Атрибутивным знанием мы будем называть знание, получаемое посредством одной или нескольких операций «практически-предметного сравнения». Его строение, то есть характер отражаемого объективного содержания, характер связи значения между содержанием и формой, а также строение самой формы (характер связи между входящими в нее знаками), определяется характером и числом этих операций. Поэтому, чтобы исследовать строение атрибутивного знания, мы должны прежде всего исследовать строение порождающей его операции практически-предметного сравнения.
Чтобы иметь возможность рассмотреть функциональное строение этой операции в «чистом виде», мы должны отвлечься пока от всех генетических связей. Мы должны предположить, что языковое мышление уже возникло и что существует способность называния (или «номинации»), но пока еще нет способности связывать знаки между собой. Мы должны предположить, что сама эта операция практически-предметного сравнения осуществляется регулярно и стала обычной, что каждый из предметов, используемых каким-либо определенным образом в практике коллектива, используется только каким-либо одним способом и что, следовательно, из всего бесконечного многообразия его свойств пока реализуется и, соответственно, выдвигается на передний план только какое-либо одно. Мы должны предположить также, что каждый из этих предметов имеет название, и только одно. После этих предположений мы можем начать анализ операции практически-предметного сравнения.
Пусть какой-то предмет X впервые попадает в сферу деятельности коллективного производства. Чтобы обнаружить какое-либо из его непосредственно чувственно не воспринимаемых свойств, надо поставить его в отношение реального взаимодействия с каким-либо другим предметом (обозначим его буквой I и будем называть предметом-индикатором). Например, чтобы выяснить, плавает ли этот предмет, «плавуч» он или нет, мы должны привести его во взаимодействие с водой. Чтобы выяснить, горит этот предмет или нет, мы должны попробовать его зажечь, то есть должны привести его во взаимодействие с огнем. Этого практически установленного отношения взаимодействия достаточно для обнаружения свойства предмета X, но, чтобы сообщить об обнаруженном свойстве и, соответственно, об обнаруженном возможном способе использования предмета X другим членам коллектива, человек, оперировавший с предметом X, должен еще идеально, в представлении, сопоставить его с каким-либо другим предметом А, обладающим тем же свойством и используемым членами данного коллектива только со стороны этого свойства, то есть только в этом отношении (мы будем называть такой предмет эталоном); человек должен отождествить предмет X, взятый в отношении к предмету I, с этим предметом-эталоном A и, благодаря этому, выразить обнаруженное свойство предмета X в предмете A. На языке взятых нами примеров это означает, что предмет X необходимо сопоставить и отождествить с предметом, известным всем членам коллектива своей плавучестью, с предметом, из материала которого данный коллектив обычно изготовляет лодки, или, во втором случае, — с предметом, известным всем своей горючестью. Проделанное таким путем отождествление позволяет обозначить вновь вошедший в сферу коллективного производства предмет X тем же знаком (A)[149], что и давно известный предмет A со строго закрепленным способом использования. Установление взаимосвязи обозначения между предметом X и знаком (A), в свою очередь, позволяет зафиксировать обнаруженный способ использования предмета X, а соответственно, и сам предмет в языковом мышлении коллектива.
Нетрудно заметить, что разобранная операция практически-предметного сравнения, как и все другие операции мышления, складывается из двух существенно различных и в то же время органически связанных между собой действий: во-первых, сопоставления (в реальном взаимодействии и идеально — в представлении) трех предметов: X, A и I; во-вторых, отнесения знака (A) к одному из этих предметов, а именно к предмету X.
Наглядно-схематически система отношений сопоставления может быть изображена схемой:
Рис. 1
где символы X, A и I обозначают сопоставляемые предметы, символы «↔» — отношения реального взаимодействия, а символ «» — отношение идеального отождествления.
Точно так же взаимосвязь знания, сложившаяся после действия отнесения, наглядно-схематически может быть изображена формулой X — (A), где символ X обозначает исследуемый предмет с его выделенным свойством, символ (A) обозначает знак, в котором отражается этот предмет, а символ «—» обозначает связь значения между знаком и обозначаемым им объективным содержанием.
Заметим также, что отождествление предметов X и A (взятых в одном определенном отношении) в действии сопоставления является основанием для установления взаимосвязи знания, обозначения между предметом X и знаком (A) в действии отнесения, иначе: сопоставление является условием и предпосылкой отнесения. Однако в полученной в результате всего этого процесса взаимосвязи знания X — (A) порождающие ее отношения сопоставления полностью «сняты», элиминированы, и обнаружить их в ней непосредственно невозможно[150].
Разобранная операция сравнения, как легко видеть, принадлежит еще к тому «этажу» мышления, на котором последнее еще не отделилось от практической деятельности с реальными предметами. Образующее ее сопоставление складывается из двух отношений реального взаимодействия: X ↔ I и A ↔ I, которые человек устанавливает между предметами в процессе своей практической деятельности. Каждое из них, если брать его само по себе, не содержит ни грана мышления. Третье отношение, входящее в это сопоставление, — идеального отождествления предметов A и X — тоже не является специфически мыслительным: это отношение устанавливается через посредство чувственных образов-восприятий, или представлений предметов X и A. Причем это идеальное чувственное отношение играет вторичную роль. Если его изолировать, то вообще станет непонятным, как оно может быть установлено: чувственность сама по себе, в общем случае, не дает никаких оснований для отождествления предметов X и A.
Таким образом, из трех отношений, образующих операцию практически-предметного сравнения, ни одно не является мыслительным: два из них чисто практические, а третье — чувственное. Но вместе они образуют одну из простейших операций собственно мышления. Следовательно, то, что специфично для мысли, есть определенная взаимосвязь между тремя не-мыслительными отношениями. Так как два отношения, составляющих это сопоставление, представляют собой реальные взаимодействия между предметами, устанавливаемые в процессе труда, то мы называем всю эту операцию сравнения «практически-предметной».
Прежде чем перейти к дальнейшим этапам анализа, нам важно отметить еще одно обстоятельство. Результатом операции практически-предметного сравнения является взаимосвязь знания X — (A), в которой знак (A) обозначает один предмет X. Однако эта взаимосвязь сама возникла лишь на основе подобной же взаимосвязи A — (A)[151] и, следовательно, знак (A), если брать его сам по себе, вне того или иного единичного употребления, обозначает не один предмет, а по крайней мере два. Фактически же он, конечно, обозначает не два предмета, а целое множество их. Ведь очевидно, что когда в сферу коллективного производства попадают новые предметы Y, Z…, они точно таким же образом сопоставляются с известными уже предметами A или X и (в зависимости от результатов сопоставления) получают или не получают соответствующее обозначение (A). Результатом таких многократно повторяемых актов «сопоставления-отнесения» является то, что каждый знак языка вступает в связь уже со многими реальными предметами.
Знание X — (A), образованное посредством одной операции практически-предметного сравнения, является простейшим видом знания атрибутивного типа. Мы будем называть его атрибутивно-номинативным или просто — номинативным.
Результат сопоставления предметов X и A и операции практически-предметного сравнения могут быть двоякими. В одном случае мы обнаруживаем, что сопоставляемые предметы X и A ведут себя относительно предмета-индикатора I одинаково (одинаково с точки зрения данного уровня развития производства и потребностей); это дает нам возможность «отождествить» предметы X и A, на основании этого «перенести» название предмета A на предмет X и, таким образом, выработать знание X — (A). В другом случае мы обнаруживаем, что сопоставляемые предметы X и A ведут себя относительно предмета-индикатора I различным образом (опять-таки, с точки зрения существующего уровня развития производства и потребностей); поэтому мы не можем перенести название предмета A на предмет X, не можем образовать никакого знания и должны перейти к новым поискам, новым сопоставлениям: либо предмета X с другими эталонами и относительно других индикаторов, либо иных предметов Y, Z… с тем же эталоном и относительно того же индикатора. В первом случае мы будем говорить о положительном результате операции практически-предметного сравнения, во втором случае — об отрицательном результате этой операции.
Необходимо специально отметить, что пока речь идет не об утвердительном и отрицательном знаниях, а о положительном и отрицательном результатах операции практически-предметного сравнения. Пока отрицательный результат практически-предметного сравнения просто не учитывается, не фиксируется в специальном знании. Отрицательное знание как особый вид знания (и, соответственно, как особый положительный результат «отрицательного сопоставления») возникает значительно позднее и в особых условиях (об этом см. § 13, § 16), а пока «отрицательное сопоставление» дает не отрицательное знание, а отрицательный результат, то есть просто не дает никакого знания.
Поэтому мы должны сосредоточить все свое внимание на исследовании положительных результатов практически-предметного сравнения. Строение номинативного знания так же, как и любого другого атрибутивного знания, полностью определяется характером действий сопоставления и отнесения, составляющих операцию практически-предметного сравнения. В характеристику строения всякого знания, как мы уже не раз говорили, входит: во-первых, определение типа отражаемого в этом знании содержания, или категориальная характеристика знания; во-вторых, определение связи значения между объективным содержанием и формой; в-третьих, определение строения формы, то есть определение числа знаков в ней и их связей между собой. В том случае, когда знание получается посредством нескольких операций мышления, оно имеет сложную форму, и связь каждого из знаков такой формы с объективным содержанием опосредована связью этого знака с другими знаками формы. Это крайне затрудняет исследование связи значения такого знания. В данном случае этой трудности нет. Номинативное знание вырабатывается посредством одной операции практически-предметного сравнения; его форма, в силу этого, состоит только из одного знака, и поэтому из всех характеристик строения у него остаются только характеристика содержания и характеристика связи значения. Но это значит, что на примере этого знания можно рассмотреть связь значения «в чистом виде», никак не измененную, не модифицированную влиянием связей знаков внутри самой формы. Точно так же, именно на примере этого знания, легче всего выяснить категориальные характеристики отражаемого в нем содержания и зависимость от него связи значения. Но чтобы сделать это, мы должны еще раз вернуться к рассмотрению действий сопоставления и отнесения, образующих операцию практически-предметного сравнения.
Из уже сделанного анализа отношений сопоставления ясно, что атрибутивный знак (A) должен обозначать прежде всего выделенное в процессе труда свойство или способ использования предметов X, Y, Z… Ведь каждый из этих предметов берется в отношении к предмету I и лишь в этом отношении сопоставляется с предметом A (или с каким-нибудь другим), который выступает как олицетворение и субстанциальное выражение одного-единственного свойства, а именно — проявляющегося в отношении к I. А раз так, то знак (A), обозначающий предмет A (или какой-либо другой) как олицетворение одного определенного свойства, соответственно — одного способа использования, может обозначать лишь это свойство, один этот способ использования предметов X, Y, Z… И это вполне естественно, так как человеческий коллектив интересуется прежде всего (а на ранних этапах развития даже исключительно) этой стороной в предметах окружающего мира. Мы будем называть это объективное содержание, обозначаемое атрибутивным знаком языка, абстрактным содержанием.
Но после проделанного сопоставления знак (A) относится уже не к отношению предметов X и I, Y и I или Z и I, а отдельно к каждому из этих предметов — X, Y или Z (через их чувственные образы), к каждому из них в целом, и никак иначе отнесен быть не может. Но это значит, что во взаимосвязи номинации атрибутивный знак (A) должен обозначать каждый из предметов X, Y или Z как целое, со всем множеством его еще не открытых, не выявленных свойств. Мы будем называть это объективное содержание, обозначаемое атрибутивным знаком языка, содержанием метки.
Поскольку человеческий коллектив интересуется прежде всего практически важными свойствами или способами использования предметов окружающего мира, а не их чувственными образами, постольку для него являются тождественными все одинаково (одинаково — с точки зрения данного уровня развития потребностей и производства) используемые предметы. Это обстоятельство, собственно, и является основанием для отождествления предметов X и A (или Y и A, Z и A…) в действии сопоставления, и оно наглядно выражено в форме каждого единичного сопоставления. Но это значит, что один и тот же атрибутивный знак (A) может быть отнесен ко многим предметам X, Y, Z…, и это тождество обозначения предметов X, Y, Z… «вещественно» и в общей для всех членов коллектива форме будет выражать то, что практическая деятельность превращает в опыт, а именно, что эти предметы одинаково служат человеку, что они удовлетворяют одну потребность и обладают общим свойством. Их чувственно воспринимаемые признаки при этом могут не совпадать, представления, вызываемые ими у человека, могут быть весьма различными, но это не мешает им называться одним именем. Поскольку атрибутивный знак (A) может быть отнесен к различным предметам, поскольку он выступает членом многих взаимосвязей номинации, — постольку он обозначает класс предметов. Мы будем называть это объективное содержание, отражаемое атрибутивным знаком языка, содержанием обобщения.
Эти три составляющих объективного содержания знака формы в атрибутивно-номинативном знании, то есть в знании, полученном посредством операции практически-предметного сравнения, неразрывно связаны друг с другом. Только благодаря тому, что в первом действии мы сопоставляем два и притом совершенно различных предмета, мы можем выделить одну сторону каждого из них (именно — общую обоим) в противоположность всем другим сторонам. Если бы мы не сопоставляли два предмета или если бы эти предметы — допустим такой случай — были тождественны друг другу именно как целое, во всем множестве своих свойств, то никакого выделения одной, тождественной для этих предметов стороны в противоположность другим, различным сторонам не было бы, а вместе с этим не было бы акта абстрагирования и атрибутивный знак не имел бы своего абстрактного содержания. Иначе говоря, само выделение одной стороны предметов в знаке, само содержание абстракции как особое содержание становится возможным только благодаря тому, что происходит обобщение. Но и обратно: обобщение двух различных предметов, то есть обозначение их одним знаком возможно только потому, что сопоставляемые предметы могут быть взяты в практически одном и том же отношении, обладают одним и тем же свойством, и это свойство может быть выделено в абстракции в противоположность всем остальным свойствам каждого из этих предметов.
Точно так же, чтобы стать полноценным знанием об объективном мире, абстракция и обобщение, фиксированные в знаке, после сопоставления должны быть отнесены к определенным предметам. При этом обнаруженное в отношениях сопоставления свойство выступает уже не как реализованное отношение одного предмета к другому, а как способность самих предметов вступать в эти отношения, способность, заложенная в них как в таковых и независимая от тех или иных установленных отношений. Иначе говоря, чтобы содержание, фиксированное в атрибутивном знаке, стало свойством предмета, этот знак должен быть отнесен к предмету. Но и наоборот: чтобы отнести какой-либо обобщенный знак к предмету как целому, надо найти и выделить в нем отдельное свойство, фиксированное в этом знаке.
Таким образом, в объективное содержание номинативного знания, образованного посредством операции практически-предметного сравнения, входят три компоненты: абстрактное содержание, содержание метки и содержание обобщения.
Это значит, что знак, входящий в такое номинативное знание, всегда обозначает какую-то отдельную сторону предмета, предмет в целом и класс предметов, обладающих выделенной стороной. При этом важно отметить, что стороны предметов, отражаемые в таком знании, носят принципиально иной характер, нежели стороны предметов, открываемые одним чувственным созерцанием. Операция практически-предметного сравнения дает возможность открывать в предметах такие стороны-свойства, которые недоступны одному чувственному восприятию. Вряд ли кто-нибудь будет оспаривать тот факт, что «горючесть», «плавучесть», «твердость», «растворимость» и подобные им свойства нельзя созерцать. И так обстоит дело с большинством содержаний, фиксируемых в знаках современного языка. И, по-видимому, не только современного.
Вся совокупность имеющихся у нас фактов по этнографии и детскому развитию, а также понимание основных закономерностей развития языкового мышления из и на основе процессов труда (изложенное в четвертой главе работы) заставляет предположить, что на ранних этапах развития языкового мышления с каждым атрибутивным знаком была связана масса совершенно не сходных друг с другом представлений. И основанием их связи и объединения было отнюдь не чувственное сходство, а лишь сходство в способе использования соответствующих предметов. То положение, которое мы наблюдаем в настоящее время, когда многим знакам языка соответствуют совершенно однородные группы представлений и, наоборот, когда все группы предметов, имеющие сходные представления, получили свои отдельные названия, — это положение дел является, по-видимому, результатом весьма длительного развития человеческого общества, в частности процессов труда, а вслед за ними и речи.
Система языка в целом с самого начала и до конца развивается иначе, чем чувственное отражение, и независимо от последнего. Но, по-видимому, в какой-то момент исторического развития в системе языка возникает особый отдел, задача которого состоит в том, чтобы зафиксировать в знаках языка все те стороны предметного мира, которые уже отражены в чувственности. Человек как бы заново — в языковом мышлении — переоткрывает мир, уже один раз данный ему, как всякому животному, в чувственности[152]. Но в целом абстрактное содержание языка остается принципиально иным, нежели абстрактное содержание чувственности, и, в соответствии с этим, остаются принципиально иными основания объединения предметов в классы, то есть содержание обобщения. Иначе говоря, абстрактное содержание и содержание обобщения атрибутивных знаков языка существенно отличаются от абстрактного содержания и содержания обобщения чувственности и образуют специфику мышления, не сводимую ни к одной чувственной форме.
Этого нельзя сказать относительно содержания метки. Как мы уже выяснили, после проделанного сопоставления в операции практически-предметного сравнения атрибутивный знак (A) относится не к отношению предметов X и I, Y и I или Z и I… и не к свойству предметов X, Y, Z… как таковому, а к самим этим предметам X, Y или Z через их чувственные образы, и никак иначе отнесен быть не может. Чувственные образы предметов являются тем посредствующим элементом, с помощью которого мы превращаем абстракцию, выраженную в знаке языка, в реальное предметное знание. Наглядно-схематически эту взаимосвязь можно изобразить в формуле:
X — Ox — (A)
Рис. 2
где символом Ox обозначается чувственный образ предмета X.
Таким образом, хотя, в соответствии с общим характером сопоставления в операции практически-предметного сравнения, атрибутивный знак (A) должен обозначать только свойства предмета X (Y или Z), но во взаимосвязи отнесения он связан с обозначаемым предметом через его чувственный образ и, следовательно, замещает этот чувственный образ, выступает как его обозначение.
И с другой стороны, чувственный образ всего предмета, индифферентный к тем или иным отдельным практически выделяемым свойствам, замещается или обозначается знаком, фиксирующим только одно, отнюдь не чувственное свойство предмета. Иначе говоря, поскольку мы всегда относим отдельный атрибутивный знак языка к предмету в целом, тот или иной чувственный образ этого предмета выступает как эквивалентный заместитель и выражение отдельного свойства предмета, а атрибутивный знак, по происхождению своему обозначающий только отдельное, чувственно не воспринимаемое свойство предмета, выступает как эквивалентный заместитель и выражение чувственного образа всего предмета.
Последнее обстоятельство очень часто является причиной того, что в процессе мышления мы как бы «перескакиваем» на уровень чувственного отражения, перестаем учитывать специфически мысленное, абстрактное содержание знаков языка и начинаем ориентироваться по содержанию метки и связанному с ним абстрактному содержанию чувственности. Многочисленные примеры такого явления дает нам психология мышления и, в частности, психология обучения мышлению. Правда, все эти примеры относятся уже к более сложным видам мышления, чем то, которое мы разбираем, однако и они могут служить хорошей иллюстрацией и пояснением к выдвинутому общему положению.
В опытах Н. Ф. Талызиной, например, обнаружилось, что учащиеся 5 класса называли прямой линией, как правило, только горизонталь, наклонные же для них были не «прямыми», а «косыми» [Гальперин, Талызина, 1957, с. 34]. Этот факт можно объяснить только одним способом. Учащиеся 5 класса при введении понятия «прямая» не выделили тех свойств линии, которые образуют специфически мысленное, абстрактное содержание этого понятия, а ориентировались на другие, чисто чувственные свойства линий, данных на чертеже. Фактически эти учащиеся не смогли усвоить или выработать для себя понятие прямой, а просто связали этот термин с чувственным образом горизонтальных линий.
В. И. Зыкова столкнулась с тем же самым явлением при работе учащихся с понятиями «перпендикуляр» и «прямой угол». По ходу решения задачи надо было использовать понятие «прямой угол», выводя специфическое для него мысленное содержание из содержания понятия «перпендикуляр», заданного в условиях. При чтении задачи большинство учеников не поняло, что на чертеже должны быть прямые углы. На вопрос, понимали ли они, читая в условии о перпендикуляре к какой-то прямой, что на чертеже должны быть прямые углы, они отвечали так: «нет, не понимали», «не подумали об этом», «не обратили внимания» и т. д. Трудность использования понятия прямых углов в решении возникла потому, что положение этих прямых углов было необычным, то есть стороны углов не занимали обычного горизонтального и вертикального положения:
Рис. 3
«Вследствие этого, — пишет Зыкова, — учащиеся не воспринимали углы как прямые углы; кроме того, и положение самого перпендикуляра вызывало недоумение у некоторых учащихся.
Учащаяся Д. (слабая): Я не понимаю, почему OK проведен так… перпендикуляр должен идти прямо.
Учащаяся С. (средняя): Угол COK = 90°, я только что разглядела… перпендикуляр не так расположен, и угол мало виден.
Учащаяся Б. (средняя): Я не поняла, что угол COK и угол KOD прямые… я не так рассматривала чертеж, перпендикуляр наклонный, и не видно прямых углов… потом я изменила положение чертежа и заметила прямые углы.
Экспериментатор: Что можно сказать про угол DOС?
Учащаяся А. (средняя): … (пауза)
Экспериментатор: Чем он образован?
Учащаяся А.: Перпендикуляром DK и прямой OC.
Экспериментатор: Значит, угол DOС какой?
Учащаяся А.: … (пауза) <…>
Экспериментатор: Может быть, ты забыла, что перпендикуляр с другой прямой образует прямые углы?
Учащаяся А.: Нет, я это помнила.
Экспериментатор: Так, может быть, ты забыла, что DK — перпендикуляр?
Учащаяся А.: Нет, это я тоже помнила.
Экспериментатор: Так почему же?
Учащаяся А.: Я сама не знаю… вообще я его не видела, а потом увидела, но не понимала, что он прямой… (пауза) он не такой (чертит прямой угол, одна из сторон которого расположена горизонтально, а другая вертикально).
Таким образом, с понятием “перпендикуляр” многие учащиеся связывали только перпендикуляры в вертикальном положении. Соответственно этому понятие “прямой угол” ограничивалось осознанием таких углов, при которых одна из сторон занимает вертикальное положение. Осознанная стандартность положения прямых углов в конце концов привела к тому, что у некоторых учащихся понятие “прямой угол” стало производным от “прямого” его положения.
Учащаяся Д. (слабая, в процессе решения обращается к экспериментатору): Я забыла, сколько градусов прямой угол.
Экспериментатор: А какой угол ты называешь прямым углом?
Учащаяся Д.: Который стоит прямо.
Учащаяся М. (слабая): Перпендикуляр OK к стороне ОD образовал острый угол.
Экспериментатор: Почему же острый?
Учащаяся М.: Потому что у прямого угла стороны идут прямо, а здесь как-то не так, одна и другая сторона наклонные.
Приведенные факты указывают на то, что понятие “перпендикуляр” и понятие “прямой угол” под воздействием личного опыта у некоторых учащихся изменилось настолько, что существенные признаки этих понятий оказались совершенно вытесненными несущественными признаками» [Зыкова, 1950, с. 179–180].
В заключении, оценивая обнаруженные факты, В. И. Зыкова пишет:
«Мышление учащихся VI класса при изучении нового материала еще слишком приковано к наглядности: учащиеся склонны связывать изучаемое понятие с теми конкретными фигурами, которые имели место в их опыте. Несущественные, но часто повторяющиеся особенности фигур осознаются ими как существенные признаки. Такая конкретизация понятий характерна для первого этапа изучения геометрии. И хотя геометрическая наглядность не утрачивает свое значение на всех последующих этапах изучения геометрии, отношение учащихся к ним становится иным.
Чтобы учащиеся VI класса могли оперировать понятиями, необходим качественно разнообразный наглядный опыт. В действительности же наглядный опыт учащихся часто ограничивается книжным стандартным чертежом, вследствие чего оперирование понятиями оказывается суженным пределами полученного опыта. В этих условиях наглядность, помогающая учащимся усваивать геометрические понятия, становится помехой в применении их, так как приводит к тому, что понятия за пределами полученного наглядного опыта становятся бездейственными» [Зыкова, 1950, с. 193].
Приведенные примеры (а их можно было бы многократно увеличить[153]) убедительно показывают правильность выводов Зыковой, а именно, что учащиеся склонны связывать изученное понятие с чувственными образами тех конкретных примеров, с которыми они имели дело в опыте. K этому выводу нужно только добавить, что эти факты означают, что у учащихся еще нет понятия, что по каким-то причинам они не смогли выработать соответствующего понятия и пользуются его суррогатом — связью термина с чувственным образом.
После этих замечаний и примеров мы можем вновь вернуться к вопросу о строении атрибутивно-номинативного знания.
Итак, содержание атрибутивного знака, находящегося во взаимосвязи номинативного знания, носит сложный характер. Оно складывается по крайней мере из трех компонент — абстракции, метки и обобщения. Из этих составляющих две компоненты — абстракции и обобщения — являются специфически мыслительными, то есть присущими только мышлению и отличающими его от других видов отражения. Третья составляющая — содержание метки, хотя и является необходимой составляющей содержания атрибутивного знака, составляющей, без которой само атрибутивное знание не может существовать, тем не менее не является специфически мыслительной и может существовать в качестве самостоятельного содержания в более простых, чувственных видах отражения.
Кроме того, содержание атрибутивных знаков имеет свою частную специфику, которая отличает его не только от содержания чувственных видов отражения, но и от содержания других видов мышления. Пока, до анализа других, более сложных видов мышления, эту специфику содержания атрибутивного знания можно определить только через строение операции, посредством которой это знание вырабатывается.
В соответствии с этим мы будем определять атрибутивное содержание мысли как то содержание, которое вычленяется в объективной действительности посредством операции практически-предметного сравнения, и будем указывать, что оно складывается из трех составляющих — абстрактного содержания, содержания метки и содержания обобщения, — из которых абстрактное содержание является специфическим и определяющим все остальные, в частности содержание обобщения, его предметные границы, или, как говорят в логике, его объем, а содержание метки является лишь вспомогательным и отнюдь не специфическим ни для атрибутивного знания, ни для мышления вообще.
То, что мы выяснили относительно содержания атрибутивного знака, находящегося во взаимосвязи номинативного знания, может послужить основанием для анализа связи между объективным содержанием и формой этого знания, для анализа связи значения, так как все ее характеристики в номинативном знании с однознаковой формой (если элиминировать определения порождающей эту связь деятельности) есть определения того, с чем связана форма.
По своему происхождению всякий атрибутивный знак имеет как абстрактное, так и обобщенное содержание. Другими словами, если языковой знак не имеет абстрактного и обобщенного содержания, то это значит, что он возник помимо операции практически-предметного сравнения и, следовательно, не является ни атрибутивным знаком, ни языковой формой мысли.
В то же время отдельный языковой знак является формой мысли только в том случае, если он отнесен к какому-либо реальному предмету. Отдельный знак языка, взятый вне этого отнесения, не может рассматриваться как элемент мысли и вообще как знак. Но в действии отнесения, которое мы проводим после сопоставления, два из трех сопоставляемых предметов, а именно — предмет-индикатор и предмет-эталон, элиминируются, исключаются, и знак языка через чувственный образ связывается только с одним из этих предметов. Потенциально, в соответствии со строением сопоставления, атрибутивный знак может быть связан с несколькими предметами, но актуально в номинативном знании он связан только с одним предметом. Поэтому, если мы возьмем готовую взаимосвязь номинативного знания, то там сохраняется, и то неявно, только одно из содержаний, присутствующих в сопоставлении, а именно — абстрактное, и появляется (за счет самого акта отнесения) новое содержание — метки. Таким образом, какую бы отдельную взаимосвязь номинативного знания мы ни взяли, входящий в нее атрибутивный знак будет связан только с двумя объективными содержаниями: явно с содержанием метки и неявно, за счет предшествующего действия сопоставления, — с содержанием абстракции. Содержания обобщения ни в одном отдельном номинативном знании не будет.
Мы будем называть атрибутивный знак, взятый в связи с объективным содержанием, абстракцией, или, иначе, будем говорить, что в этой связи, в этом значении атрибутивный знак несет на себе функцию абстракции. Атрибутивный знак, взятый в связи с объективным содержанием метки, мы будем называть меткой, или, иначе, будем говорить, что в этой связи, в этом значении атрибутивный знак несет на себе функцию метки. Соответствующие компоненты связи значения в атрибутивно-номинативном знании мы будем называть значениями абстракции и метки.
Как мы уже сказали, ни в одном отдельно взятом номинативном знании не будет ни значения, ни соответствующей функции обобщения. Однако как значение абстракции номинативного знания, так и функция абстракции номинативного знака предполагают — в качестве своего условия — обобщение. Ведь выделение одной стороны предметов в знаке, выделение абстрактного содержания как особого содержания возможно только благодаря тому, что происходит обобщение. Но и наоборот, если существует абстракция, то это является уже достаточным условием обобщения. Таким образом, в значении абстракции и, соответственно, в функции абстракции уже заключена возможность обобщения. Условно можно сказать, что в значении абстракции implicite[154] заключена возможность значения обобщения, в функции абстракции implicite заключена возможность функции обобщения. Однако в единичном номинативном знании значение обобщения и, соответственно, функция обобщения не выражены актуально, и, чтобы обнаружить их, надо рассматривать в едином акте ряд номинативных знаний: X — (A), Y — (A), Z — (A)…
Таким образом, содержание номинативного знания, выделяемое и анализируемое в действии сопоставления, включает в себя три составляющих: абстрактное содержание, содержание метки и содержание обобщения; связь значения отдельного номинативного знания, рассматриваемого изолированно, складывается из компонент: связи абстракции и метки.
Чтобы выявить связь значения, соответствующую третьей составляющей содержания — обобщению, надо рассмотреть ряд номинативных знаний, в каждом из которых этого значения нет, но в их совокупности оно скрыто уже присутствует. В этом плане для каждого единичного номинативного знания значение обобщения существенно отличается от значений абстракции и метки. Она является для каждого из них такой же необходимой, как и последние, но если последние реализуются в единичном номинативном знании актуально, то связь обобщения носит пока потенциальный и, если можно так сказать, «ирреальный» характер. Гегель сказал бы, что связь обобщения и, соответственно, функция обобщения реализуется «в роде» номинативного знания.
Что же касается взаимоотношения между связями значения абстракции и метки и, соответственно, функциями абстракции и метки в номинативном знании, то о нем почти без всяких изменений можно сказать все то, что мы говорили относительно содержаний абстракции и метки атрибутивного знания. А именно, что связь значения между объективным содержанием и формой в специфически мысленном атрибутивно-номинативном знании носит сложный характер. Она складывается из двух компонент: связей абстракции и метки; а атрибутивный знак, образующий форму этого знания, имеет, соответственно, два свойства-функции. Из этих компонент одна — абстракция — является специфически мыслительной, то есть присущей только мышлению и отличающей его от других форм отражения, а вторая связь или функция, называемая меткой, хотя и является необходимой составной частью взаимосвязи номинативного знания, частью, без которой сама эта взаимосвязь не может существовать, тем не менее не является специфически мыслительной и может существовать самостоятельно, отдельно от функции абстракции в более простых, чувственных формах отражения, как «собственное имя» предметов (как таковое оно не может быть перенесено с одного предмета на другой). Поэтому только несущий на себе две указанные функции отдельно взятый атрибутивный знак языка является выражением понятия о предмете; наоборот, отдельный знак, не являющийся абстракцией, понятия и вообще мысли не выражает.
В связи с анализом строения атрибутивно-номинативного знания необходимо еще раз подчеркнуть важность и продуктивность произведенного различения между содержанием и значением знаков языка. Посредством этого различения может быть разрешен ряд затруднений, которые сейчас не может преодолеть неопозитивистская логика[155].
В этом различении «схватывается» и фиксируется, во-первых, различие между актуальным и потенциальным употреблением знаков языка, между единичным опытом настоящего момента и всем суммарным прошлым опытом; во-вторых, различие между объективным и субъективным моментом в знании, между тем, что действительно имеется в объектах и к чему действительно относятся знаки языка, и тем, как они относятся и что, в соответствии с этим в этих объектах подразумевается, «мнится». В-третьих, в этом различении фиксируется различие между тем в объектах, с чем знаки языка связаны по способу получения, или образования знания, по способу сопоставления, и тем в объектах, с чем они связаны по способу отнесения, по способу использования знания.
Все эти и другие моменты будут более детально развиты и изложены в дальнейшем. Однако уже в предыдущем параграфе мы видели, что в каждом своем единичном случае номинативное знание выражает в своем значении отнюдь не все содержание. Содержание обобщения не реализуется в значении номинативного знания и все время противостоит этому значению как нечто чуждое и потустороннее, но в то же время — и мы увидим это в дальнейшем — как нечто влиятельное и сильнодействующее, без чего само это номинативное знание не может существовать. Чтобы «схватить» это содержание, мы должны рассматривать строение сопоставления в операции практически-предметного сравнения и отказываться от отдельного номинативного знания, искусственно привлекая к рассмотрению целый ряд связей: X — (A), Y — (A), Z — (A)… Но это не значит, что содержание обобщения вообще не может быть схвачено в языковом мышлении. Отнюдь. Просто для этого нужны более сложные виды знания с соответственно более сложными языковыми формами. Мы будем рассматривать их в дальнейшем, «восходя» от номинативного знания к более сложным видам атрибутивного знания.
Одна из основных ошибок позитивистской логики состоит в непонимании принципа восхождения и, соответственно, в неумении образовывать абстракции, необходимые для этого восхождения. Об этом здесь надо сказать несколько подробнее.
Рассматриваемый в этой главе предмет — система атрибутивного знания — так же, как и языковое мышление в целом, представляет собой исторически развившееся целое. На поверхности современного языкового мышления этот предмет выступает в виде множества ни генетически, ни функционально не связанных друг с другом раздробленных элементов. Зафиксированы (в логике и лингвистике) различные стороны этих элементов, например атрибутивные и классификационные предложения, обычно выражаемые в логике формой «S — Р», специализированные знаки субстратов и атрибутов, в грамматике различающиеся как существительные и прилагательные, абстрактные и конкретные термины и т. д. Но все эти определения выступают разрозненно как определения отдельных групп элементов, их понимание не объединено пока никаким общим принципом, и, следовательно, системы атрибутивного знания как таковой еще нет. Задача состоит в том, чтобы на основе какого-либо метода построить эту систему.
Исследование таких системных и исторически развивающихся предметов предполагает применение особого функционально-генетического способа рассмотрения. По характеру приемов этот способ представляет собой сочетание и переплетение приемов синхронного и диахронного сопоставления, а в итоге дает изображение как функциональных взаимосвязей сложившегося, «ставшего» целого, так и определенных процессов, механизмов его развития[156].
Суть этого метода состоит в том, что выделенные посредством синхронного сопоставления свойства отдельных элементов и связей сложившегося целого «перевертываются» в план генезиса, как бы «собираются» вместе и «приписываются» в нерасчлененном еще, недифференцированном виде одной сравнительно простой взаимосвязи. Этот процесс мышления называется «функционально-генетическим сведением». Сконструированная таким образом взаимосвязь рассматривается как генетический прототип и первооснова, из которой, по предположению исследователя, путем определенных процессов развития возникают в определенной взаимосвязи все те элементы и все те свойства «ставшего» целого, которые были выделены в нем при синхронном анализе. Исследовав эти процессы и механизмы развития, мы потом формализуем их, превращаем в определенные приемы и правила перехода от одного целого к другому, а затем с их помощью, исходя из генетического прототипа, формально «выводим» элементы, связи и свойства развитого, исторически сложившегося целого. Этот процесс мышления называется «функционально-генетическим выведением». Он должен, во-первых, объяснять в определенных границах известную нам эмпирическую историю исследуемого целого (и в этом плане получаемые на его основе «модельные» исторические состояния должны — в этих же границах — совпадать с эмпирически известным), во-вторых, он должен дать нам в итоге функциональную структуру исследуемого «ставшего» целого.
Процессы функционально-генетического сведения и выведения взаимосвязаны и осуществляются чаще всего в предположении друг друга. Однако сведение при построении системы теории чаще всего попадает в раздел предварительной работы и почти не фиксируется в изложении. Поэтому при поверхностном подходе к теоретическим построениям может сложиться впечатление, что выведение (функционально-генетическое или любое другое) возможно и осуществляется помимо и независимо от сведения. Отсюда иллюзия так называемой «чисто дедуктивной» науки. Взятые в системе процессы функционально-генетического сведения и выведения представляют собой одно из средств метода «восхождения от абстрактного к конкретному»[157].
Совершенно очевидно, что основной и самой первой проблемой «восхождения» является проблема выделения исходной взаимосвязи, той, из которой можно было бы вывести все остальные взаимосвязи исследуемого предмета, — проблема «клеточки». Однако в настоящее время применение этой абстракции в логическом исследовании значительно облегчено тем, что выделение «клеточки» было уже проделано в научном исследовании, а затем осознано в логике. Впервые «клеточка» как исходная абстракция была введена К. Марксом при анализе системы буржуазных экономических отношений. С логической стороны она подробно исследована в диссертации А. А. Зиновьева.
Для лучшего понимания характера этой абстракции и связанных с нею приемов исследования, для выяснения того, насколько оправдан перенос этой абстракции из политэкономии в логическое исследование, рассмотрим более подробно ее применение в «Капитале» Маркса, основываясь на исследовании Зиновьева[158].
I. Маркс начинает исследование буржуазных производственных отношений, капитала с рассмотрения отдельного товара. «Отдельный» — это отнюдь не «единичный». Единичное есть реальность, эмпирически данное. Отдельное есть абстракция одного, но не этого одного и не какого-либо другого одного, а такого, которое в определенном отношении представляет всех, всю совокупность. «“Отдельный” товар — это не эмпирический «этот» товар (эти сапоги, этот сюртук, сапоги и сюртук вообще и т. д.), а всякий любой товар. То есть уже произведено абстрагирование особого свойства всякого товара — меновой стоимости», и произошло отвлечение от различений, которые имеют единичные товары [Зиновьев, 2002, с. 53]. Исследуя «отдельный» товар, мы будем исследовать всякий продукт труда, обладающий свойством быть меновой стоимостью, и со стороны этого свойства.
«Товар далее рассматривается не как нечто застывшее, неподвижное — в этом случае он выступает просто как вещь, — а как обмениваемый продукт, как меновое отношение, то есть в его специфической форме движения. Именно это отношение, форма, связь, движение и позволили впервые зафиксировать в мысли меновую стоимость как особое свойство товара и сам товар — как особое явление. То есть исходным пунктом исследования у Маркса является специфическая и общая для данных предметов связь их, или всякий предмет этого рода в его общей и специфической для данных предметов связи, фиксируемое как его специфическое и общее свойство» [Зиновьев, 2002, с. 53–54].
Следовательно, исходная абстракция, с которой начинает Маркс, является абстракцией взаимосвязи. Взаимосвязь всегда есть связь по крайней мере двух элементов, но может содержать и большее число их, и это должно быть отражено в структуре, изображающей ее.
II Сравнительно с прочими экономическими связями буржуазного общества связь товаров является простейшей по своей структуре. Товар предполагает связь двух элементов — одного товара и другого: Т — Т′ или Т — Д[159].
Точно так же выражаемая в связи товаров связь людей является простейшей и есть связь двух агентов: продавца и покупателя. Тогда как, например, промышленный капитал представляет сложную систему связей[160]:
«Формулы, представляющие абстрактное выражение этих явлений, наглядно об этом говорят.
На первый взгляд купеческий и ростовщический (ссудный) капитал кажутся точно так же простыми. Но и тот и другой, даже в своих «допотопных» формах, предполагают уже товарное обращение, по крайней мере Т — Д — Т′. Купеческий: Д — Т — Д′ и другие экономические отношения, кроме товарных. Ростовщический …предполагает отношения купли-продажи, в других формациях — отношение данной формации, в буржуазной — движение промышленного капитала.
Всякая попытка найти более простые отношения в буржуазной экономике будет обозначать либо ложную абстракцию изолированного Робинзона, либо утерю специфического предмета и переход в другую область исследования» [Зиновьев, 2002, с. 54].
Таким образом, абстракция «клеточки» должна отражать, фиксировать простейшую связь данного целого, она должна быть простейшим элементом этого целого.
III. «Простота товарного отношения, однако, не абсолютна, а относительна: …товар является простейшим по отношению к прочим буржуазным, то есть товарным отношениям.
Относительный характер простоты имеет важное значение для понимания исходного пункта восхождения и его определения.
О структурной простоте и сложности можно говорить только при сравнении явлений», одно из которых включает в себя все элементы и связи другого и содержит еще нечто. Вне такого отношения между составами рассматриваемых явлений говорить о простоте и сложности относительно структуры бессмысленно. Так что сложнее — простые товарные отношения или необычайно запутанные отношения какого-либо родового племени, сложная система товарных отношений или ясные как божий день отношения рабства?» [Зиновьев, 2002, с. 54–55]. Из положения можно выйти только в том случае, если круг сопоставляемых явлений заранее очерчен выделением какого-то общего и специфического для этих явлений свойства и если сопоставление носит характер «сведения» одного явления к другому. Но такое сведение возможно только в том случае, если одно из рассматриваемых явлений или объектов является результатом развития другого. Другими словами, решение вопроса о структурной простоте или сложности возможно только благодаря историческому подходу к сопоставляемым явлениям.
«Из сказанного вытекает, что для определения (выявления) простейшего отношения исследуемого предмета необходимо наличие и фиксирование в мысли более сложных отношений», являющихся результатом развития этого простого. «Если даже исследователь случайно начнет с простейшего, чтобы осознать его как таковое, он должен будет выявить сложное, по отношению к которому выявленное им ранее будет понято как простейшее» [Зиновьев, 2002, с. 55]. Отсюда следует также, что исходная структура «клеточки» должна рассматриваться не только как отражение простейшей связи развитого целого, но и как отражение реально исторически первого вида существования рассматриваемого целого, как конкретное определение этого первого вида.
В силу этого анализ структуры исторически сложившегося целого невольно превращается в какой-то мере в исследование истории возникновения и развития этого сложного целого. В этом плане простое имеет еще одну сторону: другие более сложные связи для своего возникновения требуют дополнительных условий кроме тех, которые предполагает простое. Генетическое исследование простого должно выявить условия его возникновения. И это будет вместе с тем выявление одного из условий возникновения предмета в целом. Так, условие возникновения товара — разделение труда и частная собственность на средства и продукты труда — есть вместе с тем условие возникновения капитала в целом. Благодаря такому историческому подходу отличие всех связей от «простого» оказывается развитием самого «простого». Таким образом, «клеточка» будет не только изображением простейшего элемента сложного развитого целого, но и изображением исторически первой формы существования этого целого. В то же время «определение» этого исторически первого и простейшего — точнее говоря, знание об этом первом и простейшем — будет знанием о предмете в целом, но знанием предельно односторонним, предельно абстрактным.
IV. Как отражение простейшей связи исследуемого целого, «клеточка» является отражением простейшего элемента этого целого. Но, в отличие от субстанциальных элементов и их абстракций, «клеточка» должна сохранить в себе общие и специфические свойства целого. Другими словами, отражаемая в ней связь должна быть самой общей и в то же время специфической связью этого целого. Так, например, связь товаров, товар, является самой общей экономической связью буржуазного общества. «Действительно, какие бы буржуазные экономические отношения мы ни взяли, они обязательно включают в себя, как необходимую сторону, товарное отношение, являются так или иначе товарными отношениями:
Таким образом, «являясь простейшим отношением наряду с другими, “клеточка” (товар) есть вместе с тем “сторона”, общее свойство всякого другого отношения данного предмета (буржуазного экономического отношения)». Поэтому «клеточка» есть условие существования всякой другой связи предмета. Общность клеточки (товарных связей) точно так же относительна. «Можно дать еще более общую характеристику буржуазным отношениям: это — экономические отношения. Но здесь мы выходим за пределы исследуемого предмета. Товарный характер буржуазных отношений есть самая общая черта буржуазных отношений, но это — их особая черта сравнительно с другими формациями» [Зиновьев, 2002, с. 56–57].
То есть «клеточка» есть не просто общая черта всех связей исследуемого предмета, а общая специфическая черта его связей. «Исследование клеточки есть исследование предмета с самого начала в его специфичности, понятие о “клеточке” есть самое общее и одностороннее (абстрактное) понятие о предмете как о данном предмете.
<…> “Клеточка” (товар) есть самое общее отношение предмета (капитализма). И всякое другое отношение, если отвлечься от тех черт, какие ему придает “клеточка” (от товарного характера буржуазных отношений), утрачивает в сознании его специфичность данному предмету.
Так, достаточно отвлечься от товарных связей, посредством которых выжимается из рабочего прибавочный труд, как специфика буржуазной эксплуатации утрачивается: выжимание неоплачиваемого труда из непосредственного производителя — свойство ряда формаций» [Зиновьев, 2002, с. 57]. Являясь самой общей связью «целого», клеточка представляет собой такое явление, которое «остается» во всех связях предмета, пока существует сам предмет. Изменяется лишь форма его проявления.
Клеточка, являясь простейшим элементом целого, его общей и специфической стороной, в то же время как бы охватывает все связи целого. Все они существуют как бы внутри этой общей связи, и поэтому клеточка выступает как форма движения, форма существования и проявления всех связей предмета. Так, например, «товарное отношение существовало как особое отношение наряду с другими [до появления буржуазного общества] и существует в буржуазном обществе в известной степени как таковое». Но мы рассматриваем ее как клеточку буржуазных связей, и рассматриваем так потому, что все буржуазные связи совершаются как товарные, в форме товарных. «Купля-продажа рабочей силы выступает по форме как обычная купля-продажа товаров, а по существу — это отношение господства и подчинения. Товарные отношения именно в силу того, что [они] становятся всеобщей формой, средством осуществления буржуазных отношений, приобретают свойство их клеточки.
С другой стороны, именно поэтому (и в силу условий существования и развития капитала вообще) они приобретают более или менее всеобщий характер и специфически характеризуют предметы в целом (буржуазное общество, буржуазная формация).
Отсюда вытекает следующая черта “клеточки” <…>.
Являясь внешней формой, средством движения, существования всех отношений предмета, клеточка выступает как явление…» целого, которое схватывается прежде всего [Зиновьев, 2002, с. 58–59]. Скрытые в нем внутренние связи должны быть выявлены последующим анализом.
Итак, абстракция клеточки должна удовлетворять следующим условиям:
1. Это взаимосвязь нескольких элементов целого.
2. Структурно простейшая взаимосвязь данного целого.
3. Изображение в целом реальной исторически первой формы существования целого.
4. Самая общая и в то же время специфическая черта всех связей исследуемого целого.
5. Это внешняя часть целого, раскрываемая прежде всего.
Абстракция «клеточки» может быть применена лишь к исторически сложившемуся и развившемуся целому и должна отражать такую связь целого, из которой развиваются все остальные, или, по крайней мере, такую связь, в которой все остальные выражаются. Конечно, выявление и понимание клеточки еще не дает всего необходимого для раскрытия процесса развития целого:[161] [«требуется еще масса условий. Но оно дает необходимое условие для этого» [Зиновьев, 2002, с. 58]].
Выделение основных характеристик «клеточки» вообще позволяет нам сознательно подойти к обнаружению и выявлению «клеточки» атрибутивного знания. Теперь мы можем показать, что введенное и проанализированное выше номинативное знание X — (A) (см. § 1) является не чем иным, как клеточкой атрибутивного знания. Действительно, оно удовлетворяет всем тем требованиям, которые мы предъявляем к «клеточке».
Взаимосвязь X — (A) изображает не единичное атрибутивное знание, а всякое, то есть в ней уже абстрагировано и изображено общее свойство всех атрибутивно-номинативных знаний: определенное строение содержания, определенное строение формы и определенное строение связи между ними. Эта взаимосвязь рассматривается не как нечто застывшее и неподвижное, не просто как знак и обозначаемая им действительность, а как определенное движение, как определенная деятельность — операция практически-предметного сравнения, — которая порождает это знание. Собственно анализ этой деятельности и позволяет зафиксировать атрибутивное знание как особый вид знания. Определение атрибутивного знания через эту деятельность обеспечивает то, что уже в форме номинативного знания схватывается общая и специфическая сторона всякого атрибутивного знания; и эта сторона схватывается как особый вид связи между знаком языка и особым объективным содержанием.
Взаимосвязь X — (A) изображает простейшее по своему строению знание атрибутивного типа. Всякое другое знание атрибутивного типа содержит в своей форме несколько знаков и является результатом нескольких операций практически-предметного сравнения. В то же время всякая попытка разорвать взаимосвязь X — (A) или порождающую ее операцию практически-предметного сравнения на более простые элементы приводит к утере тех черт, которые только и делают эту взаимосвязь знанием, а практически-предметное сравнение — операцией мышления.
Взаимосвязь X — (A) может и должна рассматриваться как изображение исторически первого вида атрибутивного знания, причем как конкретное изображение этого вида. В современной системе языкового мышления этой взаимосвязи ничто не соответствует непосредственно. Наименование предмета «стол» или безличное предложение «морозит» не тождественны этой взаимосвязи, они содержат в себе значительно большее, так как их форма выражена грамматически оформленным словом. Знак, выражающий форму взаимосвязи X — (A), не является словом в собственном смысле. Это не существительное, не прилагательное и не глагол. Это прототип имени вообще. Поэтому всякая попытка непосредственно отождествить какие-либо современные языковые выражения с этой взаимосвязью будет глубоко ошибочной. В то же время введение именно такой взаимосвязи в качестве функционально-генетического прототипа и первоосновы, из которой развились и, соответственно, могут быть выведены все существующие в современном языковом мышлении виды атрибутивного знания, оправдывается, по-видимому, всем тем, что мы знаем про развитие языка и мышления в онто- и филогенезе.
Начнем с развития языка и мышления у детей. Описывая свои эксперименты по изучению ранних обобщений ребенка, Н. Х. Швачкин обращает внимание на то, что в возрасте 11 месяцев — 1 года и 7 месяцев дети не различают существительных, прилагательных, глаголов и понимают любое слово только как указание на предмет (на нашем языке — как абстракцию-метку)[162].
«Я иногда пытался варьировать свою собственную речь, обращенную к ребенку, — пишет он. — K стереотипным обращениям: “Где лодка?” или “Дай утюг!” я прибавлял прилагательные. Так, например, вместо обычного требования: “Дай колодец!” я произносил: “Дай красный колодец!” Ребенок подавал мне исходную игрушку — красный колодец. Затем я говорил ему: “Дай зеленый колодец!” Ребенок с такой же расторопностью подавал мне все тот же красный колодец. Это же случалось с будочками и другими экспериментальными игрушками. Ребенок никак не реагировал на мое прилагательное “красный”, он оказывался “глух” к нему.
В связи с этим естественно возник вопрос: что понимает ребенок под нашими словами вообще и под нашими прилагательными в частности? Для выяснения этого вопроса мы поставили дополнительные опыты. Было привлечено два ряда предметов: белые грабли — черная щетка и белый шкафчик — черная печка, которые соответственно я называл ребенку как “белое” и “черное”. После того как ребенок научался правильно относить данные субстантивированные прилагательные к названным предметам, я приступал к критическим опытам. Результаты этих экспериментов полностью совпали с данными предыдущих опытов. “Белое” означало для ребенка название исходных игрушек — белые грабли или белый шкафчик; “черное” — черная щетка или черная печка. Черные грабли и черный шкаф, белая щетка и белая печка игнорировались (не назывались) ребенком. Варьируя далее свое обращение к ребенку, я спрашивал его: “Где белые грабли?” Ребенок показывал белые грабли. На требование: “Дай белую щетку!” ребенок подавал белые грабли. Я спрашивал: “Где черные грабли?”, и ребенок подавал черную щетку.
Таким образом, ребенок воспринимал слова “белое” и “черное” как название предметов или как указание на предмет, а не как существительное или прилагательное. Поэтому, может быть, правильнее было бы закрепить за этими словами ребенка термин имени» [Швачкин, 1954б, с. 94–95].
По-видимому, о том же самом свидетельствуют и другие опыты Швачкина. В них дети должны были давать ответы на вопросы о действиях или состояниях предметов, о субъектах и объектах действия, о количестве и качестве предметов и т. д. При этом они должны были расчленять речь взрослых и выделять в ней слова, относящиеся к различным грамматическим категориям. Но, как оказалось, дети выделяли из сложных предложений лишь одно слово и независимо от того, каким оно было, употребляли его всегда как абстракцию-метку.
«(1) Мальчику Вове С. (1;1[163]) показывается заводная автомашина:
— Что делает машина? — спрашивает экспериментатор.
— Машина, — отвечает мальчик.
— Вовочка, скажи, что машина делает?
— Делает, — следовал ответ ребенка.
Ребенок явно не понимал смысла вопроса экспериментатора. Он механически повторяет последнее слово вопросительного предложения.
Это же явление отмечалось еще у 19 детей и по другим типам вопросов.
(2) Перед мальчиком Сережей М. (1;2) стоит на столике маленький игрушечный утюг, название которого он знал.
— Что стоит на столе?
— На столе.
— Что на столе стоит?
— Стоит.
(3) Экспериментатор, показав мальчику Коле Л. (1;4) знакомого ему петушка, ставит его на стол.
— Кого поставили на стол?
— На стол.
— Кого на стол поставили?
— Поставили.
(4) Девочке Тане С. (1;1) показывается изображение мальчика, играющего на горне.
— Как играет мальчик?
— Мальчик.
— Как мальчик играет?
— Играет.
<…>
Эти дети, как видим, стереотипно отвечают на вопрос экспериментатора последним словом вопросительного предложения. Не понимая вопроса, они ограничиваются простым повторением (эхолалией) слов экспериментатора. В то же время вопросы, требующие название предмета, им оказываются доступны. Они правильно отвечают на вопросы: “Что это такое?”, “Как это называется?”, произнося заученное имя предмета. Однако и название предмета не всегда выступает отчетливо в их сознании; нередко на вопрос “Что это такое?” дети отвечали не названием предмета, а чисто механическим повторением последнего слова вопроса.
Более осмысленными оказались ответы другой группы детей.
(6) Перед мальчиком Толей К. (1;1) демонстрируется “прыгающий физкультурник”.
— Что делает мальчик?
— Мальчик.
— Что мальчик делает?
— Мальчик.
Ему же показывается прыгающая птичка.
— Что птичка делает?
— Птичка.
<…>
Это же явление отмечалось еще у 32 детей и по другим типам вопросов.
(7) Экспериментатор показывает девочке Лиде Г. (1;2) лодку, ставит ее на столик и спрашивает:
— Кто поставил лодку на стол?
— Лодочку.
(8) Мальчику Коле В. (1;7) показана была картина, изображающая мальчика, который выходит из сада на улицу.
— Откуда идет мальчик?
— Коля.
(9) У этого же мальчика мы в другой раз спросили:
— Эти туфельки чьи?
— Туфельки, — последовал ответ.
(10) — Сколько повозок? — спросил экспериментатор у Нины Ч. (1;1).
Ребенок, указывая на стоящие перед ним повозки, отвечает:
— Коляска.
(11) Наташа С. (1;2) сходным образом ответила на вопрос экспериментатора:
— Это ванночка какая?
— Ванночка.
В этих последних случаях детям задавались вопросы либо об объектах и обстоятельствах действия, либо о принадлежности, количестве и качестве предметов, а они на все эти вопросы отвечали лишь названием указанных им предметов. Если при этом в вопросах экспериментатора не указывались названия предметов, то дети сами придумывали их.
Для этих детей спросить что-нибудь означало спросить о названии предмета. В этом отношении их словесное общение с окружающими носило однозначный характер: это общение — называние. Каждый новый предмет дети хотели назвать по имени, и если название предмета им было неизвестно, они указательными жестами требовали его названия от взрослых, вслед за чем начинали сами повторять это название…» [Швачкин, 1954а, с. 113–116].
Всего из 70 детей, охваченных экспериментами Швачкина, 52 отвечали на вопросы либо эхолалией, либо названием предмета. (Остальные 18 детей прошли предварительное обучение в других опытах Швачкина и, по-видимому, благодаря этому перешли на более высокий уровень понимания.)
Приведенные факты наглядно подтверждают представление о том, что в раннем возрасте дети пользуются в своем языковом мышлении знаниями, подобными тому, которое мы ввели в качестве исходной конструкции. Знак, составляющий форму этого знания, используется просто как имя, независимо от своей грамматической формы.
О том же самом говорят и те данные, которые мы имеем по истории развития языка и мышления. Неслучайно о существовании (на более ранних ступенях развития языкового мышления) номинативной формы, в которой отсутствовало различение существительного и прилагательного, говорят представители самых различных направлений в языкознании.
Младограмматик Г. Остгоф: «Можно считать несомненным, по крайней мере все говорит в пользу такого предположения, что в древнейшую эпоху индоевропейского словообразования не различали между именем существительным и прилагательным ни средствами образования основы, ни также при помощи флексий. Каждый суффикс был сам по себе способен служить средством образования как для той, так и для другой части речи. Лишь общий смысловой контекст позволял распознавать, какое из двух рядом стоящих имен воспринималось как субстанция и какое играло роль атрибута, выражающего признак субстанции. Точно таким же образом от употребления зависело — в значении ли существительного или прилагательного утвердилось это имя» (цит. по: [Кацнельсон, 1949, с. 263]).
Последователь «психологического» языкознания А. А. Потебня: «Степень атрибутивности (и вместе степень приближения к предикативности) изменяется по языкам и ступеням их развития. Если, как я старался показать, прилагательное возникло из существительного, то, конечно, из такого, которое вмещало в себе и свойство прилагательного, то есть полную атрибутивность, полную качественность, но не отвлеченную, как в прилагательном, а соединенную с субстанциальностью» [Потебня, 1899, с. 102].
Представитель «нового» направления в языкознании С. Д. Кацнельсон: «История языка показывает нам, что характер и глубина понимания предметов действительности меняется по мере развития общества и общественного производства. Имена существительные — это родовые обозначения предметов в отвлечении от их случайных и внешних качеств. Такие предметные имена — продукт сравнительно более поздней эпохи. Им предшествовали формально недифференцированные имена, которые могли выступать как в роли предметных обозначений, так и в роли качественных обозначений и которые в противоположность позднейшим именам существительным и прилагательным выражали предметы в неразрывной связи с их внешними качествами и отдельные качества предметов в непосредственной связи с самими предметами» [Кацнельсон, 1949, с. 264].
Примыкавший к раннему структурализму Ф. Слотти: «<…> Первоначально было только две основных категории, в которых человек упорядочивал данность окружающего мира: предметы (в широком смысле слова) и признаки; им должны были соответствовать и два основных типа слов: это обозначения предметов и обозначения признаков. Если в языке представлены оба эти типа, то для говорящего представляется возможность строить предложения, и тогда может появиться уже законченная форма предложения: предложение представления. Ибо последнее подразумевает определенное положение дел; а оно состоит в принадлежности признака предмету. В языковой форме это проявляется в том, что обозначение предмета становится субъектом, а обозначение признака — предикатом предложения, например, “гора высокая”, “человек бежит”. Дальнейшее разделение обозначений признаков (и, соответственно, обозначений предметов) на известные подгруппы, такие как глагол (например, “любить”) и имена (прилагательное, существительное, например “любимый”, “любовь”) в те ранние для языка времена еще не появилось. Поэтому вместе с Ф. Мюллером, с которым я согласен также в предположении двух основных категорий <…>, я не считаю возможным употреблять для этих основных типов слов обозначения имени и глагола: это разделение появилось лишь в те значительно более поздние времена, когда возникла флексия.
Тогда возникает вопрос: были ли эти два древнейших типа слов — обозначения предметов и обозначения признаков — внешне узнаваемыми, то есть разделялись ли оба эти типа формально? Не подлежит никакому сомнению, что различение этих типов слов посредством звуковых средств (формант и суффиксов) не было необходимым; поскольку говорят ведь не словами, а предложениями, то было достаточно различения по месту [в предложении] или тону (которые в такой же мере являются различениями формы), или по тому и другому вместе. То, что такое представление не является просто фикцией, показывают факты из индогерманских языков…
Буквально общеизвестно и общепризнано, что индогерманское предложение начинается с тонально выделенного слова, которое чаще всего является субъектом <…>: в немецком — в 65 %, в английском — в 75 %, во французском — в 85 % в начальной позиции субъект!
<…> Так называемые корневые имена [Wurzelnomina]. Уже Дельбрюк… указывал на тот факт (а Хирт присоединился к нему…), что в староиндийском языке, можно сказать, каждый такой корень мог выступить в качестве имени и как nomen actionis, и как nomen agentis, и, наконец, в конце словосочетания и как прилагательное. …Одна и та же форма слова могла быть обозначением предмета… и обозначением признака…; из нее во флективный период развились <…> глагол, существительное, прилагательное» [Slotty, 1929, p. 97–98].
Таким образом, все имеющиеся эмпирические данные подтверждают правильность введения взаимосвязи X — (A) в качестве «клеточки» атрибутивного знания, в качестве функционально и генетически исходной конструкции, из которой в дальнейшем надо вывести все остальные виды знания.
Принимая взаимосвязь X — (A) в качестве клеточки атрибутивного знания, мы отвлекаемся от всех — как функциональных, так и генетических связей и зависимостей, которые существуют внутри действительной системы атрибутивного знания. Внутри нее единичные знаки находятся в многообразных связях друг с другом и, следовательно, играют различную роль в системе целого, имеют различные «связи значения». Но эти связи и возникающие благодаря им или обуславливающие их различия между атрибутивными формами современного языкового мышления, очевидно, являются продуктом и результатом определенного исторического развития и как таковые должны быть еще выведены из каких-то более простых атрибутивных форм. Иначе говоря, сама системность атрибутивного языкового мышления должна быть еще объяснена в функциональном и генетическом плане, должна быть выведена. Переходя от системы атрибутивных форм языкового мышления к отдельному атрибутивно-номинативному знанию, мы отвлекаемся от всех связей внутри системы атрибутивного языка и, соответственно, атрибутивного языкового мышления, производим необходимое функционально-генетическое упрощение и вводим функционально-генетический прототип как всей системы в целом, так и всех отдельных, входящих в нее сравнительно более сложных форм. Таким образом, в этой связи переход от системы сложных знаний и выражающей ее системы атрибутивных знаков к отдельному знанию, выраженному одним знаком, выступает как регулярный прием функционально-генетического сведения, или — его можно рассматривать и так — как прием чисто функционального упрощения.
Образуя абстракцию отдельного номинативного знания, мы отвлекаемся от многих важных связей и свойств развитого атрибутивного языкового мышления, мы теряем для рассмотрения все внутренние связи и свойства системы атрибутивного знания, но мы делаем это сознательно, ибо это единственный путь исследования, позволяющий нам рассмотреть общее свойство всех составляющих ее «единичек», а в силу этого также и некоторые свойства системы атрибутивного знания как целого. Произведя это рассмотрение, мы затем должны вернуться к оставленным свойствам и связям системы атрибутивного знания и исследовать их на базе уже полученного знания об отдельной «единичке», об отдельном номинативном знании. При этом процесс рассмотрения все более сложных видов атрибутивного знания на базе номинативного знания и исходя из него выступит как функционально-генетическое выведение этих более сложных видов знания из номинативного. При этом, если клеточка атрибутивного знания выведена правильно, то любой вид атрибутивного знания должен быть не чем иным, как усложненной и дифференцировавшейся внутри себя взаимосвязью X — (A). Это и будет означать, что взаимосвязь номинативного знания является общей и специфической связью атрибутивного знания, что она «остается» во всех связях системы и как бы охватывает все эти связи.
Доказать, что номинативное знание X — (A) действительно является такой взаимосвязью, можно будет только в ходе дальнейшего выведения, хотя фактически дело уже предрешено самим сведением, самим выбором взаимосвязи X — (A) в качестве «клеточки», то есть взаимосвязь номинативного знания с самого начала выбиралась с таким расчетом, чтобы удовлетворить этому требованию.
Специально надо оговорить и то обстоятельство, что характер взаимосвязи, которую мы берем в качестве функционально и генетически исходной, той, из которой мы выводим другие, определяется тем набором элементов, связей и их свойств, которые мы берем в развитом синхронно-анализируемом целом. Это условие создает, конечно, определенную субъективность и определенный произвол в исследовании и изображении объекта, но лишь в той мере, в которой это позволяют задачи исследования, и в тех границах, которые этими задачами ставятся. Так, взаимосвязь номинативного знания X — (A) может служить исходной взаимосвязью выведения, или «клеточкой», только для системы атрибутивного знания. Если бы перед нами стояла другая задача и если бы, в соответствии с нею, мы взяли в существующем сейчас языковом мышлении другие, не атрибутивные знания, например, те, которые обозначаются грамматическими категориями глагола и наречия и логическими категориями отношения, действия, связи и т. п., и поставили бы задачу исследовать их возникновение или строение их систем в современном развитом, «ставшем» языковом мышлении, то должны были бы найти и выделить в языковом мышлении в качестве исходного образования не атрибутивно-номинативное знание, а какое-либо другое, например простейшее знание о каком-либо отношении или связи, форма которого должна была содержать в нерасчлененном, недифференцированном виде выражения для элементов взаимоотношения и самого отношения между ними или выражения для связанных между собой сторон и самой связи. Если такие «клеточки» для различных видов знания современного языкового мышления будут найдены, то можно будет построить системы таких видов знания независимо от других систем, подобно тому, как можно строить саму по себе систему атрибутивного знания.
Отчетливое понимание природы и возможностей применяемого метода позволяет отвести как не относящиеся к рассматриваемой проблеме все вопросы об «историческом первородстве» тех или иных языково-мыслительных или языково-грамматических форм: «что было раньше — слово или предложение?», «какова была структура исторически первоначального слова-предложения?» и т. д. и т. п., столь сильно занимавшие в последнее время историческое языкознание. В плане нашего исследования речь может идти лишь о «логическом первородстве», а этот вопрос решается не только и не столько обращением к истории, сколько функциональным анализом. Но в последнем случае задача состоит совсем не в решении вопроса «что было раньше?», а в выяснении того, что проще, что сложнее и что чему подчинено. В этой связи может показаться, что «оборачивание» функционально выделенных элементов и связей в генетический план не дает ничего нового для понимания функциональных взаимоотношений развившегося целого. Но это не так. Знание того, как шло развитие исследуемого целого, хотя и полученное на основе функционального анализа, но обогащенное затем общим генетическим пониманием и общими генетическими закономерностями, благодаря обратному оборачиванию дает возможность установить характер его (целого) функциональных связей и обнаружить ряд таких сторон, которые не могли быть замечены при чисто функциональном анализе.
Задача выделить исходную абстракцию при анализе системы атрибутивного знания возникла уже давно. Собственно, она была поставлена и определенным образом решена уже Аристотелем. И то обстоятельство, что решена она была неверно, надолго затормозило дальнейшее развитие логики и даже тормозит это развитие сейчас.
Основная ошибка Аристотеля состояла в том, что он ограничился исключительно связями между элементами языковой формы и не увидел за ними связей формы с объективным содержанием, то есть связей, специфичных для знания как такового, связей, характеризующих само знание.
Одним из проявлений этой ограниченности является логико-грамматический параллелизм — смешение субъекта предложения с объектом (от которого не освободилась по существу и современная логика)[164].
Следствием этой же ограниченности является лозунг логического эмпиризма, выдвинутый в 30-х годах, о том, что логика есть синтаксис языка[165]. Одним из проявлений этой же ошибки в выделении исходной абстракции является неумение современной логики различить и разграничить содержание и форму в мышлении, непонимание различия между реальными и формальными знаниями (мы будем говорить об этом ниже, в § 21) и многое другое.
До сих пор мы рассматривали отдельное атрибутивно-номинативное знание. Взаимосвязь X — (A) служила изображением любого и всякого из них, и, следовательно, анализируя ее, мы анализировали все атрибутивно-номинативные знания в их общих и специфических свойствах. Однако при этом, как уже говорилось, мы отвлекались от всех связей, которые существуют между единичными знаниями в системе действительного языкового мышления, и не рассматривали отражение объективной действительности в целом, в единой картине. Вследствие этого нам пришлось оставить в стороне многие свойства единичных номинативных знаний — все те свойства, которые характеризуют их действительную «жизнь», так как функционирование и развитие атрибутивно-номинативного знания протекает только в системе, только во взаимосвязи со всеми другими номинативными знаниями и определяется этой взаимосвязью[166]. Естественно, что теперь мы должны восполнить этот пробел в исследовании и рассмотреть систему номинативных знаний. Это будет простейшая система из всех возможных систем атрибутивного знания: она будет складываться исключительно из взаимосвязи номинации. Система такого рода не соответствует ни одному из известных нам состояний языкового мышления и — в этом плане — является гипотетической.
Чтобы методологически правильно, в необходимой последовательности рассмотреть «системные» свойства атрибутивно-номинативного знания, мы должны предположить, что такая система уже сложилась и функционирует, мы должны затем отвлечься от всех изменений, происходящих с этой системой, взять ее, как говорится, «в точке», в «ставшем» состоянии, проанализировать строение системы в этом состоянии и уже после этого привлечь к рассмотрению те изменения, которые происходят с ней в процессе функционирования и развития.
Взять систему знания в «ставшем» состоянии, отвлеченно от процессов функционирования и развития, — это значит предположить, что временно остановилась деятельность познания. При этом мы не можем совсем отвлечься от деятельности познания, так как анализ знания вне и помимо порождающей его деятельности вообще невозможен. Мы должны учесть эту деятельность, но учесть ее особым образом, как «остановившуюся». Осуществить такую абстракцию в данном случае — это значит сделать относительно самой деятельности мышления и ее продукта — системы знания — следующие предположения:
1. Человеческий коллектив обладает определенным «набором» различающихся между собой операций мышления; обозначим каждую из этих операций символом Δ с соответствующим индексом от 1 до n, а весь набор — символом
2. Эти операции были применены определенным образом к объектам действительности, в результате чего была выделена группа предметов, которые «познаны» с точки зрения этих операций и этого «способа» или «порядка» их применения; совокупность познанных предметов обозначим символом
Полученное таким образом познание о предметах действительности и их свойствах зафиксировано в языковой форме.
Характер познания совокупности предметов и логический характер языковой формы, в которой это познание зафиксировано, определяется характером имеющихся в наборе операций мышления и «способом», или «порядком» применения их к объектам. Начиная анализ атрибутивного знания, мы постулировали, что будем рассматривать только один вид операций мышления, а именно — операции практически-предметного сравнения. Таким образом, характер операций рассматриваемого нами набора задан. Остается определить «способ» или «порядок» применения этих операций к объектам. Однако фактически он тоже уже задан: в настоящем разделе работы мы рассматриваем исключительно номинативные знания. Они являются результатом применения к предметам одной операции практически-предметного сравнения. И, следовательно, чтобы сохранить ограничение области нашего исследования системой исключительно номинативных знаний, мы должны постулировать, что к каждому предмету выделенной совокупности была применена только одна какая-либо операция практически-предметного сравнения и положительный результат при применении одной какой-либо операции сделал невозможным применение другой. Тем самым мы полностью определим «способ», или «порядок» применения заданных операций к предметам.
Две указанных характеристики — операции мышления и их отношения к предметам — полностью определяют строение системы атрибутивно-номинативного знания.
Совокупность предметов , к которым применены операции заданного набора , образует «предметное поле содержания» этой системы знания (или просто — «поле предметов»). Оно распадается на n групп, или классов, каждый из которых соответствует одной операции практически-предметного сравнения. Эти классы должны быть такими, чтобы применение соответствующей каждому классу операции мышления к каждому предмету этого класса давало бы один и тот же (один и тот же с точки зрения данного уровня развития потребностей и производства) результат, то есть выявляло бы в каждом из этих предметов одно и то же (опять — относительно) свойство и чтобы при этом каждый предмет выделенного поля входил в один, и только один из этих классов.
Совокупность свойств, выявленных в предметах посредством набора операций , образует второе поле содержания системы атрибутивно-номинативного знания — «поле свойств», или «поле абстрактного содержания».
Совокупность классов предметов, сложившихся в соответствии с выделенными свойствами, образует третье поле содержания — «поле классов», или «поле обобщений».
Три указанных поля содержания находятся в органическом единстве друг с другом и образуют единую «область содержания» системы атрибутивно-номинативного знания. Каждое из свойств, выделенных посредством операции практически-предметного сравнения, и, соответственно, каждый из классов, образованных на основании этих свойств, должны быть зафиксированы в специальном языковом знаке.
Таким образом, форма системы атрибутивно-номинативного знания, соответствующая заданному набору из n операций в выделяемой посредством него области содержания, должна выражаться совокупностью из n отличающихся друг от друга знаков. Эта совокупность знаков — обозначим ее символом — образует «поле формы» системы атрибутивно-номинативного знания.
Как мы уже выяснили при анализе отдельного атрибутивно-номинативного знания, связь каждого языкового символа с его содержанием происходит через деятельность мышления и определяется характером этой деятельности. Однако в готовом, сложившемся знании сама деятельность мышления элиминирована и связь между языковой формой и содержанием выступает как независимая и непосредственная. Точно так же обстоит дело и в системе атрибутивно-номинативного знания. Непосредственно знаки языка определяются только набором операций практически-предметного сравнения, только ему они соответствуют прямо, а с областью содержания связаны уже опосредованно, через деятельность мышления, но в готовой, сложившейся системе знания связь языковой формы с деятельностью мышления элиминирована, и мы имеем дело исключительно со связями между областью содержания и полем формы, которые закрепляются относительно независимо от деятельности мышления. На это обстоятельство надо обратить внимание, так как оно играет особо важную роль в процессе функционирования и развития знаний.
Итак, область содержания системы атрибутивно-номинативного знания складывается из трех различных полей: поля предметов, поля свойств и поля классов. Каждому из этих полей содержания поле языковой формы знания соответствует особым образом — первому иначе, чем второму, второму иначе, чем третьему. Поэтому эти соответствия могут быть выделены в особые системы, каждая из которых — в определенных границах — может и должна рассматриваться независимо от других.
Действительно, между полем формы и полями свойств и классов внутри системы знания должно существовать взаимно однозначное соответствие. Всякому переходу с одного элемента на другой в поле свойств или классов должен соответствовать переход в поле знаков и наоборот.
Между полем предметов и полем знаков такого взаимно однозначного соответствия нет: каждому знаку языка из поля формы соответствует множество предметов (а в более сложных видах атрибутивного знания и наоборот — каждому предмету соответствует множество знаков из поля формы).
Это различие между системами связей поля формы с полями содержания приводит к тому, что определенные изменения поля предметов, например «сужение» или «расширение» его, и обусловленные этим изменения системы соответствий между полем предметов и полем знаков нисколько не влияют на связи поля формы с полями свойств и классов. Если, к примеру, какие-либо операции практически-предметного сравнения из имеющегося уже набора применяются к новым предметам действительности, не входившим ранее в заданную область содержания, и дают положительный результат, то происходит «расширение» поля предметов, но оно никак не сказывается на полях свойств и классов и на системе соответствий между ними и формой.
В то же время, хотя как между полем классов и полем формы, так и между полем свойств и полем формы существует взаимно однозначное соответствие, тем не менее изменения в одной системе соответствий — в определенных границах — могут происходить, не вызывая изменений в другой.
Так, в дальнейшем, при разборе более сложных видов знания, мы увидим, что определенные преобразования поля свойств могут существенно изменить связь формы с полем классов, но оставить неизменной связь формы с полем предметов или, наоборот, изменить связь с полем предметов и оставить неизменной связь с полем классов. В силу этих обстоятельств в ряде случаев нам придется рассматривать указанные системы соответствий по отдельности, отвлеченно друг от друга, и поэтому их надо разделить и обозначить особыми символами.
Наглядно-схематически мы будем обозначать систему взаимосвязей между полем свойств и полем знаков формулой:
систему взаимосвязей между полем знаков и полем классов формулой:
и систему взаимосвязей между полем предметов и полем знаков формулой:
Система атрибутивно-номинативного знания представляет собой органическое единство этих трех систем связей. Последние являются ее компонентами. Следовательно, [между ними] в системе атрибутивно-номинативного знания существует определенная связь. Эта связь может носить различный характер.
Между полем содержания и полем формы в системе знания, как мы уже говорили (см. § 11, § 12), должно существовать определенное соответствие. Это возможно в том, и только в том случае, когда существует соответствие между полем формы и полем содержания во всех трех составляющих ее системах-компонентах. Но так как поле формы у этих систем-компонент одно, а поля содержания разные, и они могут по-разному, относительно независимо друг от друга изменяться, то это создает условия для появления противоречий между системами-компонентами, то есть для такого положения дел, когда сохранение соответствия в одной системе вызывает и обуславливает появление несоответствия в другой. На это обстоятельство также надо обратить особое внимание, так как нам придется его специально использовать при анализе процессов развития системы атрибутивно-номинативного знания. Но пока — при «остановившейся» деятельности познания — есть только условия противоречий, а самих противоречий между системами-компонентами нет и не может быть. Соответствия во всех трех системах-компонентах существуют, не мешая друг другу, наличное соответствие в одной не обуславливает, не вызывает несоответствия в другой. Состояние системы знания, характеризующееся такой непротиворечивой связью между составляющими ее компонентами, мы будем называть «статически равновесным».
Все то, что мы сказали выше о взаимоотношении связей в системах-компонентах, можно без всяких изменений перенести и на взаимоотношение функций поля формы.
При этом надо специально оговориться, что, рассматривая систему атрибутивно-номинативного знания в целом с точки зрения всей области объективного содержания, мы можем и должны отвлечься от тех различий между значениями (собственно, функциями) абстракции и метки, с одной стороны, и значением (собственно, функцией) обобщения, с другой, на которые мы указывали ранее (см. § 4, § 5, § 6), называя два первых «реальными» и актуальными, а третье — «ирреальным» и потенциальным. Указание на это различие было необходимо тогда, когда мы рассматривали связи значения и функции атрибутивного знака с позиций отдельного знания и сознательно отвлекались от рассмотрения и учета свойств этого знания, обусловленных системой и взаимосвязью этих знаний друг с другом. При этом мы не могли отвлечься от некоторых из этих сторон и свойств полностью, так как процесс получения единичного атрибутивно-номинативного знания предполагает в качестве своих условий: во-первых, другое знание такого же вида и с такой же языковой формой; во-вторых, действие сопоставления по крайней мере двух предметов — и, следовательно, в самом процессе уже заключено обобщение. В то же время, если бы мы отвлеклись вообще от процесса получения этого знания, то не могли бы проанализировать и понять его как специфически мыслительное и атрибутивное. Но и учесть обобщение (методологически правильно и обоснованно) как определенную сторону и свойство отдельного атрибутивно-номинативного знания мы не могли, так как в готовом единичном знании оно полностью элиминировано и никак не может рассматриваться в качестве наличного свойства этого знания. Поэтому нам пришлось тогда сказать, что обобщение является неотъемлемым, наличным, но в то же время «потенциальным» или «ирреальным» свойством отдельного номинативного знания. Теперь, когда мы рассматриваем систему номинативных знаний, обобщение приобретает все права гражданства и полное обоснование как свойство знаков языка и, соответственно, свойство знаний, возникающих благодаря тому, что один и тот же знак языка участвует во многих номинативных знаниях, употребляется в отнесении ко многим единичным предметам.
Этим исчерпывается необходимый для наших целей анализ «ставшего» состояния системы атрибутивно-номинативного знания, и мы можем перейти к анализу ее динамики.
Для того чтобы система атрибутивно-номинативного знания вышла из «ставшего» состояния, необходима какая-то внешняя для самой этой системы причина. Такой причиной является никогда не прекращающаяся деятельность познания. В зависимости от того, как будет протекать эта деятельность, как она будет изменяться и развиваться, система атрибутивно-номинативного знания будет претерпевать различные изменения. Рассмотрим основные возможные виды этого изменения, последовательно задавая определенный вид деятельности мышления и его изменение.
Для начала предположим, что имеющийся у человеческого коллектива «набор» операций какое-то время остается неизменным как по характеру операций, так и по их числу и лишь применяется в готовом виде ко все новым и новым предметам действительности. При этом мы оставим необходимое для номинативного знания условие, что к каждому новому предмету может быть применена только одна какая-либо операция из имеющегося набора и что положительный результат при применении одной какой-либо операции делает невозможным применение другой. Все те предметы объективной действительности, к которым не могут быть применены операции этого набора или могут быть применены, но дают отрицательный результат, мы будем просто оставлять без внимания.
Легко заметить, что в этих условиях непрекращающаяся деятельность познания приводит лишь к тому, что непрерывно «расширяется» предметное поле содержания, а поля свойств и классов, а также поле формы остаются неизмененными. Расширение предметного поля содержания приводит к изменению системы соответствий, существующей между ним и полем формы: с каждым актом процесса познания увеличивается число предметов, входящих в область содержания , и число предметов, обозначаемых отдельными знаками поля формы. Но это изменение системы связей между полем предметов и полем формы никак не сказывается на связях между полем формы и полями свойств и классов и на их отношении друг к другу. Система атрибутивно-номинативного знания в целом по-прежнему остается в том же равновесном состоянии. Такое изменение системы атрибутивно-номинативного знания мы будем называть функционированием.
Из состояния равновесия система атрибутивно-номинативного знания может быть выведена только той познавательной деятельностью, в ходе которой либо происходит изменение характера и числа операций, входящих в набор, либо уже сложившиеся и остановившиеся операции этого набора применяются к тем предметам объективного мира, к которым раньше применялись другие операции. В обоих случаях нарушается система соответствий между набором операций, полем знаков формы и полем абстрактного содержания, между определенными компонентами системы знания возникают противоречия, которые приводят в движение другие ее компоненты и элементы, они тоже начинают изменяться, и это изменение продолжается до тех пор, пока вся система не придет в какое-то другое состояние статического равновесия. Весь процесс перехода из одного состояния равновесия в другое образует «цикл развития» системы знания. Механизмы таких циклов бывают весьма различными, в зависимости от того, какие элементы и компоненты системы были затронуты первичным изменением, между какими системами соответствий в результате этого возникли противоречия и к какому новому состоянию равновесия пришла система в итоге всего цикла развития.
Однако тема настоящего раздела работы сразу же ограничивает нас: поскольку мы рассматривали пока только номинативное знание, постольку и новое статически-равновесное состояние должно быть номинативным. Но номинативное знание определено как знание, получающееся в результате применения к предмету одной операции практически-предметного сравнения. Таким образом, это сразу исключает из области рассмотрения все те изменения системы знания, которые связаны со вторичным применением каких-либо операций к предметам. Остается только один из указанных факторов: это появление новых операций практически-предметного сравнения в наборе и применение их к новым предметам действительности, то есть к таким, к которым еще не применялись другие, существовавшие ранее операции. Если мы оставим в стороне вопрос о механизмах появления новой операции и новых объектов в области содержания и возьмем один лишь конечный результат всего процесса, то такой цикл развития системы номинативного знания будет вполне возможен. Набор операций практически-предметного сравнения увеличится еще на одну операцию, поле абстрактного содержания увеличится еще на одно выделенное свойство, в поле формы появится новый знак, в поле классов — новый класс, в поле предметов — новая совокупность предметов, обладающих общим свойством. При этом существующие системы соответствий между полем формы и полями содержания никак не будут затронуты: к ним просто «присоединится» [еще один элемент] по новой связи, и поэтому останется в силе положение о том, что каждый предмет выделенной совокупности входит только в один из классов. Мы будем называть такой цикл развития системы атрибутивно-номинативного знания количественным ростом.
Повторяем: если оставить в стороне механизмы процесса, а брать лишь его исходный материал и конечный результат, то такой цикл развития системы номинативного знания вполне мыслим и возможен. Однако, когда мы переходим к анализу реальных механизмов развития операций мышления и систем знания, то целый ряд обстоятельств заставляет думать, что такой процесс развития невозможен. Действительно, новые операции мышления не возникают сами собой, из ничего. Они всегда возникают в ходе какой-то деятельности с предметами окружающего мира и на основе каких-то других операций. Поэтому сначала они «схватываются» и осознаются сквозь призму понимания этих последних. Точнее сказать — сначала эта новая операция «схватывается» как старая, уже известная, и лишь затем в ходе применения к какому-либо одному предмету две операции — прежняя и вновь возникшая — отделяются друг от друга и осознаются как различные. Поэтому в реальном механизме появления и осознания какой-либо новой операции мышления всегда имеет место применение по крайней мере двух операций к одному и тому же предмету.
Но это значит, что мы не можем рассматривать развитие системы атрибутивно-номинативного знания на основе требования однократного применения операций к каждому предмету выделенной области. Мы должны отказаться от этого требования. Но это, в свою очередь, будет означать, что номинативное знание (как оно было определено выше) не образует замкнутой органической системы, то есть системы, способной развиваться с сохранением своих специфических свойств, и поэтому при анализе процессов развития систем знания оно не может рассматриваться помимо и изолированно от других, более сложных видов знания. Чтобы методологически правильно рассмотреть развитие системы знания, исследователь должен проанализировать реальные механизмы осознания вновь возникших операций мышления и включить в систему знания все те виды знания, которые необходимы, чтобы сделать ее органической системой. Но это будут уже новые виды знания, отличные от тех, которые мы определили как собственно номинативные.
Как мы уже выяснили, развитие системы атрибутивно-номинативного знания может быть обусловлено только той познавательной деятельностью, в ходе которой либо происходит изменение характера и числа операций, входящих в набор, либо уже сложившиеся и остающиеся неизменными операции этого набора применяются к тем предметам объективного мира, к которым раньше применялись другие операции.
Начнем с первой из указанных выше причин: в ходе трудовой деятельности коллектива устанавливается новое, дотоле неизвестное практическое отношение, к примеру X ↔ K, где X — исследуемый предмет, а K — предмет-индикатор. Оставим в стороне все вопросы о том, почему и как оно возникает: чтобы ответить на них, надо проделать специальное исследование, которое не входит в наши задачи (см. § 14, § 15). Предположим, что это практическое отношение возникло и закрепилось, то есть стало повторяться. Оно выделяет в предметах новое свойство, до сих пор не известное коллективу. Возникает необходимость выразить его в знании. Но для этого надо выработать новую операцию практически-предметного сравнения, соответствующую выделяемому свойству. Практически устанавливаемое отношение X ↔ K образует ее основу. Однако для операции сравнения одного этого практического отношения еще недостаточно: необходим также предмет-эталон (находящийся в таком же отношении к предмету-индикатору K), связанный с определенным знаком. Но такого знака в поле формы пока еще нет и не может быть, так как свойство, выделяемое в практическом отношении X ↔ K, по условиям отлично от всех свойств, уже известных коллективу. Таким образом, возникает несоответствие между полем практически выделяемого в предметах абстрактного содержания и полем существующей формы. Однако, поскольку вновь обнаруживаемое в практическом отношении свойство X ↔ K выделяется регулярно и используется в трудовой деятельности коллектива, постольку необходимость выразить его в каком-то знании сохраняется. Тогда остается только один путь: выразить вновь обнаруженное свойство через прежние, уже известные.
Механизмы этого выражения могут быть различными. Предположим, что в практически устанавливаемом отношении к предмету-индикатору K участвует предмет X из области содержания, обозначаемой знаком (A), то есть предмет, к которому уже применялась операция практически-предметного сравнения (см. рис. 1).
Поскольку вновь установленное практическое отношение X ↔ K и прежнее, уже известное и зафиксированное в специальном знании отношение X ↔ I имеют один и тот же «основной» предмет X, постольку естественной, по-видимому, будет попытка сопоставить между собой эти отношения и образовать систему сопоставления,
Рис. 4
в которой отождествляются разные отношения — X ↔ K и X ↔ I. В результате этого отождествления устанавливается определенная связь между свойством предмета X, выделенным в отношении к предмету-индикатору K, и знаком (A), обозначавшим свойство этого предмета, выделяемое в отношении к предмету-индикатору I. Нетрудно заметить, что в результате установления этой связи соответствие между полем абстрактного содержания и полем формы нарушается: двум различным свойствам предмета X, двум различным «элементам» поля абстрактного содержания соответствует теперь один знак, один элемент поля формы.
Специально отметим, что, обозначая вновь открытое свойство предмета X тем же знаком, что и открытое в нем раньше свойство A, мы действуем не произвольно, не ломаем уже существующие связи знания и не создаем новые, а, наоборот, опираемся на имеющиеся, уже сложившиеся связи, именно — на связи поля формы с полями предметов и классов, следуем им. Знак первого свойства, открытого в предмете X, становится обозначением также и вновь открытого свойства только потому, что, являясь знаком первого свойства A, он является одновременно и знаком всего предмета X в целом со всем множеством его свойств — а следовательно, неявно, и этого вновь открытого свойства.
Таким образом, устанавливая новые связи в одной системе-компоненте — именно в системе «поле формы — поле абстрактного содержания», — мы следуем уже существующим связям в других системах-компонентах, в частности в системе «поле формы — поле предметов». Но именно это обстоятельство — следование связям, существующим в одной компоненте системы атрибутивно-номинативного знания, — приводит к несоответствию в другой, к тому, что два различных свойства предмета X обозначаются одним и тем же знаком. Это несоответствие между полем абстрактного содержания и полем формы, существующее наряду с соответствием между полями предметов и классов и полем формы, неизбежно проявляет себя в виде противоречия.
Действительно, в системе сложившегося атрибутивно-номинативного знания знак (A) обозначает определенный класс предметов W, X, Y, Z… (всех, которые обладают свойством A). Высказывая положение W — (A), X — (A), Y — (A) и т. д., мы утверждаем, что все эти предметы обладают одним и тем же свойством, а именно тем, которое выражено в знаке (A). Но в знаке (A) теперь выражено два свойства, и, распространяя обозначение (A) на все предметы класса W, X, Y, Z…, мы невольно распространяем на них и то свойство, которое выделено посредством вновь возникшего практического отношения Х ↔ К. Иначе говоря, хотим мы того или нет, но второе свойство незаконно, «по сопричастности» обозначенное знаком (A), в соответствии с существующими связями системы знания распространяется на все предметы, обозначенные этим знаком, то есть не только на предметы W и X, в которых оно, предположим, практически выделено, но и на предметы Y и Z, входящие в этот же класс (по первому свойству). Но предметы W, X, Y, Z… наверняка были сходны лишь в одном свойстве, а все остальные у них могут оказаться различными, и, следовательно, в предметах Y, Z… может и не быть второго свойства, обнаруженного в предметах W и X. Это скрытое пока противоречие обнаруживается явно, как только человек в процессе труда и познавательной деятельности делает еще один шаг и пытается использовать предметы Y и Z в соответствии со вторым свойством предметов W и X. Он обнаруживает, что второго свойства у них нет, и вынужден выразить это в виде отрицательного знания Y — /– (A) или Z — /– (A).
Заметим, что именно здесь впервые появляется необходимость в отрицании как особом виде знания. До этого человек вполне мог удовольствоваться лишь одним видом знания — утвердительным, а отрицательный результат той или иной операции практически-предметного сравнения вообще не фиксировать в виде знания (см. § 2).
Мы не можем заниматься исследованием механизма и условий возникновения отрицательного знания. Для этого нужна специальная работа. Нам важно только подчеркнуть, что впервые оно возникает, по-видимому, именно здесь, в ситуации описанного выше противоречия, и в силу этого является первоначально не отнесением «отрицательного свойства» или «отрицательной абстракции» к предмету (таких свойств и абстракций на этом этапе познания быть не может), а отрицанием проделанного раньше отнесения[167]. С этой точки зрения отрицательные знания должны быть в какой-то мере рефлективными и должны стоять на высшей ступени по сравнению с утвердительными. Однако, повторяем, детальное исследование этого вопроса и обоснование высказанных положений требует специальной работы.
Итак, мы выяснили, что несоответствие между полем фактически выделенного содержания и «инертным» полем формы и полями предметов и классов приводит к противоречию между компонентами системы знания: восстановление соответствия в системе «поле абстрактного содержания — поле формы» должно нарушить сложившиеся соответствия в двух других системах-компонентах и привести их к перестройке.
Внешне это противоречие проявляется в виде антиномии, то есть в появлении в системе знания двух в равной мере правильных и оправданных, но в то же время внешне (формально) исключающих друг друга знаний: Y — (A) и Y — /– (A). Знание Y — (A) правильно и оправданно, если под (A) мы подразумеваем первое свойство предметов W, X, Y, Z…; но также правильно и оправданно знание Y — /– (A), если под (A) мы подразумеваем второе свойство, открытое в предметах W и X. Фактически содержание, фиксируемое в знаке (A) в этих двух случаях, таким образом, различно, и поэтому на деле эти знания нисколько не исключают друг друга, между ними нет противоречия, однако различие этих содержаний пока никак не выражено в форме. А так как именно характер формы всегда определяет производимое отнесение, или «выбор» объектов, то и в данном случае общность формы заставляет думать, что содержание, подразумеваемое в обоих знаниях, одинаково, заставляет производить отнесение к одному и тому же предмету, и вследствие этого знания Y — (A) и Y — /– (A) выступают как исключающие друг друга, как противоречивые. Возникает антиномия.
Нетрудно показать, что к тому же самому результату, то есть к такой же антиномии мы пришли бы и в случае, если бы — после обозначения знаком (A) вновь открытого свойства — применили сложившуюся операцию к какому-либо новому предмету U:
Рис. 5
Обнаружив у этого предмета второе свойство (выделяемое в практическом отношении к предмету-индикатору K), мы должны были бы включить его в класс предметов А и в силу этого приписать ему также и первое свойство, обозначенное этим знаком. Итогом всего этого должно было быть знание U — (A). Но как только на следующем шаге трудовой и познавательной деятельности мы сделали бы попытку практически выделить это свойство, так тотчас же обнаружилось бы, что в действительности в предмете U его нет, и мы должны были бы зафиксировать этот результат в отрицательном знании U — /– (A).
Таким образом, и здесь, на этом пути результатом трудовой и познавательной деятельности в какой-то момент становится антиномия U — (A) и U — /– (A).
Приступая к реконструкции процесса выработки новой операции сравнения и осознания ее результата — свойства, выделяемого во вновь возникшем практическом отношении X ↔ K, мы сказали, что механизмы этого процесса могут быть различными. Мы рассмотрели один из возможных механизмов и убедились в том, что в определенный момент он неизбежно — каким бы путем мы ни шли в дальнейшей познавательной деятельности — приводит к антиномии. Другие возможные механизмы выработки новой операции практически-предметного сравнения еще очень мало изучены[168], однако на основании общих соображений можно утверждать о них то же самое, что мы сказали относительно первого механизма. Если в системе знания в силу каких угодно обстоятельств складывается такое положение, что один «элемент» поля формы соответствует двум различным «элементам» поля абстрактного содержания, то это в какой-то момент познания неизбежно приводит к антиномии. А какой бы механизм выработки новой операции сравнения мы ни разбирали, он обязательно включает в себя «выражение» вновь установленного практического отношения в другом, уже известном отношении и, соответственно, «схватывание» свойства, выделенного во вновь установленном отношении, в форме другого свойства, выделяемого в уже известном отношении. Следовательно, какой бы механизм выработки новой операции сравнения мы ни разбирали, он обязательно приведет к тому, что двум различным «элементам» поля абстрактного содержания будет соответствовать один «элемент» поля формы. А это, в свою очередь, с неизбежностью вызовет антиномию.
Но антиномий в системе знаний быть не может, так как в противном случае исчезает однозначность связи между действительностью и деятельностью. Если X — (A), то мы должны действовать с этим X и использовать его одним способом. Если же X — /– (A), то действовать с ним таким способом и использовать его так нельзя и пытаться сделать это практически совершенно бесполезно и неэкономно. Следовательно, необходимо устранить антиномию из системы знания, а для этого восстановить соответствие между полем формы и полем абстрактного содержания. Но это, в свою очередь, можно сделать только одним способом: ввести в поле формы по крайней мере еще один — новый — атрибутивный знак с тем, чтобы число различающихся между собой знаков (или «элементов» поля формы) соответствовало числу абстрактных содержаний (или «элементов» поля абстрактного содержания).
Этот процесс — появление в поле формы нового знака и соответствующая перестройка связей между полем формы и полем абстрактного содержания — образует вторую часть «цикла развития» системы знания. Его механизмы, так же как и механизмы первого процесса, приводящего к антиномии, могут быть различными. Они приводят систему знания к различным равновесным состояниям и, соответственно, образуют различные циклы ее развития. Наша задача состоит в том, чтобы рассмотреть возможные механизмы этого процесса и на основе этого наметить возможные направления и тенденции в развитии системы атрибутивно-номинативного знания. При этом мы можем оставить в стороне вопрос о том, как возникает «материал» новых знаков; ответить на него — дело языкознания и в какой-то мере психологии. Логику должно интересовать только то, как в связи с этим происходит преобразование существующей системы связей между полями содержания и полем формы и какие связи складываются в ходе этого преобразования.
Чтобы осуществить эту абстракцию, предположим, что «по материалу» второй знак — обозначим его (A′) — уже возник. Тогда остается только одна задача — проследить, в какие связи он может вступать с полями содержания.
Может так случиться, что один из двух знаков — прежний (A) или вновь возникший (A′) — становится обозначением единства двух, открытых в предмете X (и в других предметах, предположим U, W…) свойств и, соответственно этому, очерчивает класс предметов, обладающих этими двумя свойствами[169]. Второй знак обозначает только одно, открытое первым, свойство и, соответственно, очерчивает класс предметов, обладающих одним этим свойством, то есть предметов Y, Z…, которые уже входили раньше в класс A и у которых не обнаружено второго, нового свойства.
Может случиться иначе. Один из двух знаков — (A) или (A′) — становится обозначением единства двух открытых в предметах U, W, X… свойств и, соответственно этому, очерчивает класс предметов, обладающих этими двумя свойствами. А второй знак, обозначая только одно, открытое первым свойство, очерчивает весь класс предметов, независимо от того, обнаружены в них другие свойства или нет, то есть весь класс предметов W, X, Y, Z…
Может случиться, что в ходе разрешения антиномии и восстановления соответствия между полем формы и полями абстрактного содержания будет создан не один новый знак, а несколько — два, три или большее их число. Тогда прежний, уже существующий знак (A) может сохранить свое исконное содержание (по всем трем полям); один из вновь созданных знаков, к примеру (A′), будет обозначать одно лишь второе свойство и, в соответствии с этим, будет очерчивать класс предметов, обладающих одним этим свойством, а второй из вновь созданных знаков, обозначим его символом (A′′), послужит для обозначения единства двух свойств — A и A′ — и, соответственно, будет очерчивать класс предметов, обладающих обоими этими свойствами[170].
Наконец, может случиться и так, что оба знака — прежний и вновь созданный — будут обозначать только отдельные свойства: один — первое свойство, открытое в предметах U, W, X, Y, Z… в отношении к предмету-индикатору I, другой — второе свойство, открытое в предметах U, W, X… в отношении к предмету-индикатору К, и не будет ни одного специального знака для обозначения единства этих двух свойств и выделения класса предметов, обладающих этими двумя свойствами одновременно. (Такое обозначение и выделение в этом случае будет достигаться за счет одновременного употребления в одном знании обоих знаков (A) и (A′) и задания особой их связи. Но об этом мы будем говорить дальше.)
Ясно, что в реальной истории развития языкового мышления эти и другие варианты способов образования знаний могут всячески переплетаться и давать многоразличные комбинации движения знаков и многоразличные циклы развития системы знания. Как именно пойдет этот процесс — это зависит от конкретных исторических условий и таких деталей, затрагивать которые мы здесь не можем. Для нас важно рассмотреть лишь полярные случаи таких движений и наметить основные направления и тенденции развития системы атрибутивно-номинативного знания.
Прежде всего необходимо указать, что каждый из описанных выше циклов развития приводит систему знания в такое состояние, в котором она по-прежнему остается сложной трехкомпонентной системой с теми же составляющими. Поэтому дальнейшее развитие процессов труда и связанного с ними познания предметов неминуемо приводит к тем же самым несоответствиям между «полями» системы знания и к тем же самым противоречиям между системами-компонентами, которые мы уже разбирали. Эти противоречия вновь проявляются в виде антиномий, которые снимаются введением новых атрибутивных знаков. Таким образом описанные выше циклы развития системы знания повторяются вновь и вновь; каждый раз они восстанавливают соответствие системы знаний имеющемуся набору операций, и каждый раз дальнейшее развитие деятельности мышления нарушает это соответствие. В целом, с точки зрения формы знания, весь этот процесс выступает как дифференциация, или расщепление знаков языка[171].
Затем нужно указать на то, что при первых трех циклах развития системы знания происходит изменение типа «элементов» поля абстрактного содержания так, что некоторые из знаний, полученных в результате этих циклов, перестают быть номинативными в том смысле, как это было определено выше. Если в исходном состоянии каждый знак формы соответствовал свойству, выделяемому посредством одной операции сравнения, и только эти свойства составляли «элементы» поля абстрактного содержания, то после указанных выше циклов в полях формы систем знания появляются знаки, соответствующие сразу двум свойствам, то есть содержанию, выделяемому посредством двух операций практически-предметного сравнения, и эти «сдвоенные» свойства становятся такими же «элементами», такими же «простыми единичками» для абстрактного содержания, как и «одинарные» свойства. При этом в поле формы возникает неоднородность: одни знаки по-прежнему связаны только с одной операцией и, соответственно, с «одинарным» свойством, другие же — с двумя операциями и, соответственно, со «сдвоенными» свойствами. Одновременно исчезает однозначность связи между знаком и вызываемой им практической деятельностью: раз в каком-то предмете есть два практически важных свойства, то и действовать с ним можно двояким способом, причем в самом языковом выражении не указано, каким из двух.
Повторение тех же самых циклов в развитии системы атрибутивно-номинативного знания приводит к появлению «строенных», «счетверенных» и т. д. свойств, увеличивает неоднородность поля формы и создает все большее несоответствие между полем формы, с одной стороны, и наборами операций сравнения и практических свойств — с другой. В то же время по своей форме все отдельные знания системы остаются номинативными, то есть однознаковыми, и сохраняют строение вида X — (A).
Это обстоятельство заставляет уточнить введенные раньше понятия. В первоначальном определении атрибутивно-номинативного знания были связаны воедино и поставлены в зависимость друг от друга два признака:
1) номинативное знание является результатом одной операции практически-предметного сравнения;
2) его форма в силу этого состоит только из одного знака (см. § 1, § 2).
Это определение было совершенно верно в исходном пункте исследования и поскольку мы «двигались» от характеристик порождающего процесса мышления к характеристике формы знания. Если к предмету применена одна операция практически-предметного сравнения, то и форма знания, фиксирующая результат этой операции, содержит только один знак. Это положение остается верным. Однако обратное утверждение становится теперь уже неверным.
Как мы выяснили при разборе возможных циклов развития систем знания — могут существовать такие знания, в которых форма выражена одним знаком и которые тем не менее являются результатом двух или большего числа операций мышления. Поэтому возникает задача разделить эти два признака — число знаков в форме знания и число операций, порождающих это знание, — и определить номинативное знание либо через число знаков в форме, либо через число порождающих операций мышления. Мы решили выбрать первое и в соответствии с этим определим номинативное знание как знание, содержащее в форме один знак[172].
Чтобы учесть различие между номинативными знаниями, полученными посредством разного числа операций мышления, и, соответственно, чтобы учесть различие между однознаковыми формами, отражающими различное число свойств одного и того же предмета, мы введем понятие об «интенсивности» знания и, соответственно, об «интенсивности» формы.
Номинативное знание и, соответственно, его форма будут иметь «интенсивность степени два», или просто «интенсивность-2», если в форме этого знания фиксируется результат применения двух операций практически-предметного сравнения; «интенсивность-3», если в форме знания фиксируется результат применения трех операций, и т. д. и т. п. В соответствии с этим мы вводим понятие о полиноминативных знаниях. Полиноминативными знаниями мы будем называть номинативные знания интенсивности-2 и выше. Номинативные знания интенсивности-1 будем называть монономинативными.
После этого уточнения исходных понятий вернемся к характеристике результатов описанных выше циклов развития систем знания. Предположим, что может существовать система знания, являющаяся результатом процессов развития, осуществляющихся исключительно по первому циклу. Очевидно, что в достаточно дифференцированном и развитом состоянии она будет включать в себя знания только высокой степени интенсивности. Монономинативных знаний в ней не будет вовсе или почти не будет. Группы предметов, обозначаемые каждым знаком поля формы, будут сравнительно узкими, а обобщенность каждого знания, соответственно, — очень небольшой.
Исследования по мышлению так называемых «первобытных» народов[173] дают нам, по-видимому, примеры таких (или близких к таким) систем знания.
«Действительная бедность словаря, как у всех первобытных народов, состоит в отсутствии общих понятий…, — пишет К. Штейнен, характеризуя язык бразильского племени бакаири. — Каждый попугай получает свое особое название, а более общее понятие попугай совершенно отсутствует, как и понятие пальма. Но они прекрасно знают свойства каждого вида попугаев и пальм; они до такой степени опутаны этими отдельными многочисленными знаниями, что не заботятся уже об их общих признаках, которые не представляют для них никакого интереса» [Steinen, 1897, S. 81] (цит. по [Резников, 1946, с. 212–213]).
О том же самом, опираясь на многочисленные исследования других ученых, пишет Л. Леви-Брюль. «Чем ниже ступень развития общества…, “тем сильнее в нем господствуют образы-понятия”»[174]. «Об этом свидетельствует почти полное отсутствие в языке таких общественных групп родовых выражений, соответствующих в собственном смысле слова идеям; об этом свидетельствует также крайнее обилие в этом языке специфических выражений, т. е. обозначающих существа или предметы, точный и конкретный образ которых рисуется сознанию говорящего, когда он их называет. Эйр уже отметил это обстоятельство в отношении австралийцев. “У них нет родовых выражений, как дерево, рыба, птица и т. д.; у них есть видовые термины, приложимые к каждой особой породе деревьев, рыб, птиц и т. д.” Туземцы округа, прилегающего к озеру Тэйер (Джипслэнд), не имеют слов для обозначения дерева, рыбы, птицы вообще и т. д. Все существа и предметы различаются по именам собственным: лещ, окунь и т. д. Тасманийцы не имели слов для выражения отвлеченных понятий: для каждой породы кустарника, каждого дерева и т. д. они имели особое название, отнюдь не равнозначное слову “дерево”» [Леви-Брюль, 1930, с. 112] (цит. по [Резников, 1946, с. 212]).
Эти факты, зафиксированные также в языковом мышлении многих народностей, живущих на территории СССР, послужили одним из краеугольных камней «нового учения о языке»[175]. «Эти языки, отражая усиление конкретного мышления, до крайности осложняют структуру фраз и слов, проводя конкретизацию и в них…, — писал И. И. Мещанинов. — Обозначение каждого предмета конкретизируется по его разновидностям, вследствие чего появляется ряд названий одного и того же предмета по различному его состоянию и по различию использования в растущих потребностях хозяйства (отдельные наименования для домашних животных по выполняемой ими функции в хозяйстве, по возрасту их, цвету и т. д.)» [Мещанинов, 1934, с. 39–40] (цит. по [Резников, 1946, с. 212]).
Примеров и высказываний, подтверждающих данную выше общую характеристику и оценку «первобытного» мышления, можно было бы привести очень много. В то же время против такой оценки и такого описания нет сколько-нибудь серьезных возражений. Исключительный интерес для логики и психологии поэтому будут иметь исследования гипотетической системы знания, складывающейся указанным выше путем. Анализ ее основных закономерностей, движущих противоречий и основных недостатков (с точки зрения задач отражения и коммуникации), проведенный в сопоставлении с анализом существующей в настоящее время системы знания, безусловно, много даст нам как в плане объяснения эмпирической истории языкового мышления, так и в плане понимания функциональных возможностей и средств различных систем языкового знания. Однако все эти весьма важные и интересные вопросы не могут быть рассмотрены в рамках настоящей работы (это сделало бы ее бесконечной). Нам важно лишь наметить основные направления и тенденции возможного развития системы атрибутивно-номинативного знания. Повторим: в достаточно дифференцированном и развитом состоянии система атрибутивно-номинативного знания, складывающаяся в результате первого цикла развития, будет включать в себя знания только высокой степени интенсивности. Монономинативных знаний в ней почти не будет. Группы предметов, обозначаемые каждым знаком поля формы, будут сравнительно узкими, а обобщенность каждого знания, соответственно, очень небольшой.
Система знания, являющаяся результатом процессов развития, осуществляющихся по второму или третьему циклу, в достаточно дифференцированном и развернутом состоянии будет содержать знания двух типов: во-первых, знания высокой степени интенсивности, относящиеся к сравнительно узким группам предметов, и, соответственно, мало обобщенные (эти знания фактически ничем не отличаются от знаний первой системы); во-вторых, монономинативные знания, то есть знания интенсивности-1, относящиеся к сравнительно широким группам предметов и, соответственно, сильно обобщенные. Разница между второй и третьей системами знания (являющимися результатом второго и третьего цикла) будет заключаться лишь в том, что в третьей системе при том же числе осуществившихся циклов будет в два раза больше монономинативных знаний, чем во второй. Практически же, поскольку темп развития всякой реальной системы языкового знания определяется числом уже имеющихся монономинативных знаний и их отношением к наборам практических действий и операций мышления, это различие не сказывается на строении системы знания, а только на темпе ее развития: темп развития второй системы оказывается в два раза большим, чем третьей.
Важное отличие системы знания, полученной посредством второго или третьего цикла развития, от системы знания, полученной посредством первого цикла, заключается в том, что в ней существуют «пересечения» между группами предметов, очерчиваемыми различными знаками поля формы. Если раньше, приступая к анализу системы атрибутивно-номинативного знания, мы предполагали, что каждый предмет выделенной области содержания находится в одном, и только одном из классов и что в силу этого все образованные этими классами группы предметов лежат как бы «наряду» друг с другом, не пересекаясь, то теперь, рассматривая системы номинативных знаний, полученные посредством второго и третьего из указанных циклов развития, мы должны отказаться от этого предположения и специально отметить, что один и тот же предмет действительности может находиться в любом числе классов и что, следовательно, образуемые этими классами группы предметов будут пересекаться. До тех пор, пока мы не приступаем к анализу сложных многознаковых систем знания, это обстоятельство не играет особо важной роли и не сказывается на процессах использования отдельных знаний, поэтому мы можем не учитывать его специально; но в дальнейшем, при анализе знаний со сложными формами, оно будет играть существенную роль, и поэтому его нужно особо оговорить.
Система знания, складывающаяся в результате развития по четвертому циклу в любом своем состоянии, должна содержать только монономинативные знания. Это обстоятельство дает ей известные преимущества перед другими системами. Одно из них заключается в том, что элементы поля абстрактного содержания такой системы остаются действительно абстрактными (каждый из них является результатом одной, и только одной операции практически-предметного сравнения), а поле в целом сохраняет полную однородность. Благодаря этому — второе важное преимущество — в такой системе может быть сохранена строгая однозначность связи между отдельными знаками и выражаемой ими практической деятельностью. Указанные особенности делают монономинативную систему знания более удобной в процессах отражения и коммуникации, чем другие полиноминативные системы. Но одновременно обратной стороной этих преимуществ является один важный с точки зрения отражения и коммуникации недостаток: система, составленная только из монономинативных знаний, не может выразить многогранность, многосторонность предметов окружающего мира и в этом отношении сильно уступает полиноминативным знаниям. Поэтому она может успешно функционировать и развиваться, вытесняя другие системы из употребления, только в том случае, если ее «техническая», выразительная сторона будет дополнена таким средством, которое сохранит ее преимущества (абстрактность отдельных знаков, однородность поля свойств, однозначность связи между отдельными знаками и практической деятельностью) и в то же время избавит от недостатка однородности.
Удовлетворить этим противоположным требованиям — однородность отдельных знаков и многосторонность форм выражения знания — может только принципиально новое средство, выражающее многосторонность знания не на пути увеличения интенсивности отдельных знаков формы. Этим средством становится совместное употребление нескольких знаков в одном знании и объединение их в сложные комплексы.
В своих экспериментальных работах Н. Х. Швачкин показал, что дети в возрасте 11 месяцев — 1 года и 7 месяцев первоначально не образуют и, соответственно, не выделяют в речи взрослых сложных, в частности, двузнаковых форм и используют в своем языковом мышлении только номинативные знания[176]. Но затем, в ходе самих экспериментов Швачкина, дети начинают сопоставлять и связывать между собой последовательно проделанные операции сравнения какого-либо предмета с другими предметами-эталонами и выражать это в объединении соответствующих знаков.
«Так, например, — пишет Швачкин, — когда Вите Н., называвшему синий горшок “гок” и желтую бочку “бок”, показали желтый горшок и спросили его, что это такое, он сначала ответил: “Бок”, но, сравнив конфликтную игрушку с синим горшком, произнес: “Гок”, после чего громко сказал: “Гок-бок”. Так это название и осталось за этим предметом. Впоследствии подобными именами он называл многие конфликтные предметы. К такому “словообразованию” пришли в разное время еще 17 детей» [Швачкин, 1954б, с. 95].
Наглядно-схематически такого рода знания (то есть полученные в результате двух операций практически-предметного сравнения, примененных к какому-либо предмету X, и последующего объединения в комплекс знаков, фиксирующих открытые свойства) могут быть изображены в формуле X — (A)(B).
Появление таких знаний — переворот как в историческом развитии языкового мышления, так и в развитии его у детей. В ходе него происходят дальнейшие сдвиги в характере процессов отражения и коммуникации, в связи между практической и познавательной деятельностью, в психических способностях и т. п., сдвиги, которые, несмотря на их исключительное значение, остаются до сих пор почти не исследованными. Одним из важнейших среди них является возникновение и закрепление особой способности разума — связывать в некоторое единство последовательные операции практически-предметного сравнения какого-либо предмета с различными эталонами и их результаты — различные атрибутивные знаки.
В языкознании и связанных с ним науках различают номинативную и синтагматическую речевые способности[177], и это различение в известной мере фиксирует и выделяет указанную выше способность к объединению операций сравнения и знаков языка в единые комплексы. Однако — фиксируют и выделяют недостаточно четко, не в «чистом виде», так как это же различение служит для выделения другой (собственно синтагматической, или синтагматической в узком смысле слова) способности, необходимой для организации сложных комплексов знаков взаимосвязи замещения (см. ниже §§ 20–27) и возникающей позднее, уже на основе способности создавать знаковые комплексы. Эти две способности (условно скажем, «комплицирования» и собственно «синтагматическая»), хотя и связаны друг с другом, тем не менее существенно различаются (как функционально, так и генетически) и должны рассматриваться отдельно друг от друга. Недостаточно четкое выделение способности комплицирования как особой и обособленной области, безусловно, было основной причиной того, что в психологии совершенно не исследовался ее генезис.
Вторым важным сдвигом, возникающим при появлении знаний вида X — (A)(B), является изменение связи между практическими задачами (потребностями) и практической деятельностью, с одной стороны, и познавательной деятельностью, с другой.
Действительно, каждое из монономинативных знаний является результатом одной операции практически-предметного сравнения. Каждая такая операция, как мы уже говорили, соответствует определенному практическому действию, из которого она выделяется в ходе своего исторического формирования. В силу этого каждое монономинативное знание жестко связано с определенным практическим действием, вызывает или как бы «включает» его. Таким образом в системе монономинативных знаний каждое практически-предметное сравнение связано с определенным знанием и определенным знаком формы, а каждое знание, каждый знак формы — с определенным практическим действием.
Появление в системе языкового мышления комплексных знаний вида X — (A)(B) нарушает эту связь между познавательными действиями и должно полностью ее перестроить. Нельзя практически действовать с каким-либо предметом X одновременно двумя способами. Применение одного исключает возможность применения другого. Но это значит, что если какой-либо предмет X, рассматриваемый с практической точки зрения, есть (A), то он не может и не должен быть одновременно (B), если же он (B), то не должен быть (A). И если, несмотря на это, знания вида X — (A)(B) все же возникают и становятся преобладающими в современном языковом мышлении, то это происходит и может произойти только потому, что меняется характер самой практической деятельности (существующие в наборе коллектива практические действия перестают исключать друг друга и объединяются в сложные комплексы), меняется и становится фактически автономной познавательная деятельность (это условие превращения ее в дальнейшем в собственно теоретическое познание), меняется характер выделяемого посредством ее содержания (особым элементом содержания знания, как мы покажем в дальнейшем, становятся связи) и, наконец, в результате всего этого меняется характер связи между знаниями и практической деятельностью (условие превращения знаний в дальнейшем в научные и теоретические).
Ни один из перечисленных аспектов указанного преобразования строения и роли атрибутивного знания никогда, насколько мы знаем, не был предметом специального исследования. Работы Н. Х. Швачкина, по-видимому, являются вообще первым указанием на существование знаний вида X — (A)(B) и первым опытом анализа их строения, условий появления и функционирования. С этой стороны они заслуживают исключительного внимания. Однако сам анализ ни в коем случае не может считаться удовлетворительным. Хотя при изложении своих исследований Швачкин много раз говорит о зависимости познания от практической деятельности[178], тем не менее в самих экспериментах он не смог вскрыть действительные связи между практической (игровой) деятельностью ребенка и характером содержания, выделяемого при этом в предметах. Непосредственным предметом его анализа стали «сигнальные», чувственно выделяемые свойства предметов — форма и цвет и, естественно, — сигнальная (чувственная) познавательная деятельность, связанная с практической (в данном случае игровой) деятельностью, как мы уже говорили, только опосредованно. Но вследствие этого, естественно, потерял значительную часть своей остроты и даже вообще выпал из поля зрения вопрос о том, как один и тот же предмет может быть одновременно и «бок»’ом, и «гок»’ом, то есть и бочкой, и горшком, ведь при таком подходе эти слова являются знаками не способов использования предметов и не их атрибутивных свойств, а знаками случайных чувственно воспринимаемых «сигнальных» свойств — цвета и формы, отнюдь не исключающих друг друга и закономерно объединяемых в одно целое. Если бы эксперименты Швачкина были поставлены достаточно «чисто», то проблема комплицирования разных «практически-функциональных» определений предмета безусловно встала бы и потребовала своего разрешения.
Исходная нерасчлененность аспектов и сторон рассматриваемого явления — процесса формирования знания X — (A)(B) — обусловила, на наш взгляд, совершенно неправильное общее направление исследования Швачкина и неудовлетворительность полученных им результатов.
«Мне кажется, — пишет он, — что ставить знак равенства между детьми, называвшими конфликтный предмет двойным именем и вовсе не называвшими его, не следовало бы. По-видимому, дети, называвшие конфликтный предмет двойным именем, начинали все больше считаться с предметным сходством противопоставленных игрушек. Цветовое различие этих игрушек становилось для них все менее значимым. Эти дети уже начинали понимать, что конфликтный предмет одним своим признаком похож на один противопоставленный ему предмет, а другим своим признаком — на другой предмет. Значит, в отличие от детей, не называвших конфликтных предметов, дети, называвшие их двойным именем, находили в них не только различие, но и сходство с другими предметами. Несомненно, это является шагом вперед в умственном развитии ребенка». И далее: «Обозначая конфликтный предмет двойным именем, ребенок, конечно, еще не обобщал признаки различных предметов, он лишь объединял, синтезировал их путем простого сочетания друг с другом. Вот почему эти названия еще не могут быть выражениями первичных понятий. Скорее всего, здесь наблюдается словесное выражение возникшего у ребенка представления данного единичного предмета, а не выражение общих свойств ряда предметов в форме понятия» [Швачкин, 1954б, с. 95].
О том, что эти названия могут быть только обобщениями, мы уже говорили выше (см. § 2, § 4); да и сам Швачкин описанием проведенных экспериментов подтверждает это (желтый горшок сопоставляется с синим горшком и желтой бочкой). Отвергая за знаками «гок» и «бок» свойство обобщения, уходя таким образом от исследования деятельности сопоставления, он заранее обрекает свой анализ на неудачу.
Кроме того, как показывает приведенный отрывок, на пути такого анализа не удается выделить ни одного структурного свойства, которое могло бы стать основанием для плодотворного (теоретического или экспериментального) исследования этого вида знаний и лежащей за ними деятельности мышления. Поэтому совершенно закономерным оказывается то, что все объяснительные теоретические понятия, используемые Швачкиным, сводят обнаруженную логическую характеристику явления («объединение признаков предметов путем простого сочетания друг с другом») к более сложным и — по объективному плану исследования — вторичным психологическим характеристикам вроде: дети «считаются» с предметным сходством игрушек, «начинают понимать» сходство, «исходят» не только из различий, но и из сходств и т. п. Таким образом, анализ условий и механизмов формирования знаний вида X — (A)(B) ни в коем случае не может считаться проделанным и представляет собой задачу для дальнейших исследований.
Мы ограничимся этими замечаниями, фактически — одной постановкой вопроса, и, предполагая эти знания уже сложившимися, рассмотрим их содержание, способы употребления и функциональное строение.
Атрибутивное знание вида X — (A)(B) содержит в своей форме два знака и поэтому, с точки зрения данного выше определения номинативных знаний (см. § 2), не является номинативным. Однако по способу употребления и функциональному строению оно остается номинативным, несмотря на наличие двух знаков в форме. Так происходит потому, что в структуре этого знания оба знака остаются абсолютно равноправными, относятся к непосредственно данному предмету X рядоположенно и в силу этого выступают не как два обособленных друг от друга знака, а как один сложный знак, составленный из двух частичных. Схематически такое положение дел можно изобразить формулой X — (AB).
Нетрудно заметить, что при таком подходе и изображении комплексное знание оказывается типичным полиноминативным знанием. Однако благодаря сложному строению своей формы знания вида X — (AB), как мы увидим в дальнейшем, имеют такие особенности, которых не было у однознаковых полиноминативных знаний, и поэтому они должны быть выделены в особую группу. Мы будем называть их номинативно-комплексными знаниями, или просто номинативными комплексами. Продолжая этот принцип различения, мы будем говорить уже не об интенсивности полиноминативных знаний (и вырастающих на их основе более сложных знаниях), а об их экстенсивности. Номинативно-комплексное знание и, соответственно, его форма будут иметь: «экстенсивность степени два», или просто «экстенсивность-2», если в форме этого знания фиксируются результаты применения двух операций практически-предметного сравнения и она содержит не менее двух знаков, соответствующих выделенным содержаниям; «экстенсивность-3», если в форме знания фиксируются элементы содержания, выделенные посредством трех операций практически-предметного сравнения, и она содержит три знака, соответствующих данным содержаниям, и т. д. и т. п.
В связи с введением понятия о номинативных комплексах нам придется еще раз изменить определение номинативного знания. Если раньше мы условились называть номинативными только те знания, которые содержат в своей форме один знак, то теперь мы должны будем называть номинативными те знания, которые содержат одну связь значения, одно отнесение знаков к реальному, непосредственно данному предмету, независимо от того, сколько знаков при этом входит в форму и относится к предмету.
Совокупность номинативно-комплексных знаний различных степеней экстенсивности определенным образом организуется в системе атрибутивного знания. Способ этой организации определяется двумя моментами:
1) отсутствием настоящей связи между знаками, входящими в каждое отдельное знание (это обстоятельство исключает знаковую или символизирующую роль одних знаков по отношению к другим);
2) характером связи между познавательной (мыслительной) и практической деятельностями. Последняя может быть весьма разнообразной, и это разнообразие, как мы уже говорили (см. § 16), остается пока совершенно неисследованным.
Поэтому из всех возможных вариантов связи между познавательной и практической деятельностями мы возьмем один — простейший, характеризующийся тем, что комплексы содержаний вида AB, ABC, ABCD и т. д., выделяемые посредством нескольких операций практически-предметного сравнения, независимо от числа операций и, соответственно, независимо от комплексности содержания, обусловливают и вызывают каждый раз различные простые, элементарные практические действия, которые могут рассматриваться как равноправные, лежащие наряду друг с другом операции из набора практической деятельности. В таком случае комплексы содержаний AB, ABC, ABCD…, в свою очередь, выступают в качестве простых элементов поля абстрактного содержания, ничем не отличающихся от содержаний A, B, C…, а поле свойств атрибутивной системы знания в целом — как совершенно «плоское» и «линейное», то есть как поле, в котором все элементы содержания, независимо от степени своей комплексности, расположены в один ряд. Поле формы такой системы знания тоже будет плоским и линейным, в точности отражающим строение поля свойств, и каждому его элементу — простому или комплексному знаку вида (AB), (ABC), (ABCD)… — будет соответствовать свой класс объектов.
С точки зрения распределения реальных предметов эти классы будут пересекаться друг с другом самым хаотичным образом, но это обстоятельство не играет существенной роли при использовании знаний такой системы в практической деятельности и в этом плане мало сказывается на процессах коммуникации и отражения. Существенно это обстоятельство будет влиять только на вторичные связи системы знания: хаотическое распределение реальных предметов по различным классам системы знания будет сильно затруднять вторичную сигнальную ориентировку по чувственным образам (см. § 3, § 9, § 17). Однако это обстоятельство отнюдь не является специфичным для данной системы знания — оно присуще всякой, даже монономинативной системе.
Вообще из всего сказанного выше нетрудно заметить, что взятая нами система номинативно-комплексных знаний мало чем отличается от монономинативной системы: принципы ее организации и функционирования во всем существенном остаются теми же самыми. Существенно новое появляется тогда, когда меняется характер связи между познавательной и практической деятельностью или когда появляются связи между знаками внутри самих номинативных комплексов. Первое, то есть возможные изменения связи между познавательной и практической деятельностью, по-видимому, тесно связано со вторым и, в конце концов, с неизбежностью приводит к появлению связей между знаками. Поэтому в определенных границах, проводя исследование строения атрибутивного знания, можно отвлечься от изменений в характере связи между познавательной и практической деятельностями и продолжать анализ, постулировав появление связей между знаками. Но это, в соответствии с данными выше определениями номинативных знаний, выводит нас из их области. И мы должны перейти к анализу иных, значительно более сложных видов атрибутивного знания. Простейшими среди них и следующими непосредственно за номинативными будут синтагматические знания.