[120]
1. По мнению А. А. Зиновьева, выражение «логика науки», или «логика научного познания», широко распространилось в логико-философской литературе в атмосфере признания математической логики и кибернетики. Наверное, такое утверждение имеет за собой известные основания. Но не менее справедливым и правильным было бы прямо противоположное утверждение: математическая логика и кибернетика получили широкое признание, потому что стали использовать свой аппарат для решения проблем логики науки, то есть для исследования практически важных проблем мышления и обучения мышлению.
2. Для Зиновьева «логика науки», или «логика научного познания», — это «только применение методов и аппарата математической логики в исследовании научных знаний» [Зиновьев, 1967, с. 16]. Отношение к этому тезису должно быть двояким, соответственно тем двум разным моментам, которые он содержит и выражает. Это, во-первых, твердая установка, провозглашаемая А. А. Зиновьевым на всех симпозиумах и конференциях, что должны существовать отдельно от теоретических знаний из логики, должны выделяться и специально осознаваться средства логического анализа. В этом пункте позиция А. А. Зиновьева противостоит позиции почти всех других логиков и философов, начиная от В. А. Штоффа и других ленинградцев, П. В. Копнина и его киевских сотрудников и кончая В. И. Черкесовым и М. Н. Алексеевым. В этом пункте мы должны солидаризироваться с ним при всех наших различиях в понимании характера этих средств. Но этот же тезис содержит утверждение, что такими средствами могут быть только средства существующей символической логики и даже более того — только логические исчисления. В этом пункте с ним уже никак нельзя согласиться. В настоящее время мы имеем массу фактов, показывающих, что средств символической логики недостаточно для решения уже сформулированных или вставших логико-методологических проблем.
Почти во всех своих выступлениях А. А. Зиновьев подчеркивал, что логика приступает к своей работе лишь после того, как в рамках специальных наук поставлены и сформулированы специальные логические проблемы, а в современных науках и направлениях исследования таких проблем не поставлено. Здесь, на мой взгляд, сразу две ошибки: одна — теоретическая, а другая — фактическая. Логические проблемы ставятся не в рамках специальных наук, а в рамках самой логики. Специалисты-предметники могут вырабатывать лишь общие практические запросы к логике, которые сами логики потом должны переводить в свои специфические проблемы. Этот тезис вытекает, в частности, и из принятого самим А. А. Зиновьевым тезиса, различающего средства логического анализа и сами логические знания. Проблемы, стимулирующие выработку логических знаний, должны ставиться самими логиками и, что особенно важно, в специальных процедурах эмпирического исследования. Отдавая логические проблемы в сферу компетенции предметников, Зиновьев освобождает себя от необходимости анализировать природу этих проблем и средства их решения, в конечном счете — адекватность того и другого. Это значит, что Зиновьев в различении средств анализа и логических знаний не доходит до конца. Он подчеркивает обособленность и специфичность логических средств как систем символической логики и совсем не занимается анализом характера и строения логических знаний. В этом плане мы пошли значительно дальше.
Именно это дало нам возможность проанализировать характер проблем и характер средств символической логики и зафиксировать не только то, что вторые сегодня не соответствуют первым, но и принципиальное несоответствие всех средств, которые могут быть развиты в рамках традиционной символической логики, тем проблемам, которые уже сейчас поставлены в эмпирически складывающейся «логике науки».
Здесь по сути дела формулируется очень важный принцип, что логика науки не сводится и не может сводиться к одному лишь «применению методов и аппарата математической логики в исследовании научных знаний». Как мы сами, так и другие исследователи, в частности К. Поппер, Д. Полиа, И. Лакатос, построили такие модели логических проблем и логических фактов, которые никак не могут быть решены средствами существующей символической логики. Соответствующая дискуссия проходила 8 лет назад[121], и все основные тезисы и контртезисы были тогда уже сформулированы; одновременно было дано теоретическое объяснение ситуаций и обоснование тезиса, что средства символической логики не адекватны этим проблемам.
3. Следующий пункт, очень важный для понимания различий в подходах к логике, ее задачам, средствам и методам, касается определения продукта и объекта логики. Зиновьев пишет: «Применение математической логики в исследовании научных знаний есть применение ее в исследовании и усовершенствовании языков науки» [Зиновьев, 1967, с. 17]. Здесь обращает на себя внимание замена объекта анализа, осуществленная в пределах одного предложения. «Применение в исследовании научных знаний» превращается в «применение в исследовании и усовершенствовании языков науки». Р. Карнап и другие позитивисты поступают значительно честнее. Они задают логику как изучение языка и при этом ничего не говорят о знаниях. Зиновьев считает основной задачей логики исследование знаний, но при этом не определяет сами знания, не говорит, что это такое, не задает их в качестве особого идеального объекта, а между прочим и тихонько, под сурдинку заменяет знания языком и выражениями языка и дальше все время говорит об одном как о другом, о знаниях — как о языке, а о языке — как о знаниях. Может быть, это оправданно или даже необходимо. Может быть, только так и нужно делать, но это должно быть объяснено и сказано. Во всяком случае, нам представляется, что это один из важнейших пунктов, требующих специального и детального обсуждения. По сути дела, это вопрос о характере и природе того идеального объекта, с которым имеет и должна иметь дело логика. В своем теоретическом анализе, критикуя исходные понятия формальной логики[122], мы подчеркиваем, что замена знаний как объекта изучения языком происходит не случайно, а обусловлена возможностями средств традиционной формальной логики и всей истории ее развития.
Но в этом же предложении есть еще одна не менее важная и принципиальная подмена. «Исследование научных знаний» превращается в «исследование и усовершенствование языков науки». Когда мы говорим об исследовании научных знаний, не затрагивая их усовершенствования, то это не создает никакой опасности потери логического предмета, перехода в область, чуждую логике. Когда мы говорим об исследовании знаний, то это собственно научная задача, и решение ее предполагает, что знания, которые будут исследоваться, уже выработаны и существуют в специальных науках. Когда мы говорим об усовершенствовании языков, то это уже не научная, а инженерная задача, и решение ее предполагает уже иные средства и процедуры анализа, нежели средства и процедуры собственно научного исследования.
Кстати, именно на таком объединении задач — исследования и усовершенствования — Зиновьев в дальнейшем строит свое различение различных задач логики — внутренних и внешних, прикладных.
Зиновьев полагает, что аспекты, в которых можно исследовать и усовершенствовать языки науки, общеизвестны. Нам представляется, что это отнюдь не так и что именно этот вопрос подлежит детальному обсуждению.
4. Два ограничения — «снизу» и «сверху» — накладывает Зиновьев на эту работу.
«Научные языки возникают на основе обычного языка и не могут существовать без последнего, а подавляющее большинство выражений обычного языка вырабатывается, усваивается и употребляется в процессах, не поддающихся достаточно полному и адекватному описанию в рамках логики». Кроме того — и это Зиновьев считает даже более глубоким и важным соображением, — «в рамках самого научного исследования приходится многие термины и суждения образовывать теми же путями, какими образуются выражения обычного языка, можно сказать — дологическими средствами, получать знания, которые в рамках логики в лучшем случае могут быть лишь названы или описаны в крайне схематичной форме» [Зиновьев, 1967, с. 17].
На первый взгляд, это очень здравое суждение. Но чем больше мы в него вдумываемся, тем больше обнаруживаем смешения понятий и неточностей.
Сначала создается впечатление, что речь идет о терминах и суждениях науки вообще. По-прежнему удивляет отождествление терминов и суждений со знаниями, но это мы оставляем в стороне, как уже отмеченное выше. Если взять эти термины и суждения, то кажется странным замечание о том, что они образуются с помощью дологических средств. Ведь логические средства — это средства образования логических знаний о знаниях всех других наук. Для логики безразлично, какими путями и на основе каких средств были образованы эти знания. Пользуясь своими логическими средствами, она должна проанализировать и изобразить эти средства и методы, какими бы они ни были; логические они или дологические, это, повторяю, совершенно несущественно и никак не должно сказываться на логическом анализе.
Правда, можно подумать, что Зиновьев в этом высказывании имеет в виду нечто другое. Известно, что логические знания влияют на процессы выработки любых других научных знаний, поскольку они задают норму и образец строения этих знаний. Например, Н. С. Курнаков, внимательно читавший философские работы, использовал логические знания о функциональных понятиях, выработанные Э. Кассирером и другими, при создании своих понятий о так называемых металлических соединениях. Точно так же А. Лавуазье, строя свою химическую теорию, ориентировался на существующие в то время логические знания, в частности на логические представления Э. Кондильяка, и в соответствии с ними строил все специальные понятия. В этом плане, наверное, можно говорить о специальных научных знаниях, выработанных почти без участия этих средств, с одной стороны, и выработанных при использовании весьма развитых логических средств, с другой, то есть в этом смысле о дологических и логических знаниях. Но тогда отношение логических средств и логического анализа к тем и другим будет прямо противоположным тому, которое фиксирует Зиновьев. Наверное, дологические знания будут более простыми и более доступными анализу, чем логические, если только не предполагать, что специальные научные знания точно и непосредственно реализуют логическую норму.
Констатировав существование «дологических знаний», Зиновьев делает вывод, содержащий как правильные, так и неправильные утверждения, но в обоих случаях не связанные с предшествующим. Он пишет, что «в результате при осуществлении логического анализа науки приходится многое принимать как не подлежащее дальнейшему анализу» [Зиновьев, 1967, с. 17]. Это неверный вывод, ничем не обоснованный и ни из чего не вытекающий.
Но сразу вслед за этим Зиновьев утверждает другое, хотя и рассматривает его как пример предшествующего: «Приходится допускать, что люди умеют в предложениях выделять термины и логические знаки, различать субъекты и предикаты, фиксировать некоторые первичные отношения и т. п.» [Зиновьев, 1967, с. 17].
Это совершенно правильно. По сути дела, Зиновьев здесь показывает противоположное тому, что он утверждал выше, то есть что логические знания здесь участвуют в человеческой работе. Но нам важно даже не столько это, сколько само признание, что логику в его анализе приходится допускать, что люди, строя какую-либо мысль, многое дополнительно понимают и знают и что это понимание и знание участвует в процессах мышления и рассуждения. Таким образом, Зиновьев подтверждает то, что мы в своих работах фиксировали как основное противоречие метода современной формальной логики и лингвистики.
Из предыдущего опять делается неправильный и необоснованный вывод о том, «что все рекомендации, которые может давать логико-математическая теория научных знаний конкретным наукам, имеют условный характер» [Зиновьев, 1967, с. 17]. Любые рекомендации, так же как и любые знания, имеют условный характер, но это вытекает не из тех оснований и условий, которые были выше названы Зиновьевым, а из абстрактности и односторонности любых знаний. Если же фиксировать специфическую особенность логических знаний, заключающуюся в том, что они не учитывают процессов понимания знаковых текстов и придание им определенного смысла, то из этого надо было делать значительно более радикальные и дальше идущие выводы.