[116]
Чтобы понять, чем был логический позитивизм, в чем его исторический смысл и достижение, надо прежде всего представить себе ту ситуацию, которая существовала в европейской философии, методологии и логике к моменту появления и оформления логического позитивизма.
Есть целый ряд течений, концепций и подходов, которые необходимо учитывать, характеризуя европейскую ситуацию:
1) психологизм как особый способ мышления и философствования;
2) неокантианские направления: философия, методология, логика;
3) неогегельянское направление в Англии и Германии;
4) сенсуалистически-эмпирицистская методология и теория познания;
5) феноменология;
6) английский номинализм, эмпиризм и индуктивизм;
7) французская методология и интуитивизм;
8) «…» и критический реализм;
9) американский прагматизм и инструментализм;
10) математическая, или символическая, логика;
11) работы по обоснованию математики;
12) установки на создание «общей теории познания» (…);
13) методология и теория науки;
14) учение о категориях (…);
15) онтология и натурфилософия;
16) социология знания (К. Маркс, М. Вебер).
Это множество разных течений и направлений в философии и отсутствие фигур, вокруг которых все это объединялось бы, стало фактом с середины XIX столетия; этим ситуация принципиально отличалась от того, что было, скажем, еще в 1795 году, когда Шеллинг считал, что Фихте поднимает философию на новую высоту[117].
Другой важный фактор — разрыв между философией и наукой. Философия породила и сформировала науку, задала ей объекты и принципы — долгая и трудная история с V до конца ХVIII века, — но к середине XIX столетия наука встала на ноги, оторвалась от философии, обособилась, приобрела собственные, имманентные механизмы развития и пошла, пошла — худо ли, хорошо — вперед, а философия уже не имела средств и методов охватить это движение, осознать его и управлять им. Наука стала для философии таинственным объектом, поскольку изменились формы и способы их связи друг с другом.
Эта изменившаяся ситуация действительно впервые сделала науку объектом для философии, а не продуктом и творением философии, как это было раньше, но в самой философии не было средств и методов, чтобы познавать науку. Вместе с этим разорвались внутренние содержательные связи, обогащавшие философию в прошлом и обеспечивающие ее связь с содержанием научных знаний. Мир философского содержания сразу же относительно оскудел или, точнее, перестал обогащаться за счет науки, философия перестала охватывать эту линию развития человеческой мысли и знания, она продолжала развивать свои прежние схемы и свое прежнее содержание во многом независимо от того, что происходило в науке[118].
Эту линию мы можем проследить и сейчас во многих спекулятивных направлениях современной европейской философии — экзистенциализме, феноменологии и т. п.
Разрыв между философией и наукой преодолевался не философами, а учеными-методологами: XIХ век порождает их в огромном, небывалом до того количестве. Можно сказать, что это именно наука, а если быть еще более точным, в первую очередь математика начинает порождать внутри себя новую методологию и философию, но делает это либо не в связи с философской традицией, либо в прямом противопоставлении ей.
Эту тенденцию часто называют (относят к) позитивистской; но это слишком грубое упрощение. Позитивизм — это уже определенная идеология и философия такого рода работы, а здесь мы имеем дело с более глубокой тенденцией, идущей непосредственно от внутреннего развития и потребностей самого научного мышления, его стремления к целостности и полноте.
Одним из важнейших факторов, обусловивших это движение, было стремление получить основания и обоснование науки, снять парадоксы («избавиться от них навсегда», как говорил Д. Гильберт[119]). Используя средства математической (или символической) логики, метаматематики сумели разработать весьма изящные (хотя и предельно наивные) концепции самой математики.
Но это все была работа в рамках оснований математики: она не поднималась до уровня обобщающей картины мира, до уровня мировоззрения или философии. Поэтому параллельно всей этой работе стоял лозунг создания «общей теории познания», «общей эпистемологии», «общей теории науки» и т. п., и делались совершенно естественные в этих условиях попытки обобщить методы и схемы работы по обоснованию математики.
Сам логический позитивизм — и в этом состояла его историческая заслуга — стремился снять или преодолеть разрыв между философией и наукой. В той мере, в какой он претендовал на создание общей философии, он подвергал критике традиционную философию и стремился ее переделать или усовершенствовать.
Поскольку подавляющее большинство представителей логического позитивизма были по своему исходному образованию и роду деятельности учеными-естественниками, они решали все проблемы научным образом; отсюда их глубинный эмпиризм, ориентация на факты науки и стремление к формальной строгости и точности в естественно-научном смысле (то есть, по сути дела, к рассудочности).
Именно поэтому логический позитивизм был против идеализма, ибо он отождествлял его с метафизикой и спекулятивным мышлением, но одновременно, по тем же основаниям, он был против диалектики, против диалектического способа мышления, ибо для него он в первую очередь был ответственен за спекуляции.
Но логический позитивизм, распространяя свои методы собственно научного мышления и схемы работы по обоснованию [науки] в область философии, выходил за границы возможного и допустимого. Он не подозревал, что человеческое мышление весьма разнообразно и каждая сфера человеческой действительности требует своего особого мышления. Он не подозревал, что в области философии научное рассудочное мышление отнюдь не достоинство, а, наоборот, недостаток, что в области философии оно не даст ничего хорошего. Поэтому можно сказать, что это была агрессия натурализма и сайентизма в чуждые ему области, или, точнее, что это было проявление натурализма и сайентизма, ибо оно и создавалось за счет этого перехода за границы возможного и допустимого.
Но к тому же надо добавить, что и в своем натурализме и сайентизме логический позитивизм был крайне ограничен и уродлив. Дело в том, что натуралистическая точка зрения не имеет и не может иметь адекватных представлений о науке. Поэтому логический позитивизм не создал ничего нового, он только заимствовал у традиционной гносеологии, логики и философии ряд выработанных ими представлений, соединил их в некое подобие концепции, а затем весьма догматически — что соответствует духу науки — применял ее к эмпирическому материалу научных знаний и науки, почти совсем не реагируя на свои неудачи и затруднения или, во всяком случае, реагируя тупо и косно.
Историческое значение логического позитивизма не в том, что он что-то создал — повторяем, он не создал по сути дела ничего, — а в том, что он показал неадекватность и неэффективность выбранных им средств в решении тех проблем, которые стояли в то время и стоят сейчас перед методологией и философией науки. Именно в этом поучительный урок, данный нам логическим позитивизмом.
Нужно еще сказать, что сам метод и стиль научного мышления логические позитивисты понимали очень плохо. Реально они исходили, с одной стороны, из усвоенных ими схем работы по обоснованию математики, то есть из схем формализации математического или математизированного знания научной теории, а с другой стороны — из популярной, обыденной логики: наблюдение, индукция и т. п., а трактовали все это — и схемы своей работы, и логические представления — как нечто приложимое к любой и всякой науке и адекватное ей. Поэтому они не могли строить теорию или философию науки, ибо использовали свои никуда не годные теоретические представления в качестве метода своей работы. Логические позитивисты, следовательно, были еще никуда не годными методологами, а это значит — и мыслителями. В своей работе они шли не от парадоксов материала в разработке новых средств, а от уже заданных в другой области средств и к догматическому приложению их в новой области.
Научная эмпирическая установка логического позитивизма — и этот момент является крайне важным — проявлялась прежде всего в ориентации на «язык науки», то есть на конкретные утверждения и положения, фиксирующие научные знания.