Итак, атрибутивное знание вида X — (A)(B), как мы выяснили в предыдущем разделе работы, является не чем иным, как особым номинативным знанием («номинативным комплексом эктенсивности-2»). Оба знака его формы абсолютно равноправны: они относятся к непосредственно данному предмету X (одновременно и рядоположенно) и являются фактически одним сложным его определением. Однако сама особенность формы такого знания создает условия, необходимые для того, чтобы при определенных условиях оно могло превратиться в знание принципиально иного вида, в так называемое «синтагматическое знание», которое наглядно-символически может быть изображено в формуле (A) — (B).
Одним из важнейших условий, приводящих к появлению такого знания, является, по-видимому, исчезновение реального предмета высказывания из «поля зрения» человека, получающего сообщение или сообщающего. Если исчезает предмет любого не экстенсивного, не комплексного знания, то вместе с этим исчезает и само знание: не к чему будет относить знак языка. В случае с экстенсивным, комплексным знанием дело обстоит иначе: оно может сохранить общую структуру знания и в том случае, когда исчезает, перестает быть непосредственно данным реальный предмет высказывания. Но для этого, как легко сообразить, необходимо особое преобразование и переосмысление самой формы номинативно-комплексного знания, установление связи значения между самими знаками формы, следовательно — определенная ее организация. Последнее, в свою очередь, предполагает появление особой рефлективной способности разума — способности учитывать и осознавать множественность знаков в форме и их отношения друг к другу. Характеризуя всю эту совокупность условий в общем и целом, мы условились говорить о синтагматической способности разума (см. § 17). Исследование условий и механизмов ее фило- и онтогенетического формирования представляет собой сложную задачу, лежащую на стыке многих наук — логики, психологии, языкознания, отчасти антропологии и этнографии. Попытки решить или как-то осветить ее были сделаны с различных сторон, однако до сих пор ни одна из них не привела к сколь-нибудь значительным результатам.
Характерной чертой многих из этих попыток является удивительная (после К. Маркса) слабость метода исторического анализа. Проявляется эта слабость либо в том, что уже начальному состоянию рассматриваемого предмета приписываются те свойства, которые должны быть генетически выведены, — и тогда все рассуждения, долженствующие изображать генетическое выведение, на деле становятся часто схоластической маскировкой уже проделанного (без всякого выведения) скачка, — либо в том, что просто указывается факт появления чего-то нового (нового элемента, новой связи), а в качестве его условий и причин нагромождаются в кучу, без всякого указания связи и ее характера, самые разнообразные и многочисленные факторы, фактически никак не связанные с генезисом рассматриваемого явления или связанные столь опосредованно, что это равносильно отсутствию связи.
О первом способе подмены задачи мы будем говорить ниже, а примером псевдоанализа второго вида могут служить рассуждения В. В. Бунака об условиях и причинах возникновения синтагматического знания. Он исходит из того, что «начальная речь состояла из отдельных неизменяемых слов», выражавших сложное нерасчлененное содержание производственных ситуаций [Бунак, 1951, с. 272]. Более высокой, развитой формой речи (что всем известно) являются предложения. Надо перейти от одних к другим, вывести вторые из первых, и средством для этого является следующее рассуждение: «Наличие более или менее обширного словаря, схватывающего разнообразные стороны жизни первобытного стада, подготовляет следующий этап, уже гораздо большего принципиального значения. Человек научается не только пользоваться изолированными понятиями, но и формулировать связь между ними. Эта задача, непосильная в условиях жизни малочисленных, тесно связанных коллективов, разрешается в связи с ростом количественного состава коллектива, с переходом от первобытного стада к зачаткам родовой организации, с изменением роли женщины в коллективе, усовершенствованием приемов охоты, освоением техники изготовления сравнительно мелких специализированных орудий, применением метательного орудия — гарпуна, расширением хозяйственного инвентаря и т. д.» [там же, с. 275].
Очевидно, что «декламации» подобного рода не могут заменить научного анализа процессов генезиса синтагмы, хотя, к сожалению, к ним очень часто прибегают, особенно в последнее время, при исторических исследованиях. Одно из двух: либо нужно раскрыть связи между рассматриваемым предметом и факторами, определяющими его генезис, либо просто указать на факт превращения одного явления в другое, отказавшись от бестолкового перечисления всех (реально или предполагаемо) сопутствующих факторов.
Мы ограничимся этими немногими замечаниями относительно задач исследования генезиса атрибутивно-синтагматических знаний, примем как факт их существование и будем заниматься анализом содержания, строения и способов их образования и употребления.
Мы уже сказали о том, что с исчезновением реального предмета высказывания из «поля зрения» человека, получающего сообщение или сообщающего, форма номинативного знания теряет свои специфические формы и вообще перестает быть элементом знания. Иначе говоря, если во взаимосвязи X — (A) или X — (ABC…) вследствие исчезновения из «поля зрения» предмета X разорвана связь значения, то знание исчезает. Синтагматическое знание, то есть знание вида (A) — (B), напротив, как об этом свидетельствует вся практика нашего мышления и общения, сохраняет свойства и признаки знания даже в отсутствие реального предмета высказывания. Если мы просто скажем «дом», «металл», «стоит», не указывая при этом ни на один предмет, то слова эти не будут выражать никакого знания, несмотря на то что мы прекрасно осознаем «смысл» этих слов. Для того чтобы эти слова стали языковым выражением или формой знания, мы должны отнести их к каким-нибудь предметам. Если же мы скажем «дом — строение», «медь — металл», «Иванов стоит», то, очевидно, будем иметь полноценное знание и без какого-либо специального непосредственного указания на реальные предметы, о которых идет речь. Вот кардинальный факт, подлежащий объяснению. Если воспользоваться разобранным выше примером Н. Х. Швачкина, то это можно выразить так: высказывание «бок гок» представляет собой знание только в том случае, если высказываемая форма относится к какому-либо данному в этот момент реальному предмету, то есть когда мы имеем структуру X — (бок гок), или X — (AB), а высказывание (бок) — (гок), или (A) — (B), как об этом свидетельствует весь эмпирически данный материал мышления, сохраняет функцию и смысл знания и помимо такого непосредственного отнесения. Необходимо проанализировать и объяснить этот факт.
По своему происхождению каждый из знаков номинативно-комплексной формы (превращающийся затем в синтагматическую форму) является и абстракцией, и меткой, и обобщением; создавая номинативно-комплексную форму знания о каком-либо предмете, мы сопоставляем сначала этот предмет в одном отношении — и на основе этого относим к нему первый знак, затем сопоставляем в другом отношении — и на основе этого присоединяем к первому знаку второй (что этот процесс идет именно так, отчетливо видно из примера Швачкина). Таким образом, в процессе построения синтагматической формы оба входящих в нее знака выступают во всех трех понятийных функциях. Точно так же и в процессе функционирования номинативно-комплексной формы эти знаки несут на себе все три указанные функции, с той лишь разницей, что не по отдельности, а оба вместе, в целом. В этом плане знание X — (AB) ничем не отличается от знания X — (B). Но с превращением номинативно-комплексной формы в синтагматическую все существенным образом меняется — функции знаков формы полностью преобразуются: старые функции частично распределяются, частично исчезают или перерабатываются, в то же время возникают новые функции[179].
Чтобы убедиться в этом, сопоставим функциональные взаимоотношения элементов синтагмы (бок) — (гок), или (A) — (B), и функциональные взаимоотношения номинативного знания X — (гок), или X — (B). В номинативном знании первый элемент есть сам предмет, а второй — форма знания о нем. Но и взаимоотношение элементов синтагмы может быть представлено таким образом, что первый элемент — атрибутивный знак (бок), или (A), будет «играть роль» самого познаваемого предмета, а второй элемент — атрибутивный знак (гок), или (B), — роль формы знания о нем. Иначе говоря, строение синтагматической формы, рассматриваемой отдельно, отвлеченно от ее связи с рассматриваемыми предметами, таково, что один знак является в ней заместителем самого реального предмета, а второй выступает как форма знания, но уже не о непосредственно данном реальном предмете X, а об этом предмете, замещенном знаком (бок), или (A). Но это значит, что отношение между реальным предметом и формой знания о нем, между реальным предметом и речевыми знаками как бы «переносится» внутрь самой формы. Сама связь элементов синтагмы (бок) — (гок), или (A) — (B), рассматриваемая в этом плане, оказывается не чем иным, как замещением связи в номинативном знании X — (гок), или X — (B), «вбирающим» в себя его смысл и «значение»[180], а знак (A) выступает в роли «формального» предмета знания или «предмета-заместителя». Именно поэтому синтагматическая форма (бок) — (гок), или (A) — (B), может сохранить и сохраняет свойства и признаки полноценного знания даже в отсутствие данного предмета высказывания: она имеет свой «формальный» (если можно так сказать) знаковый заместитель предмета.
Этот исключительно важный, на наш взгляд, вывод, казалось бы, дает возможность рассматривать синтагматическую форму отдельно, отвлеченно от ее связи с реальными предметами. Но мы должны принять во внимание и учесть другую сторону вопроса, а именно тот факт, что если брать эту форму (A) — (B) вообще, вне и помимо всякой связи с реальными предметами, то она, несмотря ни на что, не будет иметь никакого смысла и значения, не будет знанием. Знание всегда есть знание о чем-либо реально существующем, объективном. Форма является формой знания лишь постольку, поскольку она относится к этому объективно существующему. Замещение реальных предметов знаковой формой имеет смысл, оправданно и исключительно важно как в плане собственно мышления, так и в плане коммуникации, а замещение одних значков другими — если мы берем их просто как значки, а не как знаки чего-то объективно существующего — не имеет никакого смысла и никакого оправдания. Значит, синтагматическая форма (A) — (B), или (бок) — (гок), не является самостоятельным изолированным целым в системе языкового мышления и не может рассматриваться вне связи с реальными предметами. Она представляет собой лишь элемент сложного языково-мысленного целого, а именно структуры X — (A) — (B) и имеет «смысл» и значение лишь как ее элемент. Собственно, мы можем рассматривать и анализировать ее только как элемент более сложной взаимосвязи.
Когда мы говорили «дом — строение», «медь — металл», «Иванов стоит», то как сами эти синтагмы в целом, так и входящие в них знаки имеют объективное содержание лишь постольку, поскольку (сейчас или впоследствии) мы можем отнести их к реальным предметам. Иначе говоря, структура полного знания не исчерпывается связью между знаками синтагмы, а предполагает еще одну связь — связь этих знаков с реальными предметами. В высказывании «дом — строение» слово «строение» имеет значение и может рассматриваться как форма знания только потому, что мы можем отнести слово «дом» — а следовательно, через него и слово «строение» — к определенным реальным предметам.
Таким образом, синтагматическая форма (A) — (B) может рассматриваться как замещение номинативного знания только в предположении, что существует еще и может быть реализована собственно номинативная связь X — (A) и что, следовательно, на основе этого может быть образована взаимосвязь X — (A) — (B). Соответственно, акт образования синтагматической взаимосвязи (A) — (B) является осмысленным и значимым только в предположении второго акта, а именно акта образования номинативной связи X — (A). Поэтому, рассматривая синтагматическую форму (A) — (B) как замещение номинативного знания X — (B), мы должны рассматривать ее с учетом той связи, которая может быть установлена между X и (A) и которая превращает структуру (A) — (B) в элемент более сложной структуры X — (A) — (B).
В то же время мы не можем рассматривать синтагму (A) — (B) просто как элемент структуры X — (A) — (B), так как две связи, образующие последнюю, — X — (A) и (A) — (B) — в реальном языковом мышлении обособляются (как в пространстве, так и во времени), приобретают относительно самостоятельное существование и получают за счет этого такие свойства и признаки, которыми они не обладали как просто элементы структуры X — (A) — (B). Поэтому в определенном контексте и в определенных границах мы можем и должны рассматривать синтагматическую форму (A) — (B) как относительно самостоятельное образование. При этом мы должны, с одной стороны, учитывать ее связь с реальными предметами, а с другой — отвлекаться от этой связи; иначе говоря, мы должны привлекать к рассмотрению связь синтагматической формы с реальными предметами, учитывая, что в действительности она обособлена, существует в пространстве и во времени относительно независимо и дает относительно независимое и самостоятельное существование интересующей нас структуре (A) — (B)[181].
Наглядно-символически мы будем выражать этот факт и соответствующее ему понимание формулой X…(A) — (В), причем точки между изображением реального предмета и первым знаком синтагмы будут служить изображением того, что связь между синтагмой (A) — (В) и реальным предметом X, с одной стороны, существует и должна учитываться при исследовании, с другой — что она обособлена в пространстве и во времени и в силу этого дает синтагматической структуре (A) — (В) относительно самостоятельное существование.
Итак, всякое знание (по сути дела и в соответствии с исходными определениями) есть знание о реально существующем, есть взаимосвязь знаковой формы с объективным содержанием. Однако с появлением сложных форм знания, в частности синтагматических форм знания, в языковом мышлении появляются такие взаимосвязи, составленные исключительно из знаков формы, которые как бы «перенимают», «впитывают» в себя структуру «полного» знания, становятся его «замещением». Такие взаимосвязи знаков могут существовать и иметь смысл и значение в системе языкового мышления и коммуникации лишь при условии их превращения в дальнейшем в «полное» знание, отнесенное к реальным предметам. Но это превращение может быть обособлено в пространстве и во времени от акта образования самой синтагматической структуры и поэтому должно выступать относительно него лишь как возможное; при этом условии структура синтагматической (или какой-либо более сложной) формы может существовать относительно независимо и самостоятельно как «замещение» полного знания.
Чтобы учесть это исключительно важное явление языкового мышления в понятиях, нужно ввести различение «реального» и «формального» знания[182].
Мы будем называть реальным знанием структуру, образованную путем непосредственного отнесения знаковой формы к объективному содержанию, или иначе — взаимосвязь знаковой формы с непосредственно данным объективным содержанием. Формальным знанием мы будем называть структуру, образованную отнесением одних знаков формы к другим знакам, или иначе — взаимосвязь знаков формы, объединенных связью значения.
Повторим еще раз: формальное знание, по существу, не является знанием в точном смысле этого слова; оно есть лишь форма знания (поэтому мы и называем его формальным), но оно выполняет роль настоящего знания, то есть имеет его структуру и его значение (оно содержит, во-первых, то, к чему относят, или то, что замещают, и, во-вторых, то, что относят, или — чем замещают); это обстоятельство позволяет нам называть синтагму (A) — (В) знанием.
Рассмотрим более подробно значения и функции знаков формального синтагматического знания.
Как формальное замещение реального знания взаимосвязь синтагмы (A) — (В) прежде всего тождественна отдельному номинативному знанию X — (В), Y — (В) или Z — (В), и поэтому ее знаки «принимают на себя», «впитывают» значения и функции соответствующих элементов номинативного знания. (Об этой стороне дела мы подробно говорили в предыдущем параграфе.) В то же время, благодаря некоторым особенностям употребления, а также некоторым особенностям составляющих ее элементов, синтагма отлична от взаимосвязи номинации и несет на себе «особые» значения и функции, которых не было у номинативного знания. Два момента мы особенно хотим отметить.
Первый. В синтагматическом знании в роли предмета-заместителя выступает атрибутивный знак языка, который по своему происхождению, как элемент номинативного знания, выступает не только меткой (обозначением предмета в целом), но и абстракцией, то есть обозначением одного определенного свойства предмета, и эта функция сохраняется у него также и в структуре синтагматического знания. Благодаря этому синтагма приобретает особый смысл и особое содержание, которых нет у номинативного знания вида X — (В): она выступает как утверждение связи сосуществования двух свойств предмета. Правда, выражение совместности двух свойств в определенных предметах есть уже в номинативно-комплексном знании вида X — (A)(В), однако в связь свойств эта совместность превращается только в структуре синтагматического знания.
Для правильного понимания природы синтагматического знания важно специально отметить, что это превращение происходит невольно, помимо тех приемов мышления, которые необходимы для выявления и исследования объективных связей свойств[183], только благодаря наличию в формальном синтагматическом знании связи значения. Иначе говоря: в формальном синтагматическом знании вида (A) — (В) существует связь значения, возникающая как замещение и отображение связи между каким-нибудь реальным единичным предметом и формой знания о нем. Само существование этой связи значения благодаря особым функциям знаков синтагмы превращает зафиксированную в номинативно-комплексном знании совместность свойств в определенном предмете в связь сосуществования этих свойств, помимо и независимо от сознательной деятельности выделения и исследования связей как таковых. То же самое можно сказать еще резче: благодаря особому положению синтагмы, благодаря особым значениям и функциям ее элементов связь между знаками, возникшая в ней как замещение, или отображение связи между реальным единичным предметом и знаком формы, превращается одновременно в выражение связи сосуществования двух свойств предмета и «выносится» на предмет как объективная связь.
Здесь сразу же оговоримся. Эта связь может быть «вынесена» на реальный предмет только потому, что она существует объективно в этом реальном предмете, до и независимо от всякого познания; в противном случае мы не могли бы зафиксировать и самой совместности этих свойств в реальном предмете. Но нас в вышеприведенном рассуждении интересует (и мы хотим подчеркнуть) совершенно другой момент, а именно — способ выявления и выражения в языке объективной «связи сосуществования». И здесь является совершенно справедливым и существенно важным для понимания природы всего языкового мышления положение о том, что объективная «связь сосуществования» двух свойств реального предмета первоначально фиксируется и выражается в языке совершенно независимо от сознательного исследования связей как таковых, в форме уже существующей «связи значения» (или «связи замещения») и благодаря наличию этой связи и лишь затем, после того, как она возникла и выражена в языке в виде связи значения, лишь при определенных условиях и обстоятельствах выделяется и осознается как особая объективная «связь сосуществования» свойств предметов.
Как именно идет этот процесс и какие условия и обстоятельства он предполагает, об этом мы будем говорить дальше. Пока что нам важно подчеркнуть для дальнейшего, что выражение чисто объективной, «предметной», если можно так сказать, «связи сосуществования» свойств в принципиально иной, «непредметной», с этой точки зрения, связи значения (или замещения) создает двойственность в значении и содержании взаимосвязи синтагматического формального знания как целого и условие для появления различных антиномий.
Второй момент. Кроме особенности, описанной выше, у формального синтагматического знания есть еще одна особенность, которая отличает его от любого номинативного знания. Дело в том, что атрибутивный знак (A) может выступать в качестве заместителя какого-либо единичного предмета лишь до тех пор, пока взаимосвязь синтагмы берется в отнесении к этому единичному предмету; когда же она берется вне этой связи, как самостоятельное формальное знание, атрибутивный знак (A) уже не может быть заместителем единичного предмета и выступает уже в роли заместителя целого класса предметов, так как он (а вместе с ним и вся синтагма) может быть отнесен не только к предмету X, но и к Y, Z и другим предметам, которые он обозначал раньше в качестве отдельного знака. Но это значит, что в формальном синтагматическом знании, взятом вне связи с каким-либо единичным реальным предметом, как самостоятельно значимое формальное знание, предметное содержание становится уже иным, нежели предметное содержание каждой из замещаемых ею структур номинации X — (В), Y — (В) или Z — (В): в последних фигурируют реальные единичные предметы, а в формальном синтагматическом знании — образование особого рода, созданное человеком в процессе мышления и общения: «класс предметов», или «класс обобщения».
Здесь необходимо заметить, что в формальном синтагматическом знании «обобщение» впервые выступает в особой роли: не только как функция знака формы, относимого к ряду предметов и в силу этого имеющего обобщенный характер, но и как функция знака, выступающего в роли предмета знания, в «одном» представляющего целый класс реальных предметов.
Раньше эта функция актуально существовала и реализовалась лишь как совокупность актов отнесения к единичным предметам (см. § 2, § 4). Теперь эта совокупность актов отнесения «снимается» и получает актуальное существование в функции обобщенного предмета-заместителя и, соответственно, в одной связи — в отнесении знака свойства (В) к знаку обобщенного предмета-заместителя (A). Но это, в частности, означает, что синтагма (A) — (В), рассматриваемая как самостоятельно значимое формальное знание, выступает уже в качестве замещения не какого-либо одного номинативного знания X — (В), Y — (В) или Z — (В), а в качестве замещения их всех.
Итак, формальное синтагматическое знание отличается от реального номинативного знания, во-первых, тем, что оно выражает объективную связь сосуществования двух свойств реального предмета (выражает в форме связи значения); во-вторых, тем, что его «предметом знания» являются не единичные реальные предметы, а особое образование, возникшее в процессе мышления и коммуникации, — «обобщенный предмет-заместитель», — которому соответствует особое обобщенное идеальное содержание.
Два указанных выше свойства формального синтагматического знания: во-первых, то, что оно выражает объективную связь свойств предмета, и, во-вторых, то, что оно «имеет в виду», «подразумевает» обобщенный предмет, — не соответствуют друг другу и — пока синтагматическое знание существует в том виде, какой мы рассматривали, — создают условия для появления антиномий.
Действительно, формальное синтагматическое знание (A) — (В), как мы уже об этом говорили, возникает из единичного знания X — (AВ), превращающегося в X…(A) — (В). Поэтому как выражение связи сосуществования свойств A и В оно является эмпирически проверенным и оправданным лишь в применении к единичному предмету X. Однако, поскольку синтагма (A) — (В) обособляется от связи с единичными предметами и начинает функционировать в качестве самостоятельного формального знания, она невольно и независимо от желания и помыслов людей становится знанием не о единичном предмете X, а об обобщенном предмете-заместителе (A) и, следовательно, распространяется на весь класс предметов X, Y, Z…, приобретает характер «общего» знания. Но это «обобщение» связи сосуществования свойств A и В, происходящее (подчеркиваем это еще раз) за счет установившейся общности знака (A), является незаконным: ведь совместность (или связь) свойств A и В была эмпирически обнаружена только в одном предмете класса A, а именно в предмете X, в других предметах того же класса — в предметах Y, Z… — ее может не быть. Но — законно или незаконно, — а это обобщение происходит вследствие употребления синтагмы (A) — (В) в качестве самостоятельного формального знания, и не только в обыденном мышлении, но и в научном исследовании. В соответствии с ним весь класс предметов A начинают рассматривать как обладающий свойством В, и пытаясь, в соответствии с формальным знанием (A) — (В), использовать его как В, человек терпит фиаско и должен зафиксировать этот факт в синтагме отрицания A —/– В[184].
Таким образом, в наборе атрибутивных знаний появляются два совершенно равноправных и исключающих друг друга знания: (A) — (В) и (A) —/– (В). Первое из них в обобщенной форме выражает тот факт, что в реальном единичном предмете X практически обнаружено свойство В; второе — что в реальном единичном предмете Y это свойство не обнаружено. Следовательно, в случае этих двух знаний дело идет о связи атрибутивного знака (В) с различными реальными предметами, что может быть выражено во взаимосвязях X — (В) и Y — /– (В). Если мы представим их в таком виде, то никакой антиномии не будет. Однако, поскольку связь знака (В) с реальными предметами X и Y осуществляется, во-первых, через посредство связи с атрибутивным знаком (A), то есть как X…(A) — (В) и Y…(A) —/– (В); во-вторых, в форме взаимосвязи с предметом-заместителем (A), которая обособляется от связи с реальными предметами X и Y и существует самостоятельно, то есть как (A) — (В) и (A) —/– (В), постольку между формальными синтагматическими знаниями существует и сохраняется антиномия.
Она показывает, что отнюдь не всякая синтагма, возникшая из реального знания X — (AВ) и выражающая совместность двух свойств, обнаруженную в каком-либо единичном предмете, может стать полноценным формальным синтагматическим знанием (A) — (В); она показывает также, что в полноценном формальном синтагматическом знании могут быть связаны только те знаки, которые фиксируют свойства предметов, всегда или необходимо связанные между собой[185].
Чтобы устранить описанную антиномию, необходимо в практике языкового мышления различать: 1) формальные синтагматические знания, к примеру, (A) — (В), являющиеся замещением единичного номинативного знания, к примеру, X — (В), и 2) формальные синтагматические знания, то же (A) — (В), являющиеся замещением группы номинативных знаний X — (В), Y — (В), Z — (В), охватывающих весь класс предметов В, и ввести какие-либо формальные «указатели» для их различения.
Чтобы убедиться в том, что такое различие между синтагматическими знаниями о единичном факте и общими синтагматическими знаниями существует в современном языке, достаточно сравнить между собой предложения: «этот металл лежит на столе» и «металл проводит электричество и тепло». Первое значимо лишь в отнесении к какому-либо единичному предмету, в отнесении к «тому» или «этому» определенному куску металла, второе же — в отнесении к любому металлу, к каждому из них, а следовательно, и помимо какого-либо единичного отнесения.
В разных языках в качестве формальных указателей принадлежности знаний (соответственно, предложений) к одной или другой из этих групп служат знаки, относящиеся к различным грамматическим категориям. В русском языке этой цели служат, среди других, указательные и количественные местоимения. В устной речи словесные формальные указатели единичности предмета часто заменяются «указующими» жестами. В настоящей работе мы не можем заниматься вопросами, относящимися к историческим условиям и механизмам появления таких формальных указателей, хотя их исследование и представляет большой интерес для науки о языковом мышлении. Мы примем как факт существование различенных между собой синтагматических знаний о единичных фактах и синтагматических общих знаний и рассмотрим, как сказывается это различение на системе знания и на взаимоотношениях ее элементов. При этом знания о единичных фактах мы будем выражать формулой X…(A) — (В), а общие знания — прежней формулой (А) — (В) или .
Разделение синтагматических знаний на знания «о единичных фактах» и «общие» знания создает определенный разрыв между системой номинативных знаний и замещающими их синтагмами, с одной стороны, и общими синтагматическими знаниями, с другой. Суть этого разрыва в том, что синтагматические знания, непосредственно замещающие реальные номинативные знания и тождественные им по содержанию, не могут выступать в роли общих знаний, а общие синтагматические знания имеют особое содержание и не могут быть получены, выведены из номинативных посредством уже указанных операций мышления.
Между тем, никакая синтагма, как мы уже об этом говорили, не может существовать в качестве знания вне и помимо связи с номинативными знаниями: всякое атрибутивное формальное знание выражает объективное содержание и является знанием лишь в силу того, что оно всегда может войти в связь с каким-либо реальным предметом и, следовательно, может быть превращено в реальное знание. Поэтому между общими синтагматическими знаниями и знаниями о единичных фактах не может быть разрыва, между ними должно существовать определенное отношение, позволяющее переходить от знаний о единичных фактах к общим и обратно, должны существовать определенные процессы мышления, посредством которых это отношение сначала устанавливается, а затем на его основе осуществляются переходы от одного знания к другому.
Рассмотрим процессы мышления, посредством которых осуществляется переход от знаний о единичных фактах к общим знаниям. Мы назовем их «процессами согласования областей значимости входящих в синтагму знаков», или просто «процессами согласования». Это название, являясь весьма условным, в то же время довольно точно характеризует суть этих процессов.
Дело в том, что, создавая какую-либо атрибутивную абстракцию, мы должны сравнить между собой два предмета, взятых в отношении к третьему. Выделив общее свойство этих двух предметов и зафиксировав его в определенном знаке, то есть отделив тем самым свойство от этих частных предметов, мы, благодаря этому, создаем класс предметов, скрыто включающий в себя уже не только эти два предмета, а неопределенно большое их число. При этом, хотя выделенное свойство и очерчивает жестко границы этого класса, но очерчивает в неявной форме, лишь потенциально: сколько таких предметов и где они — все это остается неизвестным. Но это и не нужно знать, чтобы пользоваться отдельной абстракцией: сталкиваясь в дальнейшем с какими-либо реальными предметами, мы выясняем с помощью практически-предметного сравнения, обладают они выделенным в абстракции свойством или нет и, тем самым, — принадлежат ли к выделенному этой абстракцией классу. Таким образом, «предметная неопределенность» или «предметная неограниченность» созданного отдельной абстракцией класса нисколько не мешает ее практическому использованию. И это справедливо для любой отдельной абстракции, полученной путем практически-предметного сравнения.
Дело коренным образом меняется, когда мы начинаем пользоваться синтагматической формой знания. Второй знак в ней относится к реальным предметам действительности лишь через первый знак, а следовательно, он относится ко всем тем и лишь к тем предметам действительности, к которым относится первый. Этим формальные синтагматические знания X…(A) — (B) или (A) — (B) принципиально отличаются от номинативно-комплексных знаний X — (AB), в которых оба знака формы относятся к реальным предметам непосредственно и играют одинаковую роль при определении границ класса обобщения (см. § 13, § 14). В формальном синтагматическом знании (именно благодаря его «знаниевой» структуре) первый знак опосредствует связь второго с реальными предметами и, в силу этого, во-первых, получает новую функцию — быть «связующим» или «опосредствующим», во-вторых, видоизменяет ту функцию обобщения, которую раньше имел второй знак. Иначе это можно сказать так: благодаря своей функции «связующего» первый знак синтагмы начинает определять границы класса предметов, к которым относится вся синтагма, а следовательно, и ее второй знак.
Однако такой способ опосредованного отнесения к реальным предметам второго знака синтагмы, возникшего как отдельная абстракция и связанного с первым лишь в применении к единичному предмету, как мы уже говорили, не является законным: если входящие в синтагму абстракции (A) и (B) были образованы независимо друг от друга, то у нас нет никакой уверенности в том, что все реальные предметы, обладающие свойством A, обладают одновременно и свойством B. Иначе говоря, способ образования абстракций (A) и (B) не дает нам никакой гарантии в том, что границы классов, созданных этими абстракциями, совпадают. Более того, при независимом образовании абстракций, объединяемых в синтагму, наиболее вероятным является то, что они очерчивают разные по своему предметному содержанию группы, «создают» разные классы, и поэтому отнесение знака (B) к реальным предметам через знак (A), то есть ко всем предметам, обладающим свойством А, приводит к неверным результатам. Отсюда мы сделали вывод, что синтагматическая форма общего знания не может объединять любые знаки, а должна объединять лишь те знаки, которые фиксируют свойства, всегда или необходимо сопутствующие друг другу (в смысле: всем A всегда сопутствуют В). Но это значит, что, создавая синтагматическую форму общего знания, мы должны, выделив какое-то свойство и образовав тем самым класс, выяснить затем и прежде всего — какими еще свойствами обладают все без исключения предметы этого класса. И лишь эти свойства мы можем объединять с первым в форму общего знания.
Совершенно очевидно, что процессы мышления, посредством которых решается указанная задача, совершенно не похожи на практически-предметное сравнение и даже на сравнение вообще. Простейшим примером процессов такого рода, специфичным как раз для рассматриваемого (атрибутивного) «этажа» языкового мышления, является так называемая «индукция через простое перечисление»[186]. Как особый процесс мышления она была выделена Аристотелем[187] и исследовалась затем Ф. Бэконом, Дж. C. Миллем, У. Уэвеллем, Ф. X. Брэдли, X. Зигвартом, Л. Рутковским, Г. Рейхенбахом, К. Поппером, К. Г. Гемпелем и многими другими[188].
По своим формальным результатам индукция через перечисление может быть разделена на «подтверждающую» и «опровергающую». Строение подтверждающей индукции выражается обычно в формуле:
Этот А1 есть В
Этот А2 есть В
…
Этот Аn есть В
________________________
Все А есть В
На нашем языке это может быть, соответственно, выражено в формуле:
X1 — (А) — (В)
X2 — (А) — (В)
…
Xn — (А) — (В)
_________________________
(А) — (В)
Строение опровергающей индукции по аналогии с этим может быть выражено в формуле:
X1 — (А) — (В)
X2 — (А) — (В)
…
Xk — (А) — (В)
Xk+1 — (А) —/– (В)
_________________________
(А) —/– (В)
Получение отрицательного вывода в ходе индукции через перечисление приводит либо к тому, что отвергается сама необходимость общей связи знака (В) с реальными предметами X1, X2,… Xn через знак (A), то есть вообще «отклоняется» его опосредующая роль, либо к тому, что преобразуется содержание и, соответственно, перестраиваются связи значения согласуемых знаков. Например, знак (A), оказавшийся с точки зрения знака (В) «неполноценным» заместителем класса предметов X1, X2,… Xn, «усовершенствуется» путем расщепления на два знака: (A1), обозначающий те предметы класса А, которые обладают свойством В, и (A2), обозначающий предметы этого же класса, которые свойством В не обладают. При этом, как нетрудно заметить, знаки (A1) и (A2) теряют свое абстрактное значение и превращаются в полиинтенсивные знаки. (Как это возможно в системе экстенсивных знаний без нарушения основных принципов ее организации, мы будем говорить ниже (см. Раздел II. Глава 2).)
Возможны и другие процессы преобразования областей содержания и значимости, обеспечивающие «согласование» знаков, организуемых в синтагму общего знания. Во всех случаях в результате этого процесса устанавливается и закрепляется в языке обобщенная структура (A) — (В), уже не наталкивающаяся на противоречия при применении к сравнительно широкой области действительности.
Таким образом, назначение индукции через простое перечисление состоит в том, чтобы на пути поединичной эмпирической проверки и преобразования абстракций согласовать области значимости знаков (А) и (В), объединяемых в синтагму, и таким способом образовать общее формальное синтагматическое знание[189].
Однако нетрудно заметить, что справиться с этой задачей адекватным образом индукция через простое перечисление не может. Действительно, с одной стороны, всякая абстракция, как мы уже говорили, очерчивает неограниченный класс предметов; с другой стороны, создавая синтагматическую форму и зафиксировав в знаке первую абстракцию, мы должны затем выяснить, какими еще свойствами обладают все без исключения предметы класса, образованного этой абстракцией. Совершенно очевидно, что сделать это, перебирая по одному предметы неограниченного класса, невозможно даже теоретически, не говоря уже о практической невыполнимости[190]. Поэтому, образуя общее синтагматическое знание и желая выяснить, какие еще свойства всегда или необходимо связаны с первым, выделенным нами знаком, мы должны перевести исследование в принципиально иную плоскость и осуществить иные процессы мышления, принципиально отличные от «индуктивного согласования». Эти процессы сложились на более высоких «этажах» (уже научного) мышления — прежде всего в математике — и получили название «дедуктивных процессов». Они характеризуются тем, что связь свойств, выделяемых в предметах, устанавливается не после образования соответствующих абстракций, а в процессе и самим способом их формирования. Благодаря этому полностью снимается задача поединичной эмпирической проверки справедливости выделенной связи. Условно мы будем называть эти процессы образования общего формального знания дедуктивным[191] согласованием.
Противопоставление математических знаний, являющихся всегда достоверными и необходимыми, и нематематических, которые лишь вероятны, то есть в нашей терминологии, противопоставление знаний, полученных путем дедуктивного и индуктивного согласования, послужило одним из оснований кантовского различения априорных и апостериорных знаний.
Подробный анализ процессов дедуктивного согласования может быть проведен только при изучении более высоких уровней и «этажей» языкового мышления и полностью выходит за рамки нашей работы. Нам важно здесь установить только то, что существуют особые процессы мышления (индуктивные и дедуктивные), обеспечивающие переход от знаний о единичных фактах к общим (строго достоверным или только вероятным — это для нас неважно), и что, следовательно, существуют устанавливаемые в этих процессах строго однозначные связи между реальными номинативными знаниями и общими формальными синтагматическими знаниями.
Разобранные выше процессы «согласования» имеют еще один аспект, о котором раньше мы не говорили, но который здесь необходимо принять во внимание: обосновывая преобразование одних синтагматических знаний в общие знания и запрещая преобразование других, эти процессы как бы «отделяют» те свойства реальных объектов, которые можно приписывать обобщенным предметам-заместителям, от свойств, которые им приписывать нельзя. Но это означает, что в общем синтагматическом знании имеет особые значения и несет на себе особые функции не только первый знак (он является обобщенным предметом-заместителем), но и второй, который обозначает уже не просто свойство единичных предметов, а свойство, общее для всех предметов определенного класса. Он становится, в силу этого, уже не знаком свойства реального предмета, а знаком признака обобщенного предмета-заместителя. Мы будем говорить о таком знаке, что он имеет значение признака, или несет на себе функцию признака обобщенного предмета. Если вернуться к примерам знаний, которые мы уже приводили выше: «металл лежит на столе» и «металл проводит электричество и тепло», то можно сказать, что вторая знаковая группа первого предложения «лежит на столе» — выражает свойство единичного предмета, а вторая знаковая группа второго предложения — «проводит электричество и тепло» — признак обобщенного предмета-заместителя. Таким образом, обособление синтагмы (A) — (В) и ее превращение в общее формальное знание завершается полным преобразованием функций входящих в нее знаков.
Если теперь сопоставить между собой все рассматриваемые нами связи значения и, соответственно, функции знаков, то нетрудно будет заметить, что они распадаются на три существенно различающихся между собой группы.
Функции абстракции, метки и обобщения возникают за счет связи знаков с объективным содержанием. Поэтому мы будем называть их объективно-содержательными.
Функции предмета-заместителя и признака, в противоположность тому, возникают за счет связей знаков внутри самой формы, замещающей (и это нужно особенно подчеркнуть) объективно-содержательные связи. Поэтому мы будем называть эти функции и создающие их связи формально-содержательными.
Особое место занимает функция опосредования. Она не является результатом связи знаков с каким-либо объективным содержанием и не входит в число объективно-содержательных функций, но точно так же она не является результатом формального замещения какой-либо объективно-содержательной связи и поэтому не входит в число формально-содержательных функций. Эта функция появляется у знака формы тогда, когда он сам является элементом какой-либо связи значения (объективно-содержательной или формально-содержательной), когда он входит как бы «внутрь» этой связи, определенным образом перестраивая ее. Мы будем называть функции такого типа формально-структурными или чисто формальными.
Итак, общее синтагматическое знание (A) — (В) или возникает в результате «процесса согласования», применяемого к ряду синтагматических знаний о единичных фактах. Каждое из последних, в свою очередь, является результатом сложного процесса мышления, объединяющего в себе две операции ΔA и ΔB. Вместе с тем оказывается, что с появлением синтагматических знаний процесс выработки новых знаний о единичных фактах существенно меняется.
Действительно, предположим, что какой-то предмет X впервые попадает в сферу индивидуального опыта. Приведя его во взаимодействие с предметом-индикатором I и сопоставляя с предметом-эталоном A, взятым в том же отношении к I, мы можем открыть в предмете X свойство A и на основании этого установить связь номинации X — (A). Приведя затем предмет X во взаимодействие с предметом-индикатором K и сопоставляя с предметом-эталоном B, мы точно так же можем открыть в предмете X свойство B и, на основании этого, установить номинативно-комплексное знание X — (AB), или, используя уже выработанную структуру, — синтагматическое знание о единичном факте X — (A) — (B). Этот путь — путь чисто практического исследования данного предмета. Полученное в результате знание еще раз, на единичном факте, подтвердит нам правильность имеющегося общего формального знания (A) — (B). Но само общее знание при таком способе исследования предмета оказывается ненужным, оно не принимает никакого участия в самом процессе исследования предмета, не используется в нем.
Другой путь исследования этого же предмета может быть построен на использовании уже имеющегося формального знания. В этом случае мы производим только одно практически-предметное сравнение — предмета X с предметом-эталоном A, — выясняем, что предмет X принадлежит классу A, и выражаем это в номинативном знании X — (A), а затем, вместо того чтобы производить второе практически-предметное сравнение, чисто формально «присоединяем» к полученному номинативному знанию уже имеющееся общее формальное знание (A) — (B) и на основании этого «приписываем» предмету X свойство B, принадлежащее предмету-заместителю (A), хотя в этом реальном предмете X практически оно и не было обнаружено. Благодаря чисто формальному характеру своей второй части последний путь представляется значительно более выгодным и экономным; он дает тот же самый результат, что и первый путь, но более легкими для индивидуума средствами, и поэтому, при наличии общего формального знания, он всегда замещает первый путь исследования.
Результатом разобранной деятельности мышления является структура знания о единичном предмете X — (A) — (B). Но в большинстве случаев в таком виде знание о единичном предмете нам не нужно. В практической деятельности, когда мы имеем дело с реальными предметами, нам важно бывает выделить одно какое-либо свойство каждого из них, в соответствии с которым мы должны действовать, то есть нам бывает нужно знание номинативного типа или замещающее его. Там же, где нам нужны многознаковые формы, выражающие многостороннее (полиэкстенсивное) знание об исследуемых предметах, — в теоретическом исследовании, — там, как правило, мы не имеем дела с единичными предметами. Кроме того, в общем формальном синтагматическом знании, с помощью которого мы получили знание о единичном предмете, знак (A) играл роль предмета, но после того, как знание о единичном предмете получено, он уже не может более выступать в указанной функции, так как в этой взаимосвязи знания есть другой предмет, а именно, сам предмет X. Поэтому в полученной сложной структуре знания о единичном предмете X — (A) — (B) знак (A) не нужен и должен быть «исключен». Сделав это «исключение», мы получим новое знание X — (B), в котором знак нужной нам абстракции относится к реальному предмету уже непосредственно.
Во взаимосвязи номинативного знания X — (B) «исчезает», «снимается» или «элиминируется» общее синтагматическое знание (A) — (B), и поэтому рассмотренный процесс мышления в свете своего результата выступает просто как обнаружение в предмете X нового свойства B. Но это не обычное обнаружение свойства единичного предмета. Оно достигается на основе общего знания и чисто формальным путем, вне и помимо специального практически-предметного сравнения, исследования предмета X. Чтобы получить его, нам достаточно «присоединить» к практически-предметному знанию X — (A) имеющееся общее синтагматическое знание (A) — (B) и затем «сократить» опосредствующий знак (A).
Разобранный процесс получения нового номинативного знания о реальном предмете X из другого номинативного знания об этом же предмете и с помощью общего формального знания (в данном случае синтагматического) мы называем процессом соотнесения готовой формы знания (или нового формального знания) с единичным объектом или просто процессом соотнесения[192].
Важно отметить, что «процесс соотнесения» как особый процесс мышления возникает лишь вместе с особыми мыслительными действиями — «присоединением» и «сокращением», которые мы будем называть формальными. Точнее, эти формальные действия возникают в связи с задачами соотнесения; как частичные мыслительные действия они имеют смысл только в системе процесса соотнесения или в системе других процессов мышления; ни в одном случае, взятые самостоятельно, они не дают перехода от одного знания к другому, а поэтому не являются процессами (или операциями) мышления в собственном смысле этого слова, и, следовательно, их нельзя рассматривать в одном ряду с порождающими процессами мышления или процессами соотнесения. В то же время внутри процесса соотнесения, в связи с имеющимся формальным знанием и на его основе эти действия выполняют роль мыслительных операций, то есть при этих условиях дают переход к формальному знанию. Поэтому мы будем называть их формальными операциями.
Таким образом, можно сказать, что в состав процесса соотнесения входят три операции: первая — практически-предметное сравнение; вторая и третья — формальные — присоединение и сокращение.
Заметим также, что первые две операции разобранного процесса и сами по себе, независимо от третьей, могут быть рассмотрены как целостный процесс мышления, и при этом, в соответствии с общим определением (см. § 16), — так же как процесс соотнесения, посредством которого мы от одного знания о единичном предмете (номинативного) переходим к другому знанию об этом же единичном предмете — многознаковому, полиэкстенсивному, — с формой, тождественной примененному формальному знанию. Чтобы отличить указанные двусоставные процессы от трехсоставных, мы будем называть их процессами подведения объекта под готовую форму знания (под готовое формальное знание) или просто — процессами подведения, а за трехсоставными оставим общее название процессов соотнесения. По-видимому, не было бы ошибкой сказать даже резче: процесс подведения возникает лишь для целей соотнесения, как составляющая часть процесса соотнесения, первоначально имеющая смысл лишь в его общей системе, и только в дальнейшем он обособляется и начинает функционировать в качестве относительно самостоятельного процесса мышления.
Заканчивая разбор этого вопроса, заметим для дальнейшего, что процессы соотнесения общего формального знания с реальными объектами, или процессы «подведения», могут осуществляться только при условии, что знак, имеющий значение и функцию предмета-заместителя, сохраняет, несмотря на это, и свое значение абстракции. Если в силу каких-либо причин он это значение потеряет, то вместе с тем потеряет возможность быть непосредственно отнесенным к реальным объектам, ибо наличие абстрактного значения является необходимым условием непосредственно-мыслительного отнесения знаков к действительности (см. § 2, § 3). Но если первый знак общего формального знания нельзя будет непосредственно отнести к реальным объектам, то тогда нельзя будет осуществить и процесс подведения единичного объекта под это формальное знание, а вместе с ним — и весь процесс соотнесения. Следовательно, осуществление процессов соотнесения должно поддерживать, сохранять и укреплять абстрактные значения знаков, выполняющих роль предметов-заместителей в общих формальных знаниях, несмотря на то что для этих формальных знаний — самих по себе — эти значения не нужны.
Вернемся к анализу строения знаний, являющихся результатом процессов подведения и соотнесения. Осуществив процесс подведения единичного предмета X под общее формальное знание (A) — (B), мы получим знание о единичном факте X — (A) — (B). В его структуре атрибутивный знак (A) уже не может служить предметом-заместителем (так как есть реальный предмет X) и, следовательно, не несет на себе соответствующих функций. Вместе с этим теряет смысл и оправдание связь значения между атрибутивными знаками (A) и (B) и возникает необходимость в преобразовании и перестройке структуры знания о единичном факте.
В зависимости от задач практической деятельности это преобразование может идти в двух направлениях. Если для осуществления деятельности нам необходимо знать о совместности существования свойств A и B в предмете X, то синтагматическое знание о единичном факте X — (A) — (B) превращается в номинативно-комплексное знание X — (AB), в котором оба знака выступают в качестве совершенно однородных, равноправных абстракций, одновременно и непосредственно относимых к реальному предмету. Вместе, в единстве они несут на себе функцию метки. Если же для осуществления практической деятельности нам достаточно знать одно лишь второе свойство предмета X, а именно B, то в готовом синтагматическом знании о единичном факте X — (A) — (B) знак (A) превращается в знак, осуществляющий только связь знака B с реальным предметом; при этом он, естественно, сохраняет функцию «связующего знака», несет на себе «по совместительству» функцию метки, но зато теряет как свое абстрактное содержание, так и функцию абстракции. Второй знак синтагмы — (B), напротив, сохраняет только свое абстрактное содержание и свою функцию абстракции.
Что это так — нетрудно показать на примерах. Возьмем предложение «железо — металл», высказанное, когда перед нами лежит кусок железа, и относимое к этому куску. Здесь слово «железо» обозначает не свойство, а сам чувственно воспринимаемый предмет. Действительно, мы можем заменить его указательным местоимением «это» — и смысл и значение высказывания ничуть не изменится. Следовательно, слово «железо» не несет на себе никакого абстрактного значения и является исключительно меткой. Точно так же мы можем заменить производимое в этой ситуации высказывание «это — металл» еще более простым (с точки зрения знаковой формы) высказыванием — словом «металл», сопровождаемым указующим жестом, и при этом смысл и значение высказывания останутся прежними. Следовательно, слово «железо» в исходном примере играет прежде всего связующую роль, а функцию метки принимает на себя только «по совместительству»; без ущерба для смысла и значения предложения оно может «передать» его (и в случае высказывания «металл» — передает) второму слову предложения. Это последнее во взаимосвязи исходного предложения и ситуации, несмотря на свою морфологическую структуру существительного, напротив означает не предмет, а определенное свойство этого предмета[193] и не может быть заменено ни одним другим словом без изменения смысла и значения высказывания. Когда мы превращаем высказывание «это — металл» в однословное, сопровождаемое указующим жестом, то слово «металл», сохраняя свою основную функцию абстракции, принимает на себя также функцию метки (ср. с анализом функций знака в номинативном знании в § 4). Но это обстоятельство никак не меняет нашего положения о распределении функций в предложении «железо — металл», относимом к единичному куску железа.
Из проделанного уже анализа синтагматических знаний (как о единичном факте, так и общих) мы выяснили, что входящие в синтагму атрибутивные знаки несут на себе различные функции. Это различие функций никак не связано с различиями конкретного содержания знаков и зависит только, во-первых, от их места в структуре самой синтагмы, во-вторых — от способа ее употребления (то есть в зависимости от того, употребляется ли она в отнесении к единичным предметам или в качестве общего формального знания).
Чтобы еще раз наглядно продемонстрировать это на примере, рассмотрим функциональное строение двух предложений, составленных из одних и тех же знаков: «упала картина» и «картина упала».
Когда за спиной человека, стоящего в комнате, раздается шум, то о причине этого шума другие люди могут сообщить ему по-разному: в одном случае — «упала картина», в другом — «это — картина». Практический смысл сообщения в обоих случаях остается одним и тем же. Тот факт, что слово «упала» может быть заменено словом «это», свидетельствует о том, что в этом контексте оно служит лишь указанием на предмет, его меткой, и что основную смысловую нагрузку несет на себе слово «картина», выступающее в данном случае в функции абстракции[194].
Для сопоставления возьмем другую ситуацию, когда человек, вернувшись в свою квартиру, с удивлением замечает, что картины, обычно висевшей на стене, нет. Другой человек, присутствующий в комнате, заметив его удивленный взгляд, говорит: «картина упала». Но он мог бы выразить ту же самую мысль в другой форме — в предложении «она упала», и этот факт доказывает, что в данном случае основную смысловую нагрузку несет на себе слово «упала», выступающее в функции абстракции, а слово «картина» играет лишь роль указания на предмет, роль метки.
Ту же самую зависимость значений и функций знака от его места во взаимосвязи синтагмы можно продемонстрировать на предложениях, выражающих общее знание: к примеру, «железо электропроводно» и «электропроводное — металл». Уже один тот факт, что в слове «электропроводно» во втором предложении мы добавляем окончание «-е», свидетельствует об изменении его значения и функции: в первом предложении это слово выступает в значении признака, во втором — становится предметом-заместителем. В то же время очевидно, что это изменение значения и функции слова «электропроводно» не связано с его конкретным содержанием: в обоих случаях оно остается одним и тем же. Следовательно указанные изменения значений и функций знака определяются исключительно структурой синтагмы.
Кроме того, нетрудно показать, что к форме синтагмы со всеми ее функциональными взаимоотношениями могут быть сведены все без исключения предложения субстрат-атрибутивного типа «доска черная», «камень твердый» и т. п., так называемые «классификационные» предложения вида «железо — металл», «металл — тело» и многие предложения с глаголами, такие, например, как «картина упала», «дом выстроен» и т. п. Это обстоятельство показывает, что в морфологически самых разнообразных предложениях содержатся те же самые значения и функции, что и в морфологически недифференцированной синтагме, и тем самым подтверждает положение о том, что эти значения и функции определяются исключительно структурой синтагмы. То же самое можно высказать иначе: если различные по своему морфологическому строению, а следовательно, различные и по объективно-содержательному значению знаки, находясь во взаимосвязи синтагмы, обнаруживают одни и те же понятийные функции, то это значит, что в определенных границах указанные понятийные функции не зависят от морфологически фиксированных значений знаков, определяются не ими, а только местом знака во взаимосвязи синтагмы. При этом, когда в структуру синтагмы входят знаки, имеющие фиксированные в морфологической структуре значения, то эти последние не исчезают совсем, а только как бы оттесняются, отодвигаются на второй план значениями, обусловленными действительными, актуально реализующимися внешними или внутренними связями формы.
В этой связи перед нами, естественно, возникает общий вопрос об отношении между знаниями, обусловленными наличествующими, актуальными связями знаков формы с предметами и между собой, с одной стороны, и значениями, фиксируемыми в морфологическом строении знаков, с другой. При решении его мы принимаем положение, что значения, фиксируемые морфологически, вторичны по отношению к структурным связям значения, что они есть не что иное, как структурные связи значения в прошлом, что они возникают как особая форма выражения тех же структурных связей значения. Последние при этом как бы перенесены внутрь самого знака, внутрь его материала, и в таком виде сохраняются потенциально, обеспечивая при разрыве структуры или при изменении плана отнесения входящих в нее знаков правильное восстановление прежней связи значения, той, на основе которой сформировался этот знак, обеспечивают актуализацию значения как связи. Иначе это положение можно выразить так: морфология есть лишь перенесение в строение материала отдельных знаков связей значения тех структур формы, в которых эти знаки употребляются, перенесение в материал знаков их синтаксиса.
Но если это правильно, то на каком-то этапе развития языкового мышления, в частности, атрибутивного мышления, различие в функциях или связях значения, возникающее у атрибутивных знаков во взаимосвязи синтагмы, было зафиксировано в морфологическом строении знаков. Это и была, по-видимому, та самая дифференциация имен на существительные и прилагательные, о которой говорят многие исследователи[195].
Нам важно подчеркнуть, что основание для этой дифференциации дает прежде всего появление в языковом мышлении синтагматической формы знания. Действительно, пока атрибутивные знаки находятся только во взаимосвязи номинации, они обязательно обозначают и какое-либо отдельное свойство, и предмет в целом; эти два значения являются лишь сторонами одной и той же связи и ничто не принуждает их к дифференциации; более того, ничто не может разорвать их органической связи и переплетения до тех пор, пока единственным видом знания остаются номинативные знания. Но после того как складываются взаимосвязи синтагмы X…(A) — (B) или , в их структуре атрибутивные знаки (A) и (B) (что явственно следует из самой схемы) оказываются уже в различной связи с реальными предметами. Это раздвоение связей выступает как поляризация тех функций, которые нес на себе каждый из этих атрибутивных знаков, находясь во взаимосвязи номинации, — как поляризация функции метки и абстракции или (в общем синтагматическом знании) предмета-заместителя и признака. Благодаря этой поляризации функций во взаимосвязи синтагмы осуществляется анализ предмета и противопоставление его как целостности отдельному его свойству; свойство отделяется от самого предмета и получает независимое существование в знаке. Таким образом, именно в возникновении формы синтагмы, появления обусловленного ее структурой различия в связях атрибутивных знаков с реальными предметами, в поляризации функции метки и абстракции (соответственно — функций предмета-заместителя и признака) заложено основание последующей морфологической дифференциации атрибутивных знаков на существительные и прилагательные.
Но появления одного этого основания еще недостаточно для того, чтобы сама эта дифференциация стала бы языковым фактом, языковой действительностью, получила бы синтаксическое и морфологическое выражение и закрепление. От фактически осуществляющегося во взаимосвязи синтагмы разделения и противопоставления предмета как такового и отдельного его свойства до осознания и формального закрепления этого различия, без которых указанная дифференциация невозможна, еще очень далеко. Пока что само это разделение имеет место лишь во взаимосвязи синтагмы X…(A) — (B), а как только соответствующие атрибутивные знаки выходят из этой взаимосвязи, то функции метки и абстракции, предмета-заместителя и признака, а соответственно, и само знание о предмете как таковом вновь сливаются воедино; знание о свойстве или знание о предмете перестают существовать как особые знания. Поэтому, чтобы показать действительный механизм и действительные движущие факторы этой дифференциации, чтобы показать, как именно она происходит, нужно рассмотреть еще массу дополнительных факторов, массу сложных языково-мыслительных и языково-коммуникативных процессов.
В частности, нужно показать, что с появлением общих синтагматических знаний вероятность закрепления знаний (A) — (B) и (B) — (A) в атрибутивной системе становится неодинаковой (большей для синтагм, у которых на первом месте стоит признак более широкого класса предметов), что в связи с этим различия абстрактных содержаний (A) и (B) могут стать первой формой выражения различий их понятийных функций. Надо учесть и проанализировать особую способность разума, способность осознания самой формы знания и ее отношения к предмету, надо рассмотреть условия (объективно-содержательные и формальные), а также механизмы, которые приводят к возникновению этой способности, наконец, надо рассмотреть возможность объективации полученного из осознания формы (называемого рефлективным) знания. Все это исключительно сложные вопросы, требующие своего специального исследования, которое мы, естественно, не можем здесь проводить; нам важно пока подчеркнуть, что именно возникновение синтагматической формы знания и различие связей значения атрибутивных знаков, входящих в ее структуру, создает ту основу, которая впоследствии приводит к формальной синтагматически и морфологически выраженной дифференциации атрибутивных знаков на существительные и прилагательные. В дальнейшем, по ходу нашего анализа, мы будем делать попутные замечания, освещающие некоторые стороны указанного процесса.
Предметы объективного мира, уже известные со стороны двух своих свойств и, соответственно, уже зафиксированные в знаниях вида X — (AB), X…(A) — (B) или X…(B) — (A), могут стать объектом других практически-предметных сравнений. Выделенные в этих сравнениях свойства — к примеру, C, D, E… — первоначально выражаются в не связанных, не объединяемых друг с другом номинативных или синтагматических знаниях вида X — (C), X…(A) — (С), X…(В) — (С), X…(С) — (D) и т. п., но затем эти знания объединяются, входят в связь друг с другом и образуют многознаковые формы знания (собственно — многознаковые общие формы знания) более высоких степеней экстенсивности.
Уже в синтагматическом знании (A) — (B), как мы выяснили, выражены единство и связь двух свойств реального предмета (или предметов). Благодаря этому каждый атрибутивный знак синтагмы получает новые значения и содержания, отличные от первоначальных: предметы класса A оказываются включающими в себя не только свойство A, но также и свойство В, а свойство B оказывается принадлежащим так же предметам A. В силу этого каждый из входящих в синтагму знаков оказывается как бы уже «впитавшим», «включившим в себя» ее полное содержание и значение. Таким образом, уже во взаимосвязи синтагмы содержится в зародыше синтез, объединение в некоторое единство абстрактных значений отдельных знаков, полученных в процессе абстрагирования. Этот синтез принимает развитую форму, когда в процессе труда человек открывает в той группе предметов, к которой относилась указанная синтагма, новые свойства, обозначает их знаками (C), (D), (E)… и объединяет в одно знание с существовавшей раньше синтагмой.
Мы оставляем в стороне все вопросы о том, почему и как в плане фило- и онтогенеза происходит это объединение, как «согласовываются» области значимости всех объединяемых знаков и т. п. Для упрощения предположим, что существуют такие классы A, что все входящие в них предметы обладают общими свойствами B, C, D, E… Это предположение позволяет нам взять из массы возможных комбинаций синтагматических знаний о единичных фактах
одну группу общих формальных знаний
(A) — (B)
(A) — (C)
(A) — (D)
(A) — (E)…,
которая сокращенно, «в синтетическом виде», может быть выражена в структуре знания (A) — (B)(C)(D)(E)…, и сосредоточить все внимание на анализе ее функционального строения.
Прежде всего бросается в глаза, что структура (A) — (B)(C)(D)(E)… по своему строению подобна номинативно-комплексному знанию (X) — (B)(C)(D)(E)… и, очевидно, может рассматриваться как замещение последнего, тождественное с ним в ряде свойств. В то же время эта взаимосвязь возникает из синтагматических знаний и, очевидно, сохраняет многие свойства последних. Поэтому мы будем называть общее формальное знание вида (A) — (B)(C)(D)(E)… общим синтагматически-комплексным знанием или просто — общим синтагматическим комплексом.
Как разновидность синтагматического знания комплекс (A) — (B)(C)(D)(E)… сохраняет все те содержания, значения и функции, которые были у простого синтагматического знания (A) — (B). Одновременно он имеет известные особенности в своем строении и за счет этого получает дополнительные содержания, значения и функции. Действительно, уже само наглядно-схематическое изображение общего синтагматического комплекса делает прозрачным тот факт, что атрибутивный знак (A) занимает в его структуре особое место: он является тем знаком, к которому посредством связи значения «привязываются» все другие знаки, тем центром, вокруг которого группируются общие синтагматические знания заданной группы, тем центром, который связывает их между собой.
Перенесем сюда ту схему рассуждения, которую мы применили, вводя функцию обобщения предметного знака. Если там атрибутивный знак (A), находясь во взаимосвязи не с одним, а с несколькими единичными предметами X, Y, Z…, приобрел благодаря этому особую функцию, то здесь, находясь во взаимосвязи с группой атрибутивных знаков, знак (A) также должен получить особую функцию. Эта функция проявляется в двоякой форме: как центр объединения сложившихся независимо друг от друга синтагм знак (A) выступает в функции знака группировки; как знак, «впитавший» в себя содержания и значения других знаков синтагматического комплекса, он выступает в качестве знака сокращения всех имеющихся знаний о предметах класса A.
Будучи меткой (или обобщением), атрибутивный знак (A) обозначал весь предмет (или, соответственно, весь класс предметов) со всем множеством его свойств (соответственно — их общих свойств), однако «со всем» — только потенциально, так как эти свойства не были выделены и отражены в мысли. Теперь, после того как были выделены и зафиксированы в знаках многие свойства этого предмета (соответственно, предметов), после того как они все вошли в связь со знаком (A), он становится для людей представителем и знаком сокращения всех этих свойств не только потенциально, но и реально, он как бы «впитывает» в себя все их значения.
Когда мы произносим, например, слово «империализм», то у каждого, имеющего понятие об империализме, возникает не только и не столько отнесение этого слова к каким-то объективным процессам и явлениям, но он, кроме того (и прежде всего), связывает это слово с известными пятью признаками и другими абстракциями, почерпнутыми из ленинской работы «Империализм, как высшая стадия капитализма» и из других книг. А это и значит, что он использует слово «империализм» не только в функции абстракции и метки, но и как знак сокращения разветвленной системы знания, фиксированной в целом ряде, множестве предложений.
Но чтобы быть знаком сокращения, это слово, очевидно, уже раньше должно было быть знаком группировки, тем знаком, к которому «привязывались» все остальные знаки. Иначе объяснить функционирование этого слова в качестве знака сокращения невозможно.
Нетрудно заметить, что в многознаковых формах вида X…(A) — (B)(C)(D)(E)… или функции знака группировки и знака сокращения теснейшим образом сплетаются с функциями предмета-заместителя и метки. И это вполне естественно, так как где еще могут группироваться знаки свойств и признаков, как не вокруг знака предмета в целом? Но справедливо и обратное: то, что знаки предмета-заместителя и метки становятся одновременно знаками группировки и сокращения, усиливает и структурно закрепляет первые их функции, что, безусловно способствует в дальнейшем также и их морфологическому выделению (ср. § 29).
С превращением знака предмета-заместителя общего формального знания одновременно в знак группировки и сокращения он, как правило, теряет свое собственное первоначальное значение абстракции. И это вполне понятно, так как теперь он «впитал» в себя многие абстрактные значения, стал знаком их всех. Другими словами, первоначальное абстрактное значение знака, ставшего предметом-заместителем, знаком группировки и знаком сокращения, теряется среди всех других его абстрактных значений.
Этот факт хорошо известен и уже зафиксирован в истории различных наук, в языкознании и логике. Особенно наглядно он прослеживается на примере этимологии различных слов. Так, в греческом языке знак μέταλλον возник для обозначения предметов, «добываемых в рудниках», и, следовательно, в то время выступал прежде всего в роли абстракции. Но затем, по мере увеличения числа предметов, добываемых в рудниках и с прогрессирующим их изучением, этот знак приобрел новые функции — знака группировки и знака сокращения — и потерял свое первоначальное значение. Уже во времена Аристотеля «металлами» называли некоторые предметы, которые не добывались в рудниках, и наоборот, многие из добываемых в рудниках предметов «металлами» не называли[196]. Точно так же первоначальным абстрактным значением, по которому Лавуазье образовал знак «кислород», было: «кислоту родящий»[197]. Но вскоре же, с доказательством того, что соляная кислота не содержит кислорода, это абстрактное значение было отброшено и знак «кислород» сохранил лишь функции предмета-заместителя, знака группировки и знака сокращения и метки. Подобные примеры потери первоначального абстрактного значения знаками языка можно было бы приводить без конца.
В ходе указанного процесса знак предмета-заместителя становится действительным знаком предмета как такового, знаком носителя всех свойств, противостоящего каждому из них в отдельности, то есть знаком субстрата[198]. А соответственно этому на основе изменения структуры формы знания происходит изменение содержательной категориальной характеристики всего знания (как реального Х — (А) — (B)(C)(D)(E)…, так и формального (А) — (B)(C)(D)(E)…): из атрибутивного оно превращается в субстрат-атрибутивное.
Конечно, в плане фило- и онтогенеза это превращение связано с целым рядом других формальных и содержательных изменений в строении и средствах «языкового мышления» как целого, и мы уже об этом говорили (§ 26). Специально разбирать их в рамках настоящей работы мы не можем, нам важно лишь указать на факт потери знаком предмета-заместителя своего первоначального абстрактного значения в системе синтагматического комплекса как на то обстоятельство, которое способствует морфологическому выделению существительных и прилагательных и должно быть принято во внимание при языковом анализе соответствующих процессов.
Для дальнейшего надо специально отметить, что функции знака группировки и знака сокращения едины и овеществлены в одном знаке лишь до тех пор, пока мы имеем дело с отдельными и «чистыми» синтагматическими комплексами вида (A) — (B)(C)(D)(E)…; в дальнейшем, в более сложных видах знания, вырастающих на их основе, функции знака группировки и знака сокращения «расщепляются» и распределяются между различными знаками формального знания (например, в определении «ромб — параллелограмм, у которого все стороны равны»). Точно так же функции знака группировки и знака сокращения неразрывно сплетены с функцией предмета-заместителя только в «чистом» синтагматическом комплексе, поскольку он берется вне связи с другими знаниями, а в дальнейшем, в более сложных видах знания (в том числе в тех, где учитываются связи между синтагматическими комплексами), это единство нарушается и становится необязательным.
Функции знака группировки и знака сокращения, поскольку мы берем их в отвлечении от функции предмета-заместителя, являются формально-структурными или чисто формальными; только сплетаясь с функцией предмета-заместителя, они обретают объективно-содержательный оттенок.
Нетрудно заметить, что с усложнением общего формального знания, с увеличением числа знаков, объединяемых в нем, все более увеличивается роль и значение процессов «подведения» и «соотнесения».
Действительно, предположим, что какой-то предмет X впервые попадает в сферу индивидуального опыта и мы посредством практически-предметного сравнения открываем в нем свойство A. Пусть далее мы имеем общее формальное знание о предмете-заместителе (A), содержащее, к примеру, четыре признака: B, C, D, E. Чтобы практически исследовать предмет X дальше и получить о нем знание, соответствующее по экстенсивности уже имеющемуся знанию о предмете-заместителе (A), мы должны проделать четыре операции практически-предметного сравнения, должны четыре раза ставить предмет X в отношение реального взаимодействия с предметами-индикаторами и четыре раза сопоставлять его с предметами-эталонами. Как мы уже говорили (см. § 26), дело это весьма трудное и долгое, а для отдельного индивидуума часто просто невозможное. В то же время, используя имеющееся формальное знание о предмете-заместителе (A), мы получим то же самое знание о предмете X с помощью всего двух операций: одной практической — сравнения — и одной формальной — «присоединения».
Осуществляя процесс соотнесения, мы можем проделать то же самое, получить полиэкстенсивное знание о единичном предмете, а затем, действуя так же формально, «выбрать» из четырех имеющихся признаков один, практически нужный нам в данный момент, отнести его непосредственно к предмету X (путем «сокращения» всех других) и оперировать затем с этим предметом так, как будто мы обнаружили в нем соответствующее свойство практически.
Благодаря меньшему числу составляющих частей и, главное, благодаря чисто формальному характеру своей второй части, последний путь исследования представляется значительно более выгодным и экономным: он дает тот же самый результат, что и первый, практический путь, но более легкими для индивида средствами, а поэтому, при наличии общего формального знания, он всегда замещает первый путь исследования. Нередко для отдельных индивидов формальный путь исследования является единственно возможным.
Различие между знаниями о единичном факте, полученными один раз практическим путем, а другой раз путем формального соотнесения, заключается только в том, что первые носят достоверный, а вторые вероятный характер. Однако для задач нашего исследования это различие несущественно, и поэтому мы оставляем его в стороне.
Из анализа структуры процессов подведения и соотнесения следует, что знак обобщенного заместителя (A) играет в них, а вместе с тем и в самих формальных знаниях особую роль: он связывает формальное знание как целое с единичными предметами и в этом плане является знаком-посредником. Но чтобы выполнить эту роль успешно, то есть чтобы обеспечить вероятно-истинный характер знаний об объекте X, получаемых с помощью процессов подведения и соотнесения, знак обобщенного заместителя должен иметь только одно строго установленное абстрактное значение, соответствующее той, и всегда только той операции практически-предметного сравнения, которая лежит в основе номинативного знания X — (A) и выделяет класс предметов, обозначаемый обобщенным заместителем (A); именно этот класс подразумевается при выработке общего формального знания (A) — (B)(C)(D)…
Однако, как уже было показано выше (см. § 31), с превращением знака обобщенного заместителя одновременно в знак группировки и сокращения, его собственное первоначальное абстрактное значение и соответствующая этому значению познавательная операция «теряются» среди значений и операций всех других знаков, которые он объединяет вокруг себя в общем знании, то есть знаков (B), (C), (D)… Но если знак обобщенного заместителя «теряет» свое абстрактное значение, то он перестает соответствовать строго определенному классу предметов и в силу этого уже не может быть тем знаком, через который осуществляется связь формального знания как целого с единичными предметами. Вместе с тем теряет свой смысл и содержание само формальное знание: исчезает возможность соотносить его с единичными предметами и развертывать дальше, находя новые общие свойства какого-либо класса предметов. Чтобы вновь стать «полноценным» и получить возможность участвовать в процессах подведения и соотнесения, формальное знание должно каким-то образом «вернуть» знаку обобщенного заместителя его особое, строго определенное абстрактное значение. Это достигается особым путем: в системе формального знания появляется еще один знак — будем обозначать его (a), — «принимающий на себя» то абстрактное значение, которое раньше было у знака обобщенного заместителя. (Поэтому, несмотря на увеличение числа знаков в форме и, соответственно, в формальном знании, экстенсивность знания остается прежней.)
Если, к примеру, мы имеем общее формальное знание «кислота есть соединение, содержащее водород, способный замещаться металлом с образованием соли, образующее в водном растворе положительно заряженный ион водорода и проводящее электрический ток, при нейтрализации щелочи дающее соль и воду, воздействующее как катализатор на некоторые химические реакции, например, превращение целлюлозы в моносахариды, гидролиз жиров и т. д.», то для того чтобы использовать его в процессах соотнесения, то есть при практическом исследовании конкретных веществ, мы должны, кроме того, знать, что «все, что окрашивает лакмус в красный цвет, — кислота» или, по меньшей мере, что «все кислое — кислота».
Если мы возьмем последний пример, то сделанное выше замечание о том, что новый знак «принимает на себя» то абстрактное значение, которое раньше было у знака обобщенного заместителя, станет совершенно ясным: ведь первоначально слово «кислота» и было «кислое на вкус», и лишь постепенно, в ходе развития понятия о кислоте, в него вошли, «включились» все те признаки, которые сейчас перечисляются при введении этого понятия в учебниках и руководствах. В более сложных случаях значение знака, о котором мы говорили, не соответствует первоначальному абстрактному значению знака, ставшего обобщенным заместителем, и той операции, которая выделяла содержание, фиксировавшееся в этом знаке, но это происходит только в силу дополнительного процесса изменения содержания всего знания о кислоте, начинающегося уже после того, как возник этот первый знак, и в силу того, что он вступил в связь со знаком обобщенного заместителя и принял на себя особую функциональную роль в системе формального знания. Анализ закономерностей этого процесса должен стать предметом дальнейшего исследования.
Новый знак свойства возникает в системе формального знания в связи с процессами подведения и соотнесения и лишь для них. Он должен обеспечить ту связь между формальным знанием как целым и реальными предметами, которая разорвалась из-за потери знаком обобщенного заместителя своего особого абстрактного значения. Поэтому в процессах подведения и соотнесения этот знак должен встать между знаком обобщенного заместителя и реальными предметами. Тогда структура реального знания, являющегося результатом процесса подведения, приобретает вид X — (a) — (A) — (B)(C)(D)…, a структура общего формального синтагматического знания, используемого в этом процессе, соответственно, вид (a) — (A) — (B)(C)(D)…
Сопоставим новые условные структуры знания с прежними.
Знаковое образование (a) — (A) в новой структуре выступает в качестве функционального замещения знака (A) прежней структуры и поэтому (как целое) несет на себе все те функции и значения, которые были у прежнего знака (A). В то же время внутри этого образования происходит распределение функций между его элементами: новый знак (a) принимает на себя функции абстракции и обобщения прежнего знака, а у знака (A) остаются лишь функции обобщенного заместителя, знака группировки и знака сокращения.
Важно специально отметить, что здесь происходит как бы расщепление функции обобщения: одна из сторон обобщения остается связанной с функцией абстракции (это обобщение, непосредственно связанное с познавательной операцией и выделяемым ею свойством); другая сторона оказывается связанной с замещением класса предметов как таковых и, соответственно, с функциями группировки и сокращения. Функция посредника остается за обоими знаками, но несколько изменяется: знак (a) в процессах подведения является посредником между реальными предметами и обобщенным заместителем, а знак (A) в этих же процессах — посредником между знаком свойства (a) и знаками других свойств — (B), (C), (D)… В процессах соотнесения роль посредника играет все образование (a) — (A) в целом.
Но самое важное изменение, которое претерпевает структура знания, заключается в появлении связи совершенно нового типа, именно между знаками (a) и (A). Если мы возьмем формальное знание вне связи с процессами подведения и соотнесения, то знак (a) выступает в нем просто как знак признака обобщенного заместителя наряду со всеми другими знаками признаков. Структура формального знания в этом случае должна быть написана так: (A) — (a) (B)(C)(D). Связи, соединяющие знаки признаков со знаком обобщенного заместителя, в общем случае являются ограниченно-двусторонними, то есть такими, что переход по ним без всяких ограничений совершается лишь от знака обобщенного заместителя к знакам признаков — слева направо. А когда мы хотим перейти в противоположном направлении — от знаков признаков к знаку обобщенного заместителя (в традиционной логике это называется «обращением»), то в общем случае должны ввести дополнительный ограничивающий квантор «некоторые». К примеру, мы говорим, что «все кислоты — соединения», но вместе с тем, оборачивая это предложение, скажем, что только «некоторые соединения — кислоты». В то же время нетрудно заметить, что знак (a) может выполнить свою опосредствующую функцию в процессах подведения и соотнесения (ради которой он был введен) только в том случае, если связь между ним и знаком обобщенного заместителя будет неограниченно-двусторонней. Только в этом случае он может сохранить значение признака и в то же время сможет становиться между знаком обобщенного заместителя и реальными предметами в процессах подведения и соотнесения, так, чтобы движение шло от него к знаку предметов. Например, мы говорим, что «все кислоты окрашивают лакмус в красный цвет», но точно так же мы говорим, что «все вещества, окрашивающие лакмус в красный цвет, — кислоты».
Благодаря особому характеру своей связи со знаком обобщенного заместителя признак (a) занимает особое место среди всех других признаков в системе общего формального знания: он приобретает особую, чисто формальную функцию — быть выделяющим признаком, очерчивающим границы того класса обобщения, с каждым членом которого как целое может быть соотнесено общее формальное знание.
Часто выделяющее свойство называют существенным и рассматривают как свойство, занимающее особое место «внутри» самих объектов. Это понимание является одним из следствий принципа параллелизма формы и содержания мышления, принятого в традиционной логике[199]; оно глубоко ошибочно. В реальных предметах нет «выделяющих» свойств; все свойства каждого из них вместе составляют его индивидуальность и его отличие, все они вместе выделяют его из других предметов. Свойство, которое мы принимаем в качестве выделяющего, принадлежит каждой единичности, входящей в класс предметов, к которому относится формальное знание (a) — (A) — (B)(C)(D), но это свойство «отличает», или «выделяет», каждую из них, взятую саму по себе, ничуть не больше, чем любое другое ее свойство. Только объединяя ряд единичностей в один класс, отражая предметы этого класса в виде одной логической конструкции, представляющей собой систему знаков, мы порождаем задачу выделить среди всех знаков, из которых строится эта логическая конструкция, какой-то один, который бы обеспечивал определенность и постоянство того класса предметов, к которому мы относим эту конструкцию. Только в силу этой задачи знак (a), а вместе с тем и фиксируемое им свойство, приобретают особое значение в системе формального знания и для самих предметов. Иначе говоря, свойство, фиксируемое как «выделяющее», является «существенным» для каждого объекта только с точки зрения задачи подведения этого объекта под определенное формальное знание; если мы подводим этот объект под другое формальное знание, то «существенным» становится другое свойство.
Истинный смысл и значение проблемы существенности связаны совсем не с атрибутивным знанием. Эта проблема возникает только в контексте логико-диалектических исследований связей и структур самих объектов, то есть в контексте процессов восхождения от абстрактного к конкретному.
Значение и содержание знака (a) всегда имеют операциональный характер. Когда выделяющий признак выражается развернутой языковой формой, подобной уже приведенным выше: «кислота — то, что окрашивает лакмус в красный цвет» или «элемент — то, что не может быть разложено на части заданным способом», то это обнаруживается особенно отчетливо, но, в принципе, операциональная природа значения и содержания этого знака может быть выявлена и во всех других случаях. Если мы возьмем, к примеру, такую форму, как уже приведенная «кислота — кислое», то без труда обнаружим за знаком (a) — «кислое» — схему операции практически-предметного сравнения: «кислое» — значит «вызывающее кислый вкус во рту», то есть определенное изменение индикатора I, но эта характеристика изменения индикатора, вызванная воздействием исследуемого объекта, по определенной схеме переносится на сам объект.
Операциональная природа выделяющего признака самых разнообразных знаний, а вместе с тем и необходимость сознательного ее выделения рельефно обнаруживается также в процессах обучения. Исключительно характерными в этом плане являются опыты П. Я. Гальперина и Н. Ф. Талызиной по формированию понятий «прямая линия», «перпендикуляр», «прилежащие углы» и т. п.[200]
Как видно из примеров, приведенных выше, выделяющий признак может быть (а чаще всего и является) сложным, то есть включает в себя целый ряд знаков, определенным образом связанных между собой. Тогда взаимосвязь «выделяющий признак — обобщенный заместитель» оказывается уже не просто связью двух знаков, а сложным многознаковым образованием, занимающим особое место в системе целостного формального знания. Именно это образование в традиционной логике принято называть «определением», или «дефиницией». Собственно, если говорить точнее, то только эти многознаковые образования, обладающие определенной знаковой структурой (чаще всего «родовидовой»), и называют «определением», а на простейшее образование вида (a) — (A) эту характеристику не распространяют.
В противоположность этим подходам мы считаем, что уже простейшая взаимосвязь (a) — (A), функционирующая в системе процессов подведения и соотнесения, обладает всеми необходимыми признаками определения; она является «чистой» моделью определения, наиболее удобной для функционально-структурного исследования. Анализ этой модели, проведенный выше, позволяет ввести понятие об определении так: определение есть такая связь знака признака и знака обобщенного заместителя в системе общего формального знания, которая позволяет осуществлять процессы подведения единичных объектов под это формальное знание и процессы соотнесения этого знания с единичными объектами.
Сама связь между знаками признака и обобщенного заместителя должна быть неограниченно-двухсторонней, а признак — операциональным. Иначе можно сказать так: определение — это взаимосвязь между знаками обобщенного заместителя и выделяющего признака.
Исследовать детали развития структуры и функций определения — задача специальных работ. Здесь мы хотим указать только на существование двух существенно различных линий, по которым может идти это развитие.
Первая заключается в усложнении формы выражения выделяющего признака и связана, с одной стороны, с объективным усложнением той системы сопоставлений предметов, посредством которой выделяется содержание, фиксируемое в этом признаке, с другой — с осознанием этой системы сопоставлений. Так, например, переход от определения «кислота — вещество, содержащее кислород» к определению «кислота — вещество, содержащее водород, дающий в водном растворе положительно заряженный ион» объясняется объективным изменением самой системы сопоставлений, а переход от определения «кислое — кислота» к определению «то, что вызывает ощущение кислого во рту, — кислота» обусловлен осознанием структуры сопоставления. В этом случае определение сохраняет свою общую «грубую» схему (a) — (A) и развертывается только за счет появления новой, более «тонкой» системы связей внутри самого (a).
Вторая линия заключается в усложнении общей «грубой» структуры определения, в увеличении в ней числа функционально различающихся компонентов. Она обусловливается усложнением и канонизацией тех формальных систем, в которые объединяются отдельные формальные знания. Нетрудно, например, заметить, что наравне и одновременно со знанием (a) — (A) — (B)(С)… должны существовать и применяться знания (b) — (B) — (E)(F)…, (e) — (E) — (K)(L)… и т. п. Необходимость использовать все эти разнообразные знания в сложных процессах мышления, стремление сделать эти процессы предельно формальными ставят задачу объединить их в целостные формальные системы, что в свою очередь порождает задачу найти простые и отчетливые правила организации, обеспечивающие внутреннюю непротиворечивость этих систем и возможность формально «двигаться» внутри них в максимально большем числе направлений. Одним из способов такой организации явилась так называемая «родовидовая» система знания, при которой определение получило структуру (a)(B) — (A), где (A) — вид; (a) — «видообразующее» отличие; (B) — «род», который выступает в функции знака сокращения, объединяющего все те признаки, кроме (a), которыми может обладать (A) как знак сокращения.
Мы ограничимся этим коротким замечанием относительно различий во «внутренней» структуре определений, так как ни анализ возможных типов сопоставлений предметов, посредством которых мы получаем содержание выделяющих признаков, ни знание принципов организации формальных систем знания не входят в задачи настоящей работы.
Нам важно подчеркнуть только то, что по какой бы линии ни шло развитие структуры определения, его назначение, или функция в процессах мышления, остается и должно оставаться неизменной. Эта функция — осуществлять связь между двумя плоскостями знания: плоскостью объектов и выделяемого в них содержания и плоскостью формальных знаний. Наглядно-схематически изображение структуры определения должно фиксировать именно этот факт, эту сторону дела. Это значит, что оно должно изображать не только элементы самого определения, но и те элементы более широкой структуры, в которую определение «вписано», «вставлено», внутри которой оно «живет», функционирует. Если воспользоваться символикой, учитывающей структуру плоскости содержания, то подобное изображение будет иметь вид:
Рис. 6
Оно наглядно фиксирует, что определение, по сути дела, причастно обеим плоскостям — и плоскости содержания, и плоскости формы, что его элементы и связи относятся к ним обеим. Проанализировать и понять «внутреннюю» структуру определения вне и помимо его «внешней» структуры, изображенной выше, вне анализа процессов выработки этих структур и процессов их использования невозможно.
Анализу структуры и функций определения была посвящена масса работ[201], но до сих пор остается невыясненным, какой же специфический (выделяющий) признак лежит в основе понятия «определение». Объясняется это, на наш взгляд, прежде всего двумя основными методологическими ошибками.
Во-первых, отсутствием генетического подхода к вопросу: различные по своему внутреннему строению определения, относящиеся к разным генетическим «этажам» мышления, рассматриваются наряду друг с другом, как одинаковые. Во-вторых, тем (и на это обстоятельство мы уже указывали выше), что структуры определения анализируются безотносительно к мыслительной деятельности, задающей тот «контекст», в котором «живет» и функционирует определение.
Эти общие методологические ошибки имеют своим следствием то, что специфику определения ищут в его «внутренней» структуре (форме), в то время как ее нужно искать в роли этого образования внутри других, более «широких» структур, следовательно, в его функции. Обратной стороной этого является то, что при анализе «внутренней» структуры определения игнорируют, не учитывают сознательно его «внешние» связи, то есть связи с содержанием и другими формами знаний, которые складываются в ходе функционирования определения.
В частности, это проявляется в том, что разрывают на части единую структуру определения, представленную на рис. 6, каждый раз берут ее отдельные части и односторонние характеристики этих частей противопоставляют друг другу как разные виды определений.
Когда, к примеру, в ходе анализа определения выделяют и выдвигают на передний план операциональную характеристику содержания выражения (a), то есть (a) берут в отношении к X∆, то определение выступает как определение через абстракцию[202].
Если же содержание выражений (a) и (B)(C)(D)… рассматриваются как свойства объекта X или признаки обобщенного заместителя (A) и берут в отношении к другим возможным свойствам и признакам, то определение выступает как реальное[203].
Если, напротив, элементы взаимосвязи (a) — (A) берут с точки зрения их значения и при этом отвлекаются от всего остального, в частности от функции самой взаимосвязи, то оказывается, что у (A) то же значение, что и у выражения (a), и определение в этом случае выступает как чисто номинальное, то есть чаще всего как «конвенциальное», или «арбитрарное», установление смысла общего символа (A)[204].
Наконец, в тех случаях, когда связь определения рассматривается с точки зрения взаимосвязи (a) — (A) — (B)(C)(D)…, определение выступает как утверждение, обладающее «эмпирической истинностью», или, иначе, в традиционной терминологии, как «синтагматическое» суждение. И это верно, так как связь (a) — (A) есть лишь часть связи (a) — (B)(C)(D)…, и вместе с тем (в условиях разрыва процесса соотнесения) — форма проявления этой связи. В этом плане оно ничем не отличается от любой другой синтагмы или синтагматического комплекса и, поскольку (A) берется как знак группировки и сокращения, нуждается в таком же оправдании посредством процессов согласования или каких-либо других.
Все перечисленные выше характеристики являются односторонними характеристиками определения (или, точнее, его частей и аспектов), но они, как правило, противопоставляются друг другу[205]. К. Айдукевич убедительно показал, что такое противопоставление не является правомерным и что различные понятия определения не исключают друг друга[206]. Но это означает фактически, что эти понятия не могут быть использованы при построении единой теории мышления.