путь для исследования специфики мышления. Особенно отчетливо это обстоятельство проявляется при попытках объяснить обобщающую функцию знаков языка.

Дело в следующем. Поскольку человеческий коллектив, как мы уже говорили, интересуется прежде всего не чувственными образами предметов, а их практически важными свойствами и способами исследования, постольку для него являются тождественными все одинаково (одинаково — с точки зрения данного уровня развития потребностей и производства) используемые предметы. Это обстоятельство, собственно, и является основанием для отождествления предметов Х и А (или Y и А, Z и А…) в действии сопоставления, и оно наглядно выражено в формуле каждого единичного сопоставления. Но это значит, что один и тот же атрибутивный знак (А) будет отнесен ко многим предметам, и это тождество языкового обозначения предметов А, Х, Y, Z… «вещественно» и в общей для всех членов коллектива форме будет выражать то, что практическая деятельность превращает в опыт, а именно то, что эти предметы одинаково служат человеку, что они удовлетворяют одну потребность и обладают общим свойством. Их чувственно воспринимаемые признаки при этом могут не совпадать, представления, вызываемые ими у человека, могут быть весьма различными, но это не мешает им называться одним именем. Мы называем это объективное содержание атрибутивного знака и соответствующую ему связь обозначения обобщением.

Положение о том, что при мысленном отражении действительности с каждым атрибутивным знаком языка может быть связана масса совершенно не сходных друг с другом представлений, подтверждается всей совокупностью накопленных нами знаний о языке, и особенно наглядно — фактами по мышлению так называемых «первобытных» народов и детскому развитию.

То положение, которое мы наблюдаем в настоящее время, когда многим знакам языка соответствуют совершенно однородные группы представлений и, наоборот, когда все группы предметов, имеющие сходные представления, получали свои отдельные названия, — это положение дел является, по-видимому, результатом весьма длительного развития человеческого общества, в частности, процессов труда, а вслед за ними и речи. Система языка в целом с самого начала и до конца развивается иначе, чем чувственное отражение, и независимо от последнего. Но, по-видимому, в какой-то момент исторического развития в системе языка возникает особый отдел, задача которого состоит в том, чтобы зафиксировать в знаках языка все те стороны предметного мира, все то объективное содержание, которое уже отражено в чувственности. Человек как бы заново, в языковом мышлении переоткрывает мир, уже один раз данный ему, как всякому животному, в чувственности[239]. Но в целом сфера абстрактного содержания языка остается принципиально иной, нежели сфера абстрактного содержания чувственности, и, в соответствии с этим, остаются принципиально иными основания объединения предметов в классы, то есть содержание обобщений.

Но это обстоятельство ставит непреодолимые трудности для всех попыток объяснить ассоциации между знаками и чувственными образами предметов сами по себе и из себя. Напротив, исходя из понимания мышления, изображенного в схеме на рис. 12, легко объяснить, каким образом предметы с различными чувственно воспринимаемыми свойствами получают одно и то же обозначение и как, вследствие этого, в ходе вторичного, обусловленного процесса образуются ассоциации знаков с группами совершенно не сходных между собой чувственных образов.

Таким образом, рассмотрев специфически мыслительную операцию практически-предметного сравнения и обусловленное ею строение связи обозначения атрибутивных знаний, мы еще раз убедились в том, что объективное содержание этого вида мысленных знаний (во всяком случае, две его составляющих: абстракции и обобщения) принципиально отлично от содержания чувственных знаний. В то же время мы выяснили, что связь обозначения атрибутивного знания о единичном предмете складывается из двух компонент: связей абстракции и метки, существующих как бы параллельно друг другу. Первая компонента — связь абстракции — носит специфически мыслительный характер и, в общем случае, никак не зависит от чувственных знаний о предметах. Вторая компонента — связь метки — напротив, включает в себя чувственное знание. Однако это не означает, что чувственный образ становится обозначаемым знака или в какой-то мере обуславливает характер обозначаемого; во взаимосвязи мысленного атрибутивного знания он остается подчиненным элементом, через который только проходит связь, он остается лишь элементом механизма связи.

Анализ ряда других знаний, более сложных, чем атрибутивные[240], приводит к тем же самым выводам относительно характера их содержания и строения связи обозначения. Это позволяет нам предположить, что все сказанное выше справедливо в отношении мыслительного знания вообще.

То обстоятельство, что связь обозначения всякого мыслительного знания складывается из двух параллельных связей — одной специфически мыслительной, устанавливаемой на основе специфически мыслительного сопоставления, и другой, устанавливаемой посредством одной чувственной деятельности, — очень часто становится условием и причиной того, что в процессе использования уже готовых, сложившихся форм мыслительных знаний мы как бы «перескакиваем» на уровень чувственного отражения.

Суть этого явления состоит в том, что в процессе образования знания о единичном предмете специфически мыслительная деятельность сопоставления замещается более легкой и привычной для многих деятельностью чувственного отражения. В связи с этим из взаимосвязи знания исчезает специфически мыслительная абстрактная связь, и оно начинает функционировать только на основе связи метки. Одновременно между чувственно воспринимаемыми (β) и чувственно невоспринимаемыми (α) свойствами предметов устанавливается особое функциональное отношение «сигнальности»: вместо того, чтобы выделять чувственно невоспринимаемое, но фиксируемое в знаке свойство α, мы выделяем чувственно воспринимаемое свойство β и на этом основании относим к предметам знак (А). И наоборот: выделение чувственно воспринимаемого свойства β в каких-либо предметах становится достаточным основанием для отнесения к ним знака, обозначающего свойство α. Во многих случаях, когда нельзя выделить одного сигнального свойства для какой-либо чувственно невоспринимаемой стороны предметов, то их выделяется несколько; тогда мы относим знак (А) ко всем тем предметам, которые обладают одним из этих сигнальных свойств.

Указанное явление замещения специфически мыслительной деятельности отражения чувственной деятельностью является, по-видимому, широко распространенным фактом. На его основе, вероятно, строится наше повседневное отношение к предметам окружающего мира[241]. Употребляя в быту такие слова, как «дерево», «собака», «трава», «пища», «газон», «сад» и т. п., мы относим их к реальным предметам не через посредство специфически мыслительной деятельности, а с помощью чувственного отражения и устоявшихся ассоциаций между словами и соответствующими чувственными образами. На этот факт — не умея разобраться в его действительной природе — указывают многие исследователи в подтверждение того, что знаки языка обозначают чувственные образы предметов. Проведенный выше анализ, как нам кажется, полностью снимает эти ссылки.

Внешне указанное изменение деятельности отражения (переход от специфически мыслительной к чувственной) никак не проявляет себя: результатом как в одном, так и в другом случае является связь обозначения Х — (А). Однако, при чувственной деятельности взаимосвязи такого рода будут правильными только в том случае, если сигнальное свойство β связано со свойством α, образующим действительное абстрактное содержание знака (А) необходимым образом, то есть всегда совпадает с ним. В действительности же эти свойства, как правило, связаны между собой лишь случайно, то есть предметы, которые обладают свойством β, не обязательно должны иметь свойство α, и наоборот, предметы, обладающие свойством α, могут не иметь свойства β. Поэтому во многих случаях взаимосвязи обозначения, образованные посредством замещающей чувственной деятельности, оказываются неправильными.

Многочисленные примеры этого зафиксированы в различных психологических исследованиях. В опытах Н. Ф. Талызиной, например, обнаружилось, что учащиеся 5-го класса называли прямой линией, как правило, только горизонтали, наклонные же для них были не «прямыми», а «косыми» [Гальперин, Талызина, 1957, с. 34]. Этот факт объясняется тем, что при введении понятия «прямая линия» учащимся не был показан способ выделения того специфически мысленного содержания, который фиксируется в этом понятии, они не выделили этого содержания и ориентировались на другие чувственно воспринимаемые свойства линий, данных на первых чертежах[242]. С тем же самым явлением замещения специфически мыслительной деятельности «сигнальной» чувственной деятельностью столкнулись при исследовании процессов усвоения знаний В. И. Зыкова, Е. Н. Кабанова-Меллер[243] и многие другие. «…С понятием перпендикуляр многие учащиеся связывали перпендикуляры только в вертикальном положении. Соответственно этому понятие “прямой угол” ограничивалось осознанием таких углов, при которых одна из сторон занимает вертикальное положение. Осознанная стандартность положения прямых углов в конце концов привела к тому, что у некоторых учащихся понятие “прямой угол” стало производным от “прямого” его положения», — пишет В. И. Зыкова. И далее: «…понятие “перпендикуляр” и понятие “прямой угол” под воздействием личного опыта у некоторых учащихся изменилось настолько, что существенные признаки этих понятий оказались совершенно вытесненными несущественными признаками» [Зыкова, 1950, с. 180].

Давая теоретическое объяснение всем известным фактам перехода от специфически мыслительной деятельности с абстракциями к «чувственному» их образованию и использованию, наша точка зрения «сигнального замещения» ведет к существенно иным психолого-педагогическим выводам, нежели те, которые делались обычно. Если В. И. Зыкова, исходя из своих опытов, утверждает: «Чтобы учащиеся VI класса могли оперировать понятиями, необходим качественно разнообразный наглядный опыт» [Зыкова, 1950, с. 193], то мы, исходя из изложенных выше теоретических соображений, скажем иначе: чтобы учащиеся могли правильно оперировать понятиями, им надо объяснить и показать, что представляет собой это оперирование, что представляет собой специфически мыслительная деятельность[244]. Изучить и описать различные виды этой деятельности — важнейшая задача психологии мышления и логики.