Сейчас в науке все больше выдвигается на передний план задача специального изучения мышления. Четыре группы практических и теоретических проблем играют особенно важную роль в этом движении.

Первая относится к методологии научного исследования. Все большее число ученых в настоящее время осознает связь своих специальных наук с теорией знания и мыслительной деятельности. В XIX веке об этом говорили лишь немногие, а сейчас эту мысль выдвигает и обосновывает уже довольно широкий круг ведущих ученых — физиков, химиков, биологов, геологов, лингвистов, математиков. «Наш мозг с трудом привыкает к новым формам мышления. Мы можем научиться пользоваться ими, только выработав новый адекватный язык. Эта задача стоит сейчас перед философами и физиками, и они обязаны разрешить ее совместными усилиями для облегчения эволюции человеческого рода» [Ланжевен, 1949, с. 113]. Эти слова принадлежат видному французскому физику П. Ланжевену. Не менее категорично формулируют подобные же требования А. Эйнштейн, С. И. Вавилов, П. Дирак, Н. Бор, А. Н. Несмеянов.

Изменение взглядов ученых на роль теории знания не является случайным: оно отражает объективные изменения в характере самих наук. Если первоначально предметом исследования были отдельные объекты и явления, рассматривавшиеся с разных, но не связанных между собой сторон, то теперь основным предметом изучения повсеместно становятся связи между этими сторонами и системы связей. С переходом к таким предметам изучения неизмеримо усложнилась «техника», или «технология» самой исследовательской работы. А знания о ней почти не выросли, не развились, они остались примерно на том же уровне, что и две тысячи лет назад. Но такое положение вещей приводит к тому, что всякий исследователь, прежде чем начать думать непосредственно над своим предметом, согласуясь с необходимыми правилами и нормами логики, предварительно вынужден потратить много времени и сил на продумывание и разработку методов, какими он будет изучать предмет. И нередко это является повторением того, что было уже один или много раз изобретено. Таким образом обнаруживается опасная диспропорция между развитием научной мысли, с одной стороны, и развитием науки о методах мышления, с другой.

Слабое развитие теории науки снижает общую культуру научно-теоретического мышления и, более того, в ряде случаев вообще не дает возможности решить проблему. Каждое крупное научное открытие есть вместе с тем шаг в развитии «техники» мышления, усовершенствование его способов. Но эта внутренняя сторона научного прогресса часто умирает вместе с исследователем, а человечеству пока достается лишь «внешний» продукт его работы. Так общий ход развития науки все настойчивее ставит задачу: выделить и выразить в обобщенных правилах сокровенную сторону мышления: его приемы и способы, его «технологию».

Вторая группа явлений, делающих крайне необходимой специальную разработку теории мышления, связана с организацией и хранением уже накопленных знаний. Темпы развития науки возрастают. Растет дифференциация и специализация наук. На конференциях, даже внутри одной секции, ученые нередко перестают понимать друг друга. Многие говорят, что легче самому решать все частные проблемы, чем читать все то, что пишется по поводу их в текущей литературе. Все чаще начинают появляться в разных местах одни и те же исследования. Человечество уже приблизилось к такому моменту, когда оно не сможет полностью «переваривать» и использовать накопленные знания. Чтобы этого не случилось, надо непрерывно вести работу по классификации знаний, отсеиванию ненужных, надо непрерывно обобщать и, образно говоря, «уплотнять» их. Для этого, в свою очередь, нужно знать строение всех существующих видов знания, законы их развития и обобщения.

Подобную же задачу — исследовать строение научных знаний и операций мышления — ставит процесс обучения. Уже давно мы говорим о перегрузке школьников, а объем знаний, который им необходимо усвоить, непрерывно растет и будет расти в связи с возрастающей механизацией и автоматизацией производства. Где же выход? Решение проблемы может заключаться только в изменении характера учебного процесса, в его предельной рационализации. Ребенок должен усвоить максимум обобщенного знания в минимальные сроки, а педагог должен организовать такое усвоение. Но для этого он должен прежде всего знать, что усваивает ребенок, что представляют собой знания и мыслительные операции, каково их строение. Только в этом случае он сможет эффективно и быстро учить детей. Это третья группа явлений, делающих неизбежным интенсивное развитие науки о мышлении.

Четвертый круг проблем ставится задачей автоматизации некоторых процессов умственного труда. Анализ показывает, что основные затруднения здесь возникают не столько из-за технических моментов, сколько из-за того, что мы не знаем природы, строения тех процессов, которые хотим автоматизировать. Например, тезис, что некоторые процессы мышления надо передать машине, получил сравнительно широкое признание среди математиков и инженеров. Но нужно еще выяснить, что такое мышление? Подавляющее большинство тех, кто пишет на подобные темы, смешивает мышление с физиологическими процессами в мозгу. Это очень облегчает рассуждения, но нисколько не продвигает технического моделирования мышления. Таким образом, и здесь мы приходим к необходимости специального изучения мышления, в частности мыслительных процессов.

Таковы факторы, определяющие необходимость широкого развития науки о мышлении, превращения ее в производственно значимую науку. Сегодня они уже громко говорят о себе, настолько громко, что не будет, по-видимому, преувеличением, если мы скажем, что уже в ближайшие десятилетия мышление станет одним из важнейших предметов научного исследования и технического моделирования.

Но до сих пор именно этот предмет — как особое и целостное образование — меньше всего изучался и разрабатывался. K мышлению подходили с разных сторон логика и языкознание, психология и методология, теория познания и антропология. Но ни одно из частичных представлений, созданных в этих науках, не может удовлетворить те запросы и требования, которые выдвигаются в настоящее время практикой. Необходимо совершенно новое расчленение объекта, выделение новых сторон и переосмысление уже известных. В этой связи с особой остротой встает вопрос об исходных понятиях и принципах, на основании которых может быть построена новая теория. Важно выделить главные из тех требований, которые будут определять их, а вместе с тем лицо всей теории и ее отношение к уже существующим концепциям логики, психологии и языкознания. Нужны, таким образом, принципиальные методологические исследования, разъясняющие исходные понятия теории мышления. Но это только одна сторона дела. Не менее важны конкретные исследования отдельных частей, разделов или даже аспектов языка и мышления.

Мы выбрали для первоначального анализа так называемые атрибутивные структуры. Это одна из простейших и исходных подсистем «языкового мышления». В атрибутивных структурах фиксировались первые знания о свойствах объектов. И до сих пор они или подобные им образования превалируют во многих областях и сферах практической деятельности. Но значение атрибутивных структур этим не исчерпывается. Они не только были простейшей и исходной системой языка и мышления, но и явились вместе с тем той всеобщей формой, в которой долгое время выражались знания всех других категориальных типов. Во многих областях это явление сохраняется до сих пор. Именно атрибутивные структуры языкового мышления являются тем материалом, на основании которого Аристотель построил свою теорию выводного знания и положил начало «аналитике», или «формальной логике». Именно в связи с этим частным видом языково-мысленных структур были построены первые исчисления математической логики и до сих пор ведутся философские дискуссии о структуре знания вообще, о природе знака и его значении. K этому можно добавить, что, по сути дела, все теории определения ориентированы исключительно на атрибутивные структуры. Все это делает актуальным и значимым их анализ: мы можем рассчитывать [здесь] на важные результаты как в плане получения новых данных о строении элементов языкового мышления, так и в плане критики идеалистических и позитивистских спекуляций на этих проблемах. Поскольку атрибутивные структуры являются простейшими, мы можем рассчитывать на сравнительную легкость их анализа и вместе с тем на то, что вопросы, остро дискутируемые в современной логической и лингвистической литературе, получат здесь наиболее точное и наглядное выражение.

До сих пор понятия «смысла», «содержания», «значения» и «знака» остаются камнем преткновения для логики и лингвистики. В работе делается попытка по-новому определить и охарактеризовать все эти понятия.

Методологическую основу для нее составляет метод восхождения от абстрактного к конкретному, разработанный Гегелем и Марксом. Это особого рода дедукция, производимая на специальных структурно-функциональных моделях. В исходном пункте ее задает так называемая «клеточка» системы и генетические, конструктивные принципы ее развертывания. Эмпирический материал, зафиксированный в разных науках — логике, психологии, языкознании, — постоянно используется, но вместе с тем не служит критерием истинности дедуктивно развертываемых моделей. Полученные в ходе развертывания схемы интерпретируются на эмпирический материал, но последний служит лишь в качестве примеров и иллюстраций: лишь часть его моментов и сторон выводится и объясняется из моделей. Этот момент отражается и на структуре книги: эмпирические экскурсы лишь дополняют генетическую дедукцию, указывая ей конечную цель.

Сейчас как в логике, так и в лингвистике широко применяется трехаспектное членение знаков и знаковых структур: синтактика, семантика, прагматика. Один из важных результатов этого исследования, проведенного методом восхождения от абстрактного к конкретному, состоит в том, что удалось показать, что это членение является не столь уж обязательным и что на базе новых методов можно построить такие модели знаков и знаковых структур, в которых прагматические, семантические и синтаксические аспекты выступают как нечто единое. При этом не происходит объединения моделей, а наоборот, они оказываются значительно более богатыми, чем модели, построенные на базе традиционного трехаспектного членения. Наверное, можно утверждать, что само это членение выражало отнюдь не объективную природу знака, а лишь неадекватность тех методов, которыми в 50-е годы располагали позитивисты и рационалисты прагматического толка. Точно так же метод восхождения дает возможность не останавливаться на тезисе о значениях как «чистых употреблениях», сформулированном представителями английских школ анализа языка[146], а дает возможность пойти дальше и показать действительное место и роль «употребления» в мыслительной и речевой деятельности.

В основе работы лежат представления о социальной, общественной деятельности, одним из моментов которой являются знаковые структуры. Уже на базе развернутых представлений о деятельности вводятся семиотические представления знака и его компонентов. Такой подход особенно важен потому, что он дает возможность развивать теоретические понятия не только логики, но и языкознания. Построение абстрактной теории атрибутивных структур тотчас же дало свои результаты в исследовании конкретных структур русского языка и истории их развития[147] и может быть эффективно использовано при исследовании других языков. Уже сейчас очевидно, что полученные здесь знания могут быть использованы в исследованиях по психологии и педагогике, а также в самых разнообразных исследованиях по методологии науки. Недавно появившиеся первые английские работы по содержательно-генетической логике[148] убеждают нас в продуктивности такого рода исследований не только в области простейших форм речи и мышления, но также и в сферах наиболее высокого современного научного мышления, в частности в сфере математики.

Двигаясь новыми путями, нельзя избежать ошибок. Поэтому наверняка их окажется достаточно и в этой работе. Но главным для нас является лишь один вопрос: насколько оправдан и продуктивен развернутый в этой работе метод исследования. Если в целом он подходит, то отдельные погрешности и ошибки будет не так уж трудно устранить.