Наконец-то я вспомнил, на кого похожа Анна Павловна. Женщина-следователь. Она похожа на нашу соседку тетю Люсю. Только тетя Люся не курила, зато делала такие же странные ударения в словах, когда читала мне детские книжки. Она говорила «Фреде́рик» вместо «Фредери́к», смешно, по-деревенски, произносила «Пить-ер Пен». Анна Павловна говорит «осу́жденный», «при́говор». Это она приводит примеры из судебной практики, убеждая меня быть честным с ней.

Честным.

Я улыбаюсь.

Она закуривает вторую сигарету и спрашивает, когда я познакомился с Алмасом Алтыновым. Это старший брат Хана по прозвищу Дед.

* * *

Я не могу вспомнить, какого числа и в какой день это было, помню только, что в тот день я решил на математике у доски сложное уравнение, первый раз в жизни. Папа заставил меня заниматься. Я сидел и занимался. Но у меня ничего не получалось. Я спрашивал у папы. Но он тоже ничего не мог понять. Папа нервничал. Возможно, он припомнил слова, которые часто бросала ему моя мама. О том, что он «самоустранился», «на все махнул рукой» и теперь «по его вине» и так далее… Папа стал узнавать, сколько стоят занятия с репетитором. Посмотрел в интернете, присвистнул. «Ну, ничего не поделаешь, надо». Я стал ходить к репетитору, за пятьсот рублей в час. Нашли старичка, который брал подешевле. Это была ошибка. Нельзя брать то, что дешевое. И весь этот час я сидел и страдал, стараясь отодвинуться подальше. Только об этом и думал, потому что от старичка невыносимо пахло. Даже не знаю, чем именно. Я ничего не понимал, запутался даже в том, что раньше знал.

Но решение явилось неожиданно. Так бывает в математике. Папа сказал, что Герда Николаевна может позаниматься со мной. Оказывается, она училась на физико-математическом факультете. Надо же! Я думал, там одни ботанши учатся. А Герда Николаевна, наоборот, должна была учиться где-нибудь на манекенщицу, такая она высокая да еще всегда на каблуках. От Герды Николаевны пахло духами, и меня эти духи тоже как-то сбивали. Но потом я перестал замечать, потому что объясняла она доходчиво. Я почти всегда со второго, в крайнем случае, с третьего раза понимал. Ну, иногда с четвертого. Математика нас сближала. Теперь мы пили чай втроем. Папа, Герда и я. Но я все равно сидел за столом, брал сахарницу или печенье, помешивал ложечкой, глотал – все как деревянный. Не знаю – почему. Когда Герда Николаевна объясняла или я решал, а она проверяла, все было легко, кроме самой математики. А как только кончалась математика, все становилось туго, через силу. Как будто математика оттягивала на себя неловкость, поглощала ее. Значит, людей сближает то, что оттягивает на себя неловкость? И откуда она вообще берется? Почему люди стесняются друг друга? Шопенгауэр объяснил бы, что они боятся чужого мнения. Но мне кажется, что тут есть что-то еще… Должно быть, старик чего-то недоглядел, не учел… Может быть, мне стать философом, когда мы, наконец, покончим с этой математикой?

Но все же занятия с Гердой Николаевной «дали свои результаты». Однажды меня вызвали к доске – и я решил уравнение. На самом деле мне просто повезло, мне попалось уравнение в точности такое, какое мы недавно проходили с Гердой. Я решил его так быстро, что наша математичка удивилась. «Тень сомнения» лежала на ее лице. Она не ждала такого результата от меня. Возможно, это как-то опровергало сложившуюся в ее голове «картину мира». Мне даже показалось, что она недовольна. Но ей пришлось поставить мне пятерку.

А вечером мы встретились с Лизой. В этот день шел дождь со снегом. А какое число и какой день недели был, я не помню.

Стояла оттепель, все сверкало. Вдоль бордюров бежали ручьи. Лужи синели. Сосульки бились о тротуар. Зимний накат сошел с дорог, и машины ударялись колесами в выбоины, стреляли брызгами по прохожим. «Пробуждалась природа» – как написал в своем сочинении Жустик еще в пятом классе (мы нашли у него дома старую тетрадку). «В огороде все повзрослело, на деревьях поют скворцы, самцы». Видно, что Жустик в детстве был хорошим, любил природу. Мы ржали.

А к вечеру небо затянуло, пошел дождь со снегом. Мы с Лизой решили зайти в кафе Green, погреться. Там зеленые абажуры, зеленый чай, на столах зеленые салфетки. Мы взяли черный кофе. Уютно было там сидеть, только через пару столиков от нас устроился какой-то верзила в красном свитере с кружкой пива и все время пялился в нашу сторону. Баллантрэ вызвал бы его на дуэль, Шопенгауэр силой воли исключил бы из числа своих представлений. А я просто нервничал, встречаясь глазами с его нахальным взглядом. Я стал смотреть, не отрываясь, на него в упор. Мол, чего надо? Он никак не реагировал. Взгляд его был тяжел и мрачен.

– Como estas? Сеньорита! – вдруг услышал я за своей спиной.

Лиза сидела напротив меня. Она помахала рукой в воздухе:

– Привет!

– Tengo bailar tango! – мимо нас к стойке прошел парень с зонтиком в руке, которым он поигрывал как тросточкой.

«Только этих тангеро из ее клуба мне не хватало», – подумал я. Одет он был не по сезону, черный костюм, белая рубашка; понятно, что приехал на машине, но зачем тогда зонтик. Тем более что дождь уже давно перешел в снег. Сказав пару слов официантке, он той же развязной походкой, ставя ноги носками врозь и постукивая зонтиком по полу, подошел к нам. Наклонился с улыбкой:

– Можно присесть?

И, не дожидаясь ответа, крючком зонта проворно придвинул пустой стул.

Официантка принесла ему высокую узкую рюмку на блюдце.

– Лиза, познакомь меня, – сказал этот длиннолицый, с синевой на скулах франт.

– Это Слава.

Я протянул руку навстречу его руке. Но он вместо того, чтобы пожать, повернул мою руку ладонью вверх и стал разглядывать.

– О! Мужчина, я вас боюсь! – вдруг кокетливо произнес он. – Лиза, учти – это опасный юноша.

Потом он залпом выпил свою рюмку. Лицо его вытянулось, сделавшись резким.

– Алмас, – произнес он без улыбки.

Так мы и познакомились. Только я тогда не знал, что это и есть Дед, брат Хана.

– Приятного вечера, – он нагнулся к Лизе, поцеловал ее в щеку и – я заметил – что-то ей шепнул. Упруго поднялся, пошел к выходу, играя зонтиком. По пути стукнул по плечу того хмыря в красном свитере через два столика от нас:

– Какой счет, братан?

Тот хлопал глазами, будто проснулся:

– А?.. Три – один.

Оказывается, он все это время пялился в немой экран плазмы за нашей спиной.

Но Алмас не слышал его, он уже распахнул дверь на улицу.

– Ты его знаешь? – спросил я у Лизы.

Что еще глупее я мог сказать?

Мне хотелось спросить: «Чего это он тебе шептал на ухо?» Но я не знал, как это сделать, и только смотрел в окно, за которым уже ничего не было видно, в стекле отражался наш столик, профиль Лизы и зеленый абажур вдалеке. Я взял свою чашку и пил из нее, глядя в окно, и запах кофе с лимоном напомнил мне аэропорт, в ту ночь, когда мы с папой улетали «навсегда» из нашего города. Я так думал – «навсегда». Маша хотела, чтобы мама поехала с ней нас провожать. Но мама не хотела. Наш вылет был ночью, поэтому ей не пришлось придумывать других причин. Рейс задержали, и мы с папой пошли в буфет на втором этаже аэровокзала, взяли кофе и вот так же смотрели в толстое оконное стекло, за которым была ночь и ничего не видно. Так – точки, огоньки на летном поле. И я подумал, что если вот сейчас, допустим, мы с папой потеряемся, как-нибудь разминемся, то я останусь совсем один. И он тоже.

– Будешь мой бутерброд? – спросил он.

– А ты?

– Бери, – сказал он.

– Давай пополам.

Мы съели этот бутерброд пополам. И я подумал, что у нас все еще наладится. Мы же вдвоем.

* * *

И сейчас, сидя напротив Анны Павловны в этой покрашенной зеленым до середины стены комнате, я почувствовал себя таким одиноким – как никогда раньше.

– В конце февраля примерно, числа не помню, – сказал я.

* * *

– Два баллона «Жигулевского», – сказал Баллон. Собственно, за это он и получил свое прозвище, а не за фамилию Балашов.

– Ты уже по два берешь? – спросил я.

Мы стояли в небольшом, тесном магазинчике. Противно пахло сушеной рыбой. Холодильник дребезжал. Из портативного телевизора через каждую фразу ржали.

– Второй – бате, – ответил Баллон, – скоро 23 февраля!

Я раньше никогда не был у него в гостях, а сегодня Баллон попросил меня зайти по делу.

– А маме? – спросил я. Скорее в шутку.

– Мама не пьет пива, боится располнеть.

– Какое у тебя дело-то? – Мы шли через двор, по глубокой, протоптанной в снегу дорожке.

– Дело важное. Только тебе под силу.

Баллон слишком простодушен для иронии. Он всегда говорит всерьез.

– Я говорил о тебе со своими предками. Они очень высокого о тебе мнения.

– Почему? – спросил я.

– Потому что ты всегда говоришь правду.

Все это начинало меня тревожить:

– Ну?

Тропинка в снегу была узкая, и мы шли друг за другом.

Баллон шел первым. Он остановился и повернулся ко мне.

– Ты должен убедить моих родителей бросить пить.

Такой большой, румяный, краснощекий. И такой дурак.

– Зачем? – спросил я.

– Ну жалко мне их. Пропадут они.

– Подожди. У вас ведь была такая дружная семья. Ты ждешь реинкарнации или метемпсихоза…

– Мои предки не верят в реинкарнации, они еще при коммунизме учились. А Грек говорил, что «воздастся вам по вере вашей». Значит, у моих не получится. Им сейчас жить надо в этой жизни, а не пить.

– Ты с ума сошел!

Я повернулся, но Баллон схватил меня за локоть.

– Кроме тебя, надеяться не на кого. Проси что хочешь.

– Да как же я смогу?

– Просто скажи правду, что пить вредно. Им. Они тебе поверят, я им говорил, что ты не врешь никогда.

– А то они без меня этого не знают!

– А ты их убеди!

– Ну а зачем ты пиво тогда взял?!

– Без пива батя говорить на отвлеченные темы не станет.

Мы вошли в подъезд с расписанными стенами и поднялись на второй этаж.

– Ты должен понимать, что это бессмысленно, – предупредил я.

– Ты просто попробуй. Подержи-ка, – сказал он и отдал мне бутылки, а сам полез в карман за ключом.

Получилось так, что я вошел с этими двумя огромными пузырями в руках. В коридоре было темно, со свету, со снега, и я налетел на что-то. Звякнул велосипедный звонок. Из комнаты доносилось тонкое металлическое постукивание, будто кто-то вяжет на спицах, но очень торопливо.

– Шайба! Овечкин забивает! – донесся мужской возглас.

– Овечкин играет за меня! – перечил ему женский.

– За тебя же Малкин играл.

Мы появились на пороге комнаты, когда батя Баллона как раз замахивал рюмку.

Он сидел в красной рубашке и подтяжках на покатых плечах.

Мама Баллона, блондинка, вернее, слегка рыжая, хотя, вернее, блондинка, просто солнце так падало из окна, короче, лучи заходящего солнца позолотили ее волосы; сидела по другую сторону журнального столика, на котором был установлен детский настольный хоккей с вырезанными из жести, плоскими игроками в синей и красной форме. Я не сразу обратил внимание, что на каждом игроке была наклеена бумажка с мелко подписанной фамилией: Овечкин, Малкин, Варламов, Орлов, Бурмистров. Суть игры, как я понял, сводилась к следующему: кто забивал шайбу в ворота противника, тот и выпивал рюмку. Родители Баллона разбирались в настольных играх. У них были еще шашки, домино, лото и какая-то самодельная игра вроде монополии. Это уже потом они все мне показали. Когда Снежана Сергеевна обернулась ко мне, я сразу понял, что уже видел ее где-то. Вернее, она была очень похожа – только на кого, я не мог вспомнить. Папа Баллона, Эдуард Иванович, поднялся мне навстречу, крепко пожал руку, спросил, играю ли я в настольный хоккей. Я сказал, что играл когда-то в детстве, но бросил. Тогда он спросил, чем я увлекаюсь сейчас. Я ответил, что баскетболом.

– А из настольных игр? – спросил он.

Я задумался.

– Ну что ты набросился на молодого человека? – ласково укоряла его Снежана Сергеевна.

Я вспомнил, что видел ее в кино. Точно! Точнее, что она похожа на актрису. У меня так и вертелось в голове, но я не мог вспомнить.

Все ведь началось с глупости. Я случайно встретил Баллона сегодня. Мы шли и разговаривали. Я задумался, почти не слушал его. А он сказал: «Поможешь мне в одном деле?» Я случайно на автомате сказал: «Да». И вот он прицепился «Держи слово! Ты же пообещал помочь». Теперь я стоял, совсем растерявшись, не зная, что мне делать, и Снежана Сергеевна, очевидно, заметила это и подумала, что я вообще такой стеснительный.

А тут еще Баллон толкнул меня локтем в бок и говорит:

– Он вообще-то пришел по делу.

– Да? – одновременно удивились его родители. – Ну садись, садись!

Стали хлопотать вокруг меня.

Баллон тем временем успел открыть одну бутыль и нацедить себе пива в здоровенную фаянсовую кружку.

– Олежка, смотри! – погрозила ему пальцем мама.

– Ниче, мам, оно не холодное, – ответил он и присосался к кружке, строго косясь на меня.

– Надо было гостю сначала предложить.

– Он пива не пьет, – сказал Баллон.

– Тогда, может быть, водочки? – живо отозвался Эдуард Иванович.

– Полрюмочки, за знакомство, – улыбнулась Снежана Сергеевна, и я вспомнил, на кого она похожа. Прямо вылитая, только слегка полнее и в переводе на русский, – Мадонна! Мой папа даже увлекался. Смотрел «Шанхайский сюрприз» и клипы. Мама ему пеняла – «вульгарность!»

Я не знал, что мне делать с учетом «возложенной на меня миссии», отказываться или нет. Но пока я сомневался, мне уже налили и даже чокнулись со мной. Они выпили, и я тоже проглотил.

Баллон очень строго посмотрел на меня. А Снежана Сергеевна – очень ласково, и протянула мне шоколадную конфету.

– Какой мужик конфетой закусывает! – ругал ее Эдуард Иванович и протягивал бокал с пивом. – Вот! Вот, запей, замечательно осаживает.

Я понял, что Баллон не зря так любит своих родителей и печется об их будущем, они у него замечательные, очень добрые люди. Эдуард Иванович стал рассказывать о том, как он был заведующим клубом. Видно было, что работу свою он любил. А еще больше любил Снежану Сергеевну. В первый раз он признался ей в любви со сцены клуба, прочитав стихотворение собственного сочинения. Никто, конечно, не понял, что оно посвящено именно Снежане Сергеевне. Но она это почувствовала.

– Ты ведь почувствовала? – спрашивал Эдуард Иванович, разливая снова по рюмкам.

Снежана Сергеевна мягко улыбнулась.

– А ведь за ней ухаживал майор из войсковой части. Там часть ракетная была. Высокий такой, красавец в погонах. Плюс зарплата офицерская, паек, бесплатный проезд раз в год в любую точку с членами семьи. Ну, думаю, шансов у меня против него никаких. Что делать? – Эдуард Иванович обвел присутствующих взглядом.

Баллон скучал, поглядывая на меня укоризненно. Снежана Сергеевна терпеливо и снисходительно ждала. Было заметно, что эту историю ее муж рассказывает не в первый раз.

– А как бы поступил на моем месте Пушкин?! – воскликнул вдруг Эдуард Иванович. – Дуэль! Только дуэль! Он военный, значит, доступ к оружию имеет, а если он человек благородный, то не сможет отказаться. Пришел я к нему однажды, выходной был. Суббота, у нас в клубе как раз на вечер запланировано мероприятие ко Дню ракетных войск. В ноябре. Восемнадцатого, нет, девятнадцатого. Он на дежурстве был. Я попросил на КПП вызвать майора Пантелеева. Ну, меня-то все там знают, директор клуба все же! Сержантик меня и пропустил. Я захожу, он сидит с другим еще офицером. Слегка датые. Святое дело – праздник.

Снежана Сергеевна выпрямилась и сидела как дама на рыцарском турнире, видимо, заново переживая эту историю.

Баллон зевал.

– И видно, что они о чем-то спорили до меня. Что-то доказывали друг другу. И тут я. В костюме, в белой рубашке, – Эдуард Иванович тоже выпрямился и даже одернул воображаемы лацканы пиджака, сделав надменное лицо.

– Они, конечно, удивились, как это я в часть прошел, но не очень… Скорее обрадовались. Налили сразу. Я не беру, – Эдуард Иванович сделал театральный жест, вытянув обе руки вправо, а голову отвернув влево. – Говорю строго, официально: «Анатолий, у меня к вам дело». Он удивился. Я намекаю, дескать, личное. А он говорит, мы, мол, с Пашей из одного училища, у нас секретов нет.

Дальше Эдуард Иванович изобразил в лицах, как на него закричал этот майор Анатолий, а на этого майора Анатолия, хохоча и долбя кулаком об стол, кричал его друг по училищу ракетных войск Паша: «Вот тебе и вывод из нашего разговора об офицерской чести! Вот тебе и доказательство! Слабо стреляться!» Тогда Анатолий закричал на Пашу: «Открывай оружейку! Сначала с ним стреляться буду, а потом с тобой!» И ключи со стола сам хватает, идет по коридору, а Паша этот, в расстегнутом кителе, за ним бежит, кричит ему: «Ладно, остынь! Это ж трибунал! На хрена тебе это надо? У тебя ж жена и сын в Воронеже!» А Анатолий кричит ему в ответ: «Плевал я на трибунал, на жену, сына, на весь Воронеж, на тебя и на главкома ракетных войск, товарища Сергеева!» Тогда этот Паша стал хватать Эдуарда Ивановича за руки, дескать, откажись, покинь расположение части! Но Эдуард Иванович «стоял как скала». Он специально встал и показал нам, как он стоял. А Паша побежал за своим другом: «Толик, не губи! Ты же прицепом и меня в трибунал утянешь!» Сошлись на альтернативной дуэли. Кто кого перепьет, тот и победит.

Сели они и стали пить по сто пятьдесят грамм каждые пятнадцать минут. А до этого Эдуард Иванович выпил штрафную, чтобы сравняться. Паша был вроде арбитра, следил, чтобы все честно. И он очень нервничал, болел за своего товарища, поэтому постоянно выпивал, даже чаще, чем дуэлянты. Но ему можно было закусывать. Хотя это не имело значения, потому что закуска у них все равно кончилась. Занюхивали спичечным коробком. На замечание Анатолия Павел ответил: «С арбитром не спорят! Дис-квалифицирую». Вот он первым и выбыл. Без судьи нельзя, кто потом докажет? Ну что, снова пошли в оружейку. А ключей нет. Сунули куда-то по пьянке, все обыскали, найти не могут. Ладно, говорит майор, что мы, одним не обойдемся? Вышли из казармы, прошли за плац. Уже стемнело, снежок падает, окно святится в дежурке. Тихо. Майор расстегнул кобуру, достал ПМ. Подбросили монету. Не могли найти ее в снегу. «Давай, ты первый», – сказал майор. «Нет, ты! Я тебя вызывал, значит, за тобой право первого выстрела». – «Черт с тобой, – отвечает майор, – холодно спорить». Он вышел в одном кителе. Разошлись на тридцать шагов. Майор быстро поднял руку и выстрелил. Эдуард Иванович упал. «Гопзда!» – отчеканил майор.

А Эдуард Иванович лежал на снегу и ждал, когда умрет. «И так мне было замечательно! Не передать! Кровь льется, но не сильно больно. Вот, думаю, как все просто! Даже плакать захотелось от радости!»

«Ну, завклуб, башка у тебя армейская, железная», – говорит майор.

Потащил его в дежурку, водкой промыли рану, перевязали.

– Вот след остался, – Эдуард Иванович откинул со лба курчавую прядь, – скользом прошла.

Выше левого виска у него действительно был шрам.

– Я боком стоял, по-дуэльному, вот она и чиркнула. Но за мной остался выстрел! И мы договорились: как только увижу его рядом со Снежаной, – продолжаем дуэль. Выстрел этот до сих пор за мной, господа!

Он сел на место, и глаза у него блестели.

Стукнув горлышком бутылки, наполнил наши рюмки.

– За мою даму сердца! – торжественно произнес он. Снежана Сергеевна скромно улыбнулась, Баллон лениво качнул своей кружкой.

У меня до этого, конечно, уже был опыт. Мы пару раз пили с пацанами. Но водка мне не нравится. Мне нравится шампанское на Новый год. Я знаю, это по-детски.

Я снова запил пивом, приняв его из рук взволнованного Эдуарда Ивановича.

– Может быть, закуски порезать, – сердечно спросила Снежана Сергеевна.

– М-м-м! – замычал, грозя пальцем ее муж. – Ни-ни! Если запиваешь, то закусывать можно только после третьей.

У них, видно, все было строго разработано, по технологии.

– Я приготовлю, – сказала Снежана Сергеевна и поднялась, запахнув крупно вязанную шаль с воланами.

– Может быть, партию? – предложил Эдуард Иванович.

Я не знал, соглашаться ли. Давно не играл в настольный хоккей. Но тут Баллон не выдержал:

– Между прочим, Славка к нам по делу пришел.

– По делу?

– Да. У него проблема.

«У меня проблема?! Да, действительно, теперь уже у меня», – подумал я.

Эдуард Иванович вынул из футляра очки, надел их и сказал внимательно:

– Я вас слушаю.

Чувствовалось, что он очень добрый человек.

– М-гу, – начал я, – видите ли, в чем дело… Это довольно личное, поэтому я прошу сразу у вас прощения…

– Не стесняйтесь, не стесняйтесь, юноша, – ободрил меня Эдуард Иванович.

– Нет. Не знаю, как сказать…

Баллон подался вперед, сбоку давя меня своим взглядом.

– В общем, это не моя проблема. Но одни мои знакомые слишком много пьют.

Эдуард Иванович строго кивнул.

– Близкие?

– Ну, можно сказать, что теперь уже да, близкие родственники одного моего товарища. Можно сказать, что они алкоголики.

Эдуард Иванович покачал головой, опустив уголки рта:

– Печально, печально… И давно они пьют?

– Давно. Я точно не знаю, но уже давно.

– Хм, – откинулся он на спинку кресла. – А как это у них началось? С чего? Может, была какая-то травма, какой-то толчок?

– Это я не знаю, – сказал я. – Раньше они жили райцентре, а потом переехали в город и стали пить.

– Ого! Снежаночка, беги сюда, тут интересный разговор, – крикнул он в сторону кухни, а потом мне: – А они лечились когда-нибудь, белая горячка была?

Я поглядел на Баллона. Он почесал подбородок о ладонь.

– Кажется, нет.

– Вы обратились по адресу, молодой человек. Я знаю, как вам, вернее, им, помочь. Вот посмотрите на меня. А кто я был пару лет назад? Теперь как новая монета!

– У вас разве есть опыт в этой… сфере? – спросил я.

– Хэ! – Эдуард Иванович даже ударил себя по колену. – Записывай! – И крикнул в сторону кухни: – Снежаночка! Принеси нам ручку!

Баллон сидел как сыч, а я исписал три страницы. Его батя был неистощим на советы. И пару еще добавила Снежана Сергеевна.

– А они действуют? – спросил я.

Родители Баллона переглянулись, обменявшись улыбками. Видимо, им нравилось, что я такой «наивный», сомневаюсь.

Я заметил, что мне трудно писать, почерк не слушается. Зато внутри стало как-то свободно.

– А вот был еще такой случай. Я тогда работал в бригаде, на пилораме. И закодировался у нас один мужик, стропальщик…

– Да подожди ты, Эдик, со своими случаями, – сказала Снежана Сергеевна, – есть специальная диета, очень хорошо действует. Записывай, Слава. Свекольная ботва, мелко порубить…

– Стоп! Стоп! Важный вопрос, – перебил ее Эдуард Иванович. – А запои у тебя бывают? Ну, то есть у этих, твоих знакомых…

– По-моему, постоянно, – ответил я.

– Значит, тебе надо водку с минералкой пить пополам и контрастный душ, каждые полчаса. Потом заварить корневище аира, зверобой, мяту, тысячелистник, полынь. На второй день уже водку не пьешь, пьешь календулу, аптечный раствор, 100 грамм. Когда запой кончится, очень важно соблюдать режим дня, делать физические упражнения, вот ты пощупай, пощупай, какие у меня мышцы! Ну, и любимое дело должно быть у человека. Как говорится, праздные руки – мастерская дьявола! Ты чем увлекаешься? Баскетболом? Молодец! И главное – веди наблюдение. Нормальный человек от алкоголика отличается по трем пунктам. Нормальный человек всегда оставляет что-нибудь на утро, алкоголик выпивает все; нормальный человек не похмеляется через край, алкоголик не может остановиться, его с опохмелки сразу уже на другую сторону кренит и опять рогами в землю; нормальный человек работает, алкоголик – нет. Я так считаю!

– Ну и где же ты работаешь, мама где работает? – спросил Баллон яростно.

– При чем здесь мы, сынок? – удивился его батя. – Во-первых, речь о твоем друге. Вернее, о друзьях друзей твоего друга. Во-вторых, мне даже обидно слышать от тебя такое. Ты знаешь, мама шьет замечательные, эксклюзивные, или, как сейчас говорят, дизайнерские вещи. Таким вещам любой кутюрье позавидует! А я… – Эдуард Иванович пожал плечами, – Ну, конечно, да, я не Пушкин и не Евтушенко.

Он вдруг часто заморгал, криво улыбнулся в сторону.

– Ну что ты, Эдик, не надо так, – тут же прильнула к нему Снежана Сергеевна. – Олежка просто не подумал, он не хотел нас с тобой обидеть.

– Да я… нет… – отмахнулся Эдуард Иванович.

– Ну, прочти нам что-нибудь!

– Нет, – упрямо отворачивался Эдуард Иванович, запустив снизу пальцы под очки и втягивая воздух носом.

– Ну, вот Слава никогда не слышал, ему интересно будет, – и она посмотрела на меня своими большими серо-голубыми глазами.

– Да, прочитайте, пожалуйста, – сказал я, уже привыкнув к тому, что мой собственный голос раздается как бы со стороны.

Эдуард Иванович встал, повернулся, склонил голову, прикрыл глаза ладонью, приставленной щитком ко лбу, начал:

Он выбросил руку вперед:

Я был потрясен и первый захлопал в ладоши.

Уже были сумерки и поднялась метель, когда я возвращался домой. Кидало с карнизов снегом в глубину двора. Протоптанную дорожку наполовину замело. Дома я понял, что забыл у Баллона свой портфель. Лег и мгновенно уснул, а когда проснулся, не мог понять, который теперь час. За стеклами выл ветер, я лежал в темноте, пока не вернулся с работы папа.

Надо признать, что после этого случая репутация моя в глазах Баллона рухнула. Он смотрел на меня без обиды, скорее с жалостью. Это еще хуже, по-моему, еще обиднее. Я ведь со своей стороны сделал все что мог.

– Я же предупреждал тебя, – говорил я ему.

А он только понуро усмехался. Он, видите ли, верил, что «правда – это бог свободного человека» и она всемогуща! А я-то здесь при чем? Во-первых, это была его вера. А я не виноват, если кто-то верит в глупости из какой-то книжки. Сам бы он до такой красивой фразы не додумался. А во-вторых, кто ему сказал, что его родители свободные люди. Раз они алкоголики, они уже зависимы.

– Ты пойми, что они по-своему счастливы, у них масса увлечений, а вот ты чем увлекаешься? – сказал я.

Баллон поглядел на меня.

– Они и в хоккей, и в лото, и в домино, и под гитару поют, мама шьет, папа стихи пишет, любят друг друга. Ты можешь за них не волноваться. Они живут сейчас! А ты?

– Тогда я собаку заведу, – сказал Баллон. Отвернулся и ушел.

А через полмесяца, как-то после уроков, Баллон подошел ко мне, отвел в сторонку и говорит:

– Слушай, по ходу, мои предки пить бросили.

– Что случилось? – спрашиваю.

– Не знаю, – пожимает плечами, – в воскресенье выпивают, а в другие дни нет.

– Ну так – радуйся! – говорю.

– Да я-то радуюсь. Но… понимаешь. Мне теперь пивас перекрыли. Не пускают с ним домой. Облом. А на улице холодно. Можно, я у тебя дома засосу баллон? Полторашку хотя бы?

– Да-а… – говорю. – Отличный ход!

Вот и делай людям добро! Им же потом от него и хуже.

«Просите, и дано будет вам, ищите и обрящете!» – как сказал бы Грек.

Я снова необыкновенно поднялся в глазах Баллона. Он действительно завел себе собаку, спаниеля. Целыми днями гуляет с ней, играет, подражает ее повадкам. Словом, готовится к реинкарнации. Обо мне распространяет славу чудотворца.

– Тебе батя привет передает, спрашивает, как там эти, твои знакомые, завязали или нет, помогли советы его? – усмехается Баллон.

– Скажи, что помогли. Но по воскресеньям еще бывают срывы.

– Ты что! Ты что! – машет он руками. – Тогда мне и в воскресенье пиваса нельзя будет!

Уже весна. Я смотрю, как движется вода под пятью арками моста, одинаковая зимой и летом, синяя, всегда плюс семь, в сильные морозы от нее валит такой пар, что не видно города. В такую погоду вечером мне нравилось подойти к самой реке и стоять. Я чувствую себя в космосе. Представляю, что вокруг нет никакого мира и, может быть, никогда не было. Мрачно и величественно. «Интересно, смерть не такая?» Мне становилось весело в этой просторной, клубящейся пустоте. «Всякое ограничение осчастливливает» – вспомнил я одно из правил Шопенгауэра. Когда я прочел его в первый раз, оно казалось мне странным, противоречащим здравому смыслу. Я до сих пор его не понимаю, но вот почему-то вспомнил, что однажды оно совпало с моим чувством там, у реки.

Я смотрю на мост. Машины, идущие по нему, пускают зайчики вниз, на реку. Сейчас он не похож на мост с десятирублевой купюры. Когда я вернусь домой… Когда я закончу школу и снова приеду в свой город, я встречусь с друзьями, достану бумажную десятку, ткну в нее пальцем, указывая краешек набережной под мостом, и скажу: «Я там был». Будет прикольно.

Но я буду скучать, вспоминать прямые белые улицы и башню в виде беседки над стеклянным зданием банка, всегда освещенную на закате, как купол; набережную и речные пароходы с белыми бортами и синими палубами.

«Милый мой брат Родя! Спешу описать тебе необыкновенное событие, которое произошло у нас третьего дня.

Явился к нам наш почтенный, уважаемый дедушка Илья Семенович как божия гроза и воздвиг против о. Палладия контру. Сначала спросил, кто он есть и для чего здесь находится. О. Палладий сперва бодрился и вскидывался, но, как дедушка подступили к нему с пристрастием, опал с лица.

А дедушка взяли его за грудки и, бия головой о притолоку, вопрошали, как они, о. Палладий, сущность свою понимают? Каким таким манером? И кто им право дал?

Очевидно, до дедушки дошли сведенья о нашем новом положении, хотя мы ни перед кем не афишировали своего счастья.

Я стояла сбоку, в уголке, и вздохом боялась испортить это мгновение. Но тут маменька подскочили к Илье Семеновичу и стали бить его кулаками в спину. Только Илья Семенович этого не чувствовали, увлеченные разговором с о. Палладием. И только когда о. Палладий укусил дедушку за палец, удалось ему вывернуться и побежать прочь. Но дедушка Илья Семенович наступили ему ногой на рясу, так что о. Палладий сверзился долу, и только тогда маменька, раскинув руки, смогла преградить дорогу Илье Семеновичу. Используя этот миг, о. Палладий смог подняться и выскочить из нашей квартиры в парадное, а дедушка Илья Семенович, оттолкнув маменьку, устремились за ним.

После того маменька очень тревожилась, что о. Палладий к нам больше не придет и это будет нам небесная кара. Но, видно, Бог быстро смилостивился над нами, потому что не прошло и трех дней, как о. Палладий вновь объявился у нас и вел себя против прежнего еще более чинно, как пострадавший за святое дело и тем возвышенный еще сверх прежнего. Просил маменьку молиться за Илью Семеновича как за заблудшего. “Молитва дочери за отца – сильна и услышана будет”, – сказал он. Тогда я подумала, может, и мне помолиться за маменьку, ведь я не против Бога. Но если я помолюсь Богу, чтобы моя маменька чуть поменьше в него верила, то боюсь, Бог может не разобраться в моей просьбе и неверно меня поймет».

Так. Значит, это уже не шутки. Наш дедушка навалял какому-то кренделю с буквой «О» и химическим элементом вместо фамилии. Да еще и священнику. Я раньше думал, кто здесь, в письмах моей сестренки, настоящие люди, а кто для прикола вымышленные. То есть, значит, все настоящие. Дед наш не станет бить вымышленных. Дело серьезное, если дед полез биться на старости лет. Дедушка может похорохориться, покричать, но чтобы он… Я задумался. Перечитал все письма, и мне стало страшно. Не похоже совсем на шутку.

Тогда я подошел к папе. Он, как всегда, сидел за экраном своего ноутбука, и я спросил:

– А ты давно с Машей говорил?

Папа поднял глаза от экрана, потер виски, откинулся на спинку кресла.

– На прошлой неделе.

– Ты именно с ней говорил?

– Нет. С мамой, а что?

– Ничего. Просто. Хотел узнать, как у нее дела.

– Разве можно узнать, как дела у человека, который всегда говорит, что у него все прекрасно? – сказал папа.

– Так все говорят, когда ничего особенного не происходит. Ты сам так говоришь.

– Да, – улыбнулся папа, – а ты говоришь «норм».

– Я опять забыл, помнишь, ты мне объяснял, что такое этика, а что эстетика, – сказал я.

– Эстет, слово слышал? Тот, кто любит прекрасное.

– Все любят прекрасное, но не все ведь эстеты.

– Ну, это так, просто чтобы запомнить тебе. А вот «этета» – по аналогии, то есть того, кто любит нравственное, не существует. Это, кстати, наводит на некоторые размышления…

Я вижу, что папа рад отвлечься от работы. Поболтать со мной, как в прежние времена, когда я его расспрашивал обо всем на свете.

– Нравственное, значит, никто не любит, если даже и слова такого не выдумали.

– Ты там что, реферат, что ли, пишешь?

– Нет. Это прикладная проблема.

– В смысле? – заинтересовался папа.

– Будет ли нравственно и этично показать человеку письмо, которое адресовано не ему и, возможно, писалось без расчета на третьи лица?

– Зависит от ситуации, – ответил папа, – конкретизируй проблему.

– Мне кажется, я чего-то не понимаю, а ты поймешь, – сказал я и принес ему свой ноут, открыл машины письма. – Заодно скажи мне, что такое «Т-83». Я слышал только про «Т-34». Ну, если сам разберешься в этом ребусе.

– Ребус – это пиктографическая загадка, с картинками то есть, а не с текстом, – ответил папа, придвигая к себе мой ноутбук.

Папа прочитал письма дважды и один раз – между прочтениями – взглянул на меня безумным взглядом. Потом он опустил голову и сидел как выключенный из сети. Потом вскочил, побежал туда, где у нас стояли до сих пор не распакованные коробки с книгами. Я слышал, как трещит по картону, отдираясь, лента скотча. Вернулся он с книгой в руках. Это была книга из нашей домашней библиотеки. На торце суперобложки помеченная маркером – Т-83. (Том 83 то есть.) Я посмотрел на обложку, и мне стало понятно, кто такой Федор Михайлович. Только непонятно, зачем так шифроваться.

– Что тут непонятного? – сказал папа раздраженно. – Если это в форме школьных сочинений.

– Изложений, – поправил я, и он зыркнул на меня очками.

– Почему ты раньше не показал мне их?

– Я думал, что это неэтично.

Папа с досадой махнул рукой, и больше никаких объяснений я от него не дождался.

– У тебя нет сигарет? – спросил он, хотя бросил курить уже давно.

– Ты же знаешь, я не курю, – ответил я. – Там, в кухне, кажется, были эти Vogue, Герда Николаевна забыла.

Папа закурил тонкую ментоловую сигарету и тут же с отвращением затушил, сломал о блюдце.

А я вспомнил другого деда.

Мой дедушка по папиной линии, Данил Егорович, считается у нас теперь персона грата. Или нон грата? Я их че-то путаю. Раньше он был гроза. Всех строил. Тоже военный, как и дедушка Илья. Но при этом оба не военные. Илья – инженер, строитель, а Данил – доктор. Полковник медицинской службы. Дед Илья пьет только водку, дед Данил – только коньяк. Не знаю, в чем именно и когда они не поладили, но Илья за глаза называет Данила «фельдшер», а Данила Илью – «стройбат». Но дело не в этом… Данил Егорович стал нон грата, когда женился. То есть он до этого был, конечно, женат на моей бабушке. И потом он стал вдовцом уже давно. А еще позже вдруг опять женился. Причем на молодой. Младше моей мамы. Все говорили об этом. Кроме моего папы. Папа сказал: «Это его дело». А мама сказала: «Ты решил махнуть рукой на своего старика. Тебе его не жалко?» – «А почему его жалеть, он счастлив!» Моя мама посмотрела на моего папу с презрительной жалостью, типа, яблоко от яблони недалеко падает. «Она же изведет его, эта молодая пигалица». – «То есть лучше бы его извела старая пигалица?» Мою маму это почему-то страшно взбесило. Она даже побледнела. Они стали кричать. Уже ничего было не понять. Я услышал только папину фразу: «Да при чем здесь ты?! Ты здесь вообще ни при чем!» – «Я у тебя всегда ни при чем!»

В общем, дедушка Данил как-то откололся от нашей семьи со своей новой молодой женой. Мне было жалко. Я иногда скучал по старику, хотя он, конечно, был, как выражался «стройбат» – «с закидонами». Но теперь, когда «стройбат» сам пошел в лобовую атаку на о. Палладия, даже неизвестно, кто из них круче.

* * *

– А еще раз расскажи мне про этого, Алтынова-младшего, как его, Хана? – говорит Анна Павловна, сдувает со стола пепел, упавший мимо пепельницы.

– Что рассказать?

– Ну, все расскажи, что знаешь. Кто его родители? Что он за человек?

– Он хороший человек. Но у всех есть недостатки.

– И какие у него? – она заглядывает мне в глаза.

* * *

На самом деле Хан никакой не «трудновоспитуемый подросток», в смысле не хулиган, он просто клоун. Даже не клоун, а шут. Я видел фильм про семью одного английского короля. Так вот там у этого короля был слуга в колпаке, которому было все позволено, он всех высмеивал, даже и самого короля, а ему все прощалось. Вот Чингисхан у нас что-то вроде того, только ему ничего не прощается.

Химичка Бурёна показывала опыт, а Хан с задней парты спросил, не взорвется ли колба. Он, конечно, не так спросил, а по-другому. Ну и понятно, его выгнали, потому что нельзя мешать опыту и тем более материться. Но он же в шутку! Хотя шутка эта уже такой баян с бородой, я ее с пятого класса помню.

В другой раз, когда выступала на очередном собрании Люция Муратовна и рассказывала о русском патриотизме, Хан сказал громко: «Нам, татарам, – все равно». Было забавно, учитывая, что Люция тоже татарка. Но она страшно обиделась. Прямо возненавидела своего соотечественника. Пятнами пошла, выгнала его из класса. Хан поднялся с улыбочкой, пошел к двери, а на пороге обернулся, посмотрел на Люцию Муратовну и сказал: «Муратовна Люция – души моей конституция» – и послал ей воздушный поцелуй. Теперь Хан всем говорит, что он любит Люцию и даже предлагал ей пожениться. Ну клоун! Вернее, шут…

А однажды он подошел ко мне и спросил. Нарочно подошел на перемене, когда я не один был, рядом Баллон стоял и трепался с Утяшевым. И еще кто-то был, не помню. И вот подходит Хан, улыбается и спрашивает меня: «Ты с Лизой своей трахаешься?» Он все рассчитал. Мне неудобно будет сказать в отношении Лизы перед всеми «да». А «нет» тоже прозвучит глупо, если судить уже по-пацански. «Вот Славка никогда не врет, я его за это уважаю!» Это он уже всем говорит и повторяет свой вопрос. Я только миллиметр не достал кулаком до его подбородка. Потому что он был готов уже, напружинился. Он увернулся. А я не стал кидаться второй раз. Много чести.

Поэтому не удивительно, что время от времени у кого-нибудь возникает желание дать Хану по морде.

Хан и сам может подраться, но это редкость. Поэтому мы все удивились, когда однажды, после третьего урока, на перемене разразилось настоящее побоище между Захаром Утяшевым и Ханом. Они бились прямо насмерть. Повалили на пол несколько цветочных горшков, снесли со стены доску почета и катались по полу среди земли и осколков. Лупасили друг друга так, что мы даже кинулись их разнимать, но не смогли, пока на крик Бурёны не прибежал наш физрук Арсен Миносович.

Ну, ладно, подрались пацаны и подрались, но странно, что никто из них, ни Хан, ни Утяшев, не стал объяснять причину драки. Ну, понятно, директору не сказать, но нам… Хан посмотрел на меня молча, когда я спросил его:

– Че ты его?

– Ниче.

И все. Ни слова больше не сказал.

Произошло это как раз на другой день после того, как арестовали Деда.

Я сначала думал, что его арестовали в связи с кражей компьютера из нашей школы. Но потом узнал, что тут нет никакой связи. Она только в голове у меня установилась. Так бывает, когда два события идут рядом, они сами связываются. Это еще Шопенгауэр отметил.

Захар парень хмурый. Я раньше не упоминал, как-то к слову не пришлось, но он до восьмого класса учился и жил в детском доме. Потом его усыновили и отдали в нормальную школу, ну, то есть в эту. (Она хорошая считается и, по правде сказать, лучше той, где я учился раньше.) Но повадки у него остались тяжелые. У Захара спрашивать бесполезно, он вообще по жизни неразговорчивый. Но мы все-таки с ним вместе на тренировки ходим два раза в неделю. Вот я и спросил, чего они с Ханом не поделили.

– Ничего мы не делили. Что мне с ним делить? Я просто сказал, что его брательник, по ходу, заднеприводный.

– В смысле голубой? С чего ты решил?

– А то по нему не видно?

Мы шли рядом вдоль фонарей. Я подумал и сказал:

– Я как-то не заметил. И это, в принципе, его дело.

Захар высунул из капюшона свою носатую физиономию.

– Таких убивать надо! – сказал он так, будто собирался начать с меня. Хотя я и ни при чем.

– А за что его посадили, ты не знаешь? – спросил я.

– За убийство и посадили.

Я не поверил даже.

– Че ты удивляешься? Он человека сбил на машине. У них вся семья – придурки.

Вообще Хан с Утяшевым хоть и вечные враги, а похожи. У Хана все вокруг считается говно, а у Утяшева все вокруг придурки. Это называется нигилизм. У Хана он распространяется на предметы, явления и понятия, а у Захара – на людей. Как я дружу с ними обоими, это «уму непостижимо». К Хану вообще в школе относятся с симпатией, он прикольный, а Утяшева чмырят, чувствуют в нем чужое, грубое. Особенно девчонки его не любят. Прозвали «47 хромосом», типа даун. Хотя у нас и без него гопоты своей хватает. Но в нем что-то особенное. И он как волк на всех смотрит. И здесь даже, на секции, его тоже не любят. Стараются в спарринг с ним не становиться. Я так думаю, ему с рождения не везет. Сначала его родные родители не полюбили, сдали в детский дом, вот дальше и пошло уже само. Как я себе представляю. А от этого он сам стал всех не любить, и эта его нелюбовь отражается, как в зеркале, против него самого, и он за это снова никого не любит. Его представления о мире рождают волю к нелюбви и тем самым эти представления еще раз подкрепляют, как сказал бы Шопенгауэр.

– Почему придурки? – спросил я Утяшева.

Но запас разговорчивости у него кончился.

– По жизни, – ответил он.

Я знаю, что родители Хана вроде занимаются бизнесом. Втюхивают народу какие-то китайские товары, чудодейственные снадобья, которые помогают от всего на свете. У Хана дома целый склад этого барахла. Он даже нам всем подарил по тюбику зубной пасты «Тяньши». Да! Точно, вспомнил, как она называется. Папа сказал мне, что это такая сетевая пирамида типа гербалайфа. Я спросил его, что такое «сетевая пирамида гербалайфа». Но ему было некогда. «Народ дурить», – ответил он, и все. Понемногу у меня в голове складывается сама собой картина экономической географии. Мой папа продает китайцам лес, они делают из него свою «Тяньши», чтобы потом родители Хана могли дурить у нас народ. Это макроэкономика. Баллон всегда сдавал пустые бутылки своих предков и покупал пивас. Это внутренний товарообмен. Папа дает мне деньги, это инвестиции. Я не помню никогда толком, куда я их потратил. Это вообще черт его знает что. Ну, не в этом дело. В общем, у Хана дома целый склад этой шняги. Зубная паста, таблетки, шампуни, какие-то электроприборы, которые от всего лечат. «Вот этот в жопу надо засовывать», – весело сказал нам Хан, показывая какой-то аппарат со шлангом. Короче, один раз Дед, старший брат Хана, то ли проспорил кому-то, то ли проиграл, в общем, попал на деньги; взял и вывез чуть ли не весь этот арсенал в качестве уплаты долга. Родители были в ужасе, подсчитывали убытки. Но в тот же день Дед вернулся обратно со всей этой дребеденью в коробочках и вдобавок с разукрашенным табло. Товар не пошел. Дед сказал по этому поводу, что его весь надо засунуть в жопу. Тогда еще Артур с Алмасом, то есть Хан с Дедом, были друзьями, хотя у них это было периодами. Вместе ходили на лыжах. У них была дача в лесу за городом. Однажды чуть не сгорела. Или кто-то из друзей Алмаса пьяный там уснул, или за долги поджигали, я не помню точно. Это Жустик рассказывал. Он в курсе, потому что его родители дружили с родителями Хана, которые старались их тоже приобщить к своему пирамидальному бизнесу, давали им читать книжки про денежный квадрат. Жустик считает, что в будущем мире биотехов деньги будут не нужны. А родителям его пока еще нужны. И они читали про квадрат, вложились, взяли кредит, но у них не пошло что-то. В общем, квадрат сработал не в ту сторону, против них. И родители Жустика даже заявление в суд написали на эту «Тяньши». Но им там сказали, что в суде их уже складывать некуда. (Да, я вспомнил, какая там маленькая комната.) Тогда родители Хана и Алмаса пошли к родителям Баллона, хотели помочь им начать новую жизнь. В пирамиде. Я могу себе представить теперь, чем это кончилось. К Греку идти не стали, побоялись. Хотя отец у него очень добродушный. Я однажды заходил к младшему Греку домой за велосипедным насосом. Видел на стене фото его отца с каким-то негром, тоже православным священником. Негр стоит в черном, с серебряным крестом, а Грек-старший весь в золотой парче. Дома он форму не носит, даже ничего такого назидательного или про церковь не сказал. Спросил, люблю ли я птиц. У них дома клетки с канарейками, попугаями, сойками. А телевизора нет. Зато книг много, есть старые, с потертым золотом обложек. Грек-младший действительно самый младший в семье. Кроме него, есть еще две сестры и два брата. Но они уже взрослые, живут отдельно. Целая греческая колония. Батя угощал нас чаем. Рассказывал, как в молодости он хотел стать оперным певцом, учился на вокальном отделении Института искусств. Он даже спел нам немножко из арии Мефистофеля: «На земле весь род людской…» Сильно так, аж стекла в серванте зазвенели и птицы замолкли в клетках.

– А почему не стали? – спросил я.

Оказывается, его отчислили из института за то, что он пел в церковном хоре, а был при этом комсомольцем. Одна дотошная журналистка по фамилии Барабаш проведала и написала статью в газете, дескать, какой ужас, комсомольцы поют в церкви. Вот Грека-старшего и выперли, а с ним еще несколько человек с их факультета.

«Провели кампанию». Грек сохранил даже вырезку статьи из газеты. Показывал.

– А ведь, в сущности, она была права, – смеется он, – не нужно было в комсомол поступать. Двурушничество. И кроме того, если бы не она, то даже не знаю… Выходит, она мне путь указала. Пути Господни…

А я подумал: «Вот стерва». У меня нерелигиозное сознание. И я не верю тем, кто так рассуждает, что все к лучшему и всех прощать.

Я подумал, что нужно об этом спросить. Раньше бы только подумал, а теперь взял и спросил:

– Зачем тогда молиться, если все от Бога, а значит – уже и так хорошо, по плану?

– Если ты это понимаешь, то, конечно, можно за себя уже и не молиться. Тогда надо за других, которые еще не готовы этого принять, – спокойно ответил Грек-старший.

И я тогда заметил, что спорю с ним не потому, что я против, а, наоборот, потому, что он мне как-то сразу понравился с этими своими птицами, седой бородой. Сначала он показался мне старым, но, когда стал говорить, я забыл об этом.

Я сказал ему, что все в жизни очень неопределенно.

– Почему же неопределенно? Для этого человеку и дана смерть, – сказал как о чем-то очень хорошем.

Грек гордится своим отцом, считает его самым крутым священником.

– Почему? – спросил я.

Не потому, что я сомневался в этом или мне было важно, а потому, что уже стал привыкать к этой своей вредности, которую другие считали правдивостью.

– А то нет! Двадцать лет служит, а машины до сих пор не имеет.

Я понял, что хотел этим сказать Грек, и в душе с ним сразу согласился. Но сделал вид, что задумался, и потом сказал:

– Знаешь, мне не кажется, что отсутствие тех или иных предметов быта может само по себе являться доказательством профессиональных качеств.

Грек-младший посмотрел на меня и сказал:

– Ты, Славка, когда про призраков и подводные лодки рассказывал, лучше был.

Машины у всех разные. Мой папа ездит на старенькой «Королле-универсал», которую ему уступил по дешевке его здешний приятель Вадим, вечный строитель своей дачи. Он на этой «Королле» на дачу раньше доски возил. Теперь багажник не закрывается, на проволоку завязывать надо. Машина у папы пенсионерская, конечно, но еще крепкая.

У Герды Николаевны щегольской «Лансер», правда, битый по всем углам. Даже жалко. Как она так водит?

Предки Хана ездят на «Крузере» молиться своему квадрату и доить лохов.

У Эдуарда Ивановича, бати Баллона, в гараже стоит под чехлом «Волга» ГАЗ-24. Иногда они со Снежаной Сергеевной приходят ее мыть. Помоют, посидят аккуратненько внутри. Представят, будто они путешествуют на этой «Волге» по Крыму. Выпьют крымского вина, мысленно полюбуются Карадагом и, счастливые, идут домой.

Машину родителей Жустика пожрал денежный квадрат.

Алмас меняет машины каждые полгода. Он ездит, не заглядывая под капот, а потом продает и покупает новую. Но обязательно красную или черную. Такой у него вкус. Сейчас у него красный джип Wrangler. А это полтора лимона, если не новый, конечно.

У родителей Лизы нет машины, и, как я догадался, она немного этого стесняется. Это хорошо. Хотя бы одна уязвимая точка у нее есть. А то сплошное совершенство – танго, испанский. Оказывается, Лиза – бедная. Вернее, из бедной семьи. Я мало о ней знаю, а она сама не рассказывает. Значит, я не вызываю у нее доверия? Значит, до сих пор не стал для нее «близким человеком».

Мне стало обидно от этой мысли, и я однажды спросил ее. То есть обижался я на одно, а сделал вид, что обижаюсь на другое, и спросил:

– А что тебе Алмас тогда на ухо шептал?

И я сразу увидел, что спросил зря. Вернее, напрасно беспокоился. Лиза не стала бы так смотреть, если бы ей было что скрывать. Но она продолжала скрывать просто так, без опаски, и ответила насмешливо:

– А зачем тебе?

Ей нравилось скрывать то, что на самом деле не тайна, нравилось дразнить меня. Я это почувствовал и мог бы уже не спрашивать. Но я настаивал. Зачем? Как-то по инерции. И все-таки было любопытно, хотя уже неважно.

Мы шли по набережной вдоль зимних скульптур. Ледяной скелет огромной рыбы размером со спасательную шлюпку, с печальной головой горбуши и обручами ребер, в которых растекался закат. Ледяные богатыри, русалки, кони.

– Тебе какая больше всего нравится?

Я хотел сказать: «Лиза, мне больше всего нравишься ты!» Но я не смог.

– Вот эта, – я указал на велосипед, очень искусно сделанный, так что у него даже были отдельные друг от друга ледяные спицы.

– Да, красиво, – сказала Лиза, – а мне лошадь.

Все фигуры полиловели одновременно с небом, а потом зажглась розовая подсветка и все они стали похожи на леденцы.

– И все-таки… Что он тебе сказал тогда? Почему на ухо?

– Он сказал: «Классный у тебя парень, я бы с ним замутил!» – ответила Лиза, глядя без улыбки своим долгим, смеющимся взглядом.

Вот эту фразу я и вспомнил сейчас, когда Утяшев мне сказал: «Убивать таких надо».

Вообще я человек не злопамятный, но та выходка Хана насчет Лизы долго не шла у меня из головы… То есть, значит, злопамятный? Просто случая не было раньше проверить? Каждый раз вспоминал, когда его видел, но сдерживался.

* * *

– И часто вы встречались с Алмасом Алтыновым? У вас были какие-то общие дела? – спрашивает Анна Павловна. Она ничего не записывает, только закорючки какие-то ставит на листке.

– Какие же дела? Мы с ним почти никогда вообще не встречались. У него своя компания. Он же взрослый.

– Что за компания?

У Анны Павловны интересная профессия. Не потому, что там преступники и всякие случаи детективные. Ее профессия – это находить истину. То есть почти как у Артура Шопенгауэра. А если она ищет истину, то ей должно быть приятно встретиться с таким человеком, как я, который всегда говорит одну только правду. А может быть, это только осложняет поиск истины? Она-то не знает, говорю я правду или лгу. Значит, чтобы найти истину, ей сначала нужно отыскать ее в самой себе – верит она мне или нет?

– Не знаю, – говорю я, глядя ей прямо в глаза.

* * *

Я видел Деда всего несколько раз, и всегда он меня чем-нибудь удивлял. То своим зонтиком среди зимы, походкой и гаданием по ладони, то какой-нибудь репликой. Раз уж я теперь говорю правду, то должен признаться, что Алмас мне нравился. Ну, не в этом смысле, не в сексуальном, а просто. Интересно, что я ведь знал, что он «человек отрицательный», но он все равно мне нравился. Прав был мой папа, говоря о тяге к «подонкам общества». Вот почему бы мне не дружить, например, с Потаповым или Кудряшовым? Они очень положительные ребята, учатся нормально, ведут себя скромно. Если человек скромный, ничем не выделяется, положительный, это ведь не значит, что на нем надо ставить крест! Может быть, за этой неприметностью скрыты «недюжинные таланты» и «духовное богатство». Только это все не очень интересно. Это, наверное, потом, в зрелости, приходит охота к духовному богатству, а пока молодой, хочется чего-нибудь поживее. Чтобы весело.

Встречаю Деда во дворе, случайно. Он мне говорит:

– Привет! Ты был когда-нибудь в подпольном казино?

– Нет, – говорю.

– Ну, садись, поехали, покажу тебе.

Я говорю:

– У меня денег нет.

– Не надо денег. Помоги мне вот этот ящик в машину поставить.

Я помог. Едем.

Алмас усы отпустил такие узенькие, латиноамериканские, и волосы у него набриолинены. Ну вылитый подлец из фильма. Еще и ведет одной рукой, а другой курит черную сигариллу. Вот что в этом хорошего? Ничего! А почему тогда нравится? А вот просто! А что нравится просто так, без объяснений, то и радует. Сразу, само, и объяснения не нужны.

Приехали через подворотню в какой-то двор. Облупленные стены, пожарные лестницы, кошки. Подошли к железной двери, я – с коробкой. Алмас отпер ключом дверь. Внутри коридор, а за ним длинная узкая комната с задернутой оранжевой шторой, небольшая барная стойка, а у другой стены какой-то комод. Алмас взял у меня ящик, поставил его на стол и осторожно вынул из него миниатюрную рулетку с пестренькими циферками и блескучей вертушкой.

– Говори число!

– Тринадцать.

– Тринадцать! – повторил он, и шарик застучал, подскакивая. – Мосье, ваш выигрыш.

Он протянул мне пятьсот рублей.

– Бери, ты ж мне помог, плюс риск.

Я подошел к окну, отодвинул занавеску. Голубь сидел на карнизе.

– Я ж не ставил денег, – сказал я. – Если пятихатка – моя плата за риск, поставь ее еще раз. На тринадцать. Только уже честно.

– Красное?

– Пусть красное.

– Зеро, – сказал он. И по его лицу я увидел, что ему жаль, что я не выиграл. Голубь спорхнул с подоконника, плавно ринулся к другим голубям, толкавшимся вокруг полицейского. Тот крошил на асфальт хлеб. Стоял, привалившись к крылу патрульного уазика. В этом дворе был отдел полиции. Обеденное время.

– Не играешь? – Алмас подошел к черному комоду, поднял крышку, оказалось, это пианино. Модное, электрическое.

– Нет. Выгодный бизнес? Много народу ходит?

– Ну, как тебе сказать? С автоматами куда лучше идет. Народ отупел сильно. Нет романтики. В блек-джек или вот в эту карусель – на дому можно играть. Мы, в сущности, официально даже закон не нарушаем, – он кивнул в сторону окна с оранжевой шторой, за которым были двор и полиция.

– Какое это к черту казино, клуб по интересам.

Потом я узнал, что Алмас после школы окончил курсы крупье и работал по профессии, пока это дело не прикрыли. Куда ж теперь всем этим крупье деваться?

Мне стало досадно. Я надеялся, что это все преступно. Да еще и у полиции под боком.

– Ну а если вдруг вас случайно здесь накроют за игрой?

– Да как они накроют?

– Ну… случайно. Могут арестовать?

– Сейчас за все могут арестовать, – ответил Алмас.

Меня это немного ободрило. Не зря хоть съездил.

– А почему бы здесь не поставить игровые автоматы? – предложил я. – И еще можно продавать героин.

Дед цокнул языком и улыбнулся половиной лица.

– Видишь ли, Славка… – ответил он (Он вообще любит вот так заводить речь: «Видишь ли, Грек, – сказал он однажды задумчиво, – я не люблю церковь, она насаждает атеизм. И это оскорбляет мои чувства, как верующего».) – …есть ряд нюансов. Во-первых, стоит такой аппарат очень дорого, да и полиция тоже недешево за крышу возьмет.

Тут у него зазвонил телефон, Алмас ответил, и его лицо стало каменным, как в тот момент, когда он представился мне после рюмки текилы в первый вечер нашего знакомства.

– Хорошо, – сказал он в трубку.

– Надо ехать, дела. – Провел ногтем большого пальца по клавишам пианино, аккуратно закрыл крышку.

Во дворе к Алмасу подошел какой-то человек. По виду вообще бродяга, бомж. А я подумал тогда, что, может быть, это у них для конспирации. Этот был мужик средних лет, в синем пуховике и спортивных штанах с замызганными лампасами. Да, вот, точно! Он стоял в подворотне и ждал. А когда мы вышли, сразу направился к нам. Вот я и подумал, что он там, типа, как на шухере стоял, а теперь пошел к Алмасу докладывать. Вид у него был такой… Зависимый. Они с Алмасом отошли в сторону, но недалеко. Получается, что я стоял у левого крыла машины, а они у правого. И хотя они говорили негромко, я почти все слышал.

– Да пока что все еще на родине, – переминаясь, говорил бродяга. – Но я уже точно договорился. Выхожу на работу с будущей недели. Да… Съезжу по этому адресу. А может быть, и общежитие… Ну, там, знаешь… если дают.

– Ну, держись, Авенир!

Я точно видел, что Алмас достал из бумажника деньги, не знаю сколько, и отдал этому бродяге, а тот снял шапку и запихнул деньги в нее, внутрь куда-то, под подкладку. Потом бродяга сразу ушел в эту подворотню. А мы сели в машину, и Алмас стал прогревать двигатель.

– Приличный был человек. Обязан ему кое-чем, – говорил Алмас, глядя перед собой. – А теперь спился. Слетел с катушек.

– Говорят, алкашам нет смысла давать деньги, – сказал я.

Алмас посмотрел на меня и снова уставился в стекло перед собой.

– Да, – кивнул он, – смысла нет. А как не дать? Он мой товарищ.

Мы выехали из подворотни, и Алмас высадил меня на перекрестке, ему было в другую сторону.

* * *

У Анны Павловны, похоже, заканчивается стержень в шариковой ручке. Она сердито черкает им по чистому листку.

* * *

В мире так много загадочного. Например, вот куда постоянно деваются шариковые ручки? Я покупаю их горстями. Но через месяц нет ни одной. У папы постоянно пропадает один носок. Чаще всего это случается после стирки. И нельзя понять, куда деваются чайные ложки, второй тапочек, крышечка от тюбика зубной пасты, крем для обуви. В холостяцкой вселенной свои законы. Как говорила моя мама, мужчина начнет чистить ваксой ботинки только после того, как уже надел белую рубашку. И это действительно так. Я вспоминаю эти ее слова, когда стою с застегнутыми белыми манжетами и щеткой в руках. Лиза уговорила меня, чтобы я пришел к ним на милонгу. Я сначала подумал, что это такое блюдо и Лиза приглашает меня к себе домой. Но оказалось, что это такая вечеринка, где все танцуют, а не репетируют. «А я вот кем там буду?» Сколько раз уже повторялась в моей жизни эта мысль! В новом городе, новой школе, новом классе, в любом новом месте и новой компании. И каждый раз я что-то себе представляю заранее: как я приду и что случится, допустим. Я понял: есть только одно неизбежное правило – все происходит не так, как ты себе представлял заранее. «Не обязательно танцевать. Я в первый раз тоже пришла просто так, посмотреть. Там у нас есть буфет, чай, кофе, шампанское», – говорила Лиза.

– Дорогой? – я уже привык к прямоте.

– Что?

– Кофе дорогой?

– Бесплатно, – ответила Лиза, и я «не мог скрыть» удивления.

– Да, мы все это сами приносим, кто кофе, кто чай, кто вино, вроде как вечеринка в складчину.

«Прямо коммунизм», – хмуро думал я, начищая свои ботинки.

Так бы дедушка сказал. Он умел произносить это слова с разными интонациями. То с нежностью, то с оттяжкой, вроде «коммунизм – мать его ети!»

И тут из кухни появился папа, до этого я слышал, как он говорил по телефону.

– Что-то случилось? – спросил я, почувствовал.

– Да, случилось. Дед в реанимации.

А у меня что-то щелкнуло в голове при слове «дед», и я подумал про Алмаса, удивился, как это он из тюрьмы попал в реанимацию и откуда мой папа в курсе.

Вот ведь бывает, только подумаешь о человеке, и он тут же появляется. Только я подумал про дедушку Илью, и вот!

– Почему?

– Инфаркт. Но дело в том, что Маша сейчас живет у него, ушла из дому. Она мне и позвонила с дедушкиного номера… Так. Так… – повторил папа, взмахивая рукой.

Я со щеткой в руках смотрел на него, одновременно поглядывая и на зеркало, в котором отражался мой локоть в белой рубашке.

Видно было, что он принял какое-то решение, набрал номер и заговорил деловым, малознакомым мне голосом:

– Герда, привет! Срочно пробей мне ближайшие авиарейсы… рейсы до В^*** прямые, транзитные, любые. Да… Да… Потом… Жду.

– А что случилось? – спросил я снова. У меня была такая мысль, что дедушка Илья вообще-то мамин папа и она должна о нем заботиться в первую очередь.

Папа посмотрел на меня, как бы не понимая, о чем речь.

– Ну, не просто так ведь она к нему пришла жить, – сказал он.

И я понял, что он говорит о Маше, что все дело в ней, а не в дедушке, хотя у него и инфаркт.

Мне окончательно расхотелось ехать на эту милонгу, и по дороге я все представлял себе, что там у них, у дедушки Ильи и Маши, могло произойти. Наверное, дедушка Илья переволновался после того, как бил этого о. Палладия. Или еще что-нибудь случилось, ужаснее. Но я знал, что, когда представляешь, все на самом деле оказывается не так.

Я решил, что буду спокойно сидеть в этом их буфете и смотреть, как они танцуют, а потом мы с Лизой уйдем. Она обещала не задерживаться долго. И, может быть, успеем в кино.

Я расположился за стойкой на таком высоком табурете, что у меня ноги висели в воздухе. Там не было перекладины, чтобы их на нее поставить; только я взгромоздился, чувствуя себя с болтающимися ногами каким-то придурком-карликом, и попросил кофе, как девушка за стойкой пригласила меня танцевать. Вместо кофе. Я сказал, что не умею. Но она вышла из-за стойки и, взяв меня за руку, стащила с табурета.

– Я покажу, – весело и настойчиво улыбалась она.

Я не терплю насилия! Но не драться же мне с ней. Выдергивать руку было бы как-то грубо. Мне стало жарко, а она учила, показывая мне шаги, какому-то квадрату. И я шагал, поминутно наступая ей на носки туфель. Одна моя рука лежала у нее на талии, другой, отставленной в сторону, я держал ее раскрытую ладонь. Мне даже нечем было достать платок из кармана, чтобы вытереть лоб. Девушка веселая, полная, но совсем не стеснялась своей полноты и двигалась очень легко. Вдобавок у нее была просто огромная грудь, а в танго надо очень близко стоять друг к другу. Пот бежал у меня по вискам.

Вот не зря я не хотел идти!

Я то глядел себе на ноги, чтобы правильно ходить, то зыркал по сторонам, искал Лизу. Наконец танец кончился. Я вспомнил, что надо поклониться партнерше, а потом уже достал из кармана платок. Вернувшись к стойке, увидел там другую девушку и побоялся подходить к ней, спрашивать кофе. Подошел к широкому окну, будто бы мне интересно стало посмотреть на город.

Тут меня и обняла сзади Лиза.

– Нравится музыка?

Я почему-то не мог просто сказать «да», ну, или – «нет». Вместо этого я произнес:

– Музыка – это внутренняя сущность мира.

Это я запомнил из Шопенгауэра.

– А чего ты так напыжился?

Я покраснел и сказал, что я не напыжился.

– А вот и врешь! А ты ведь обещал! – дразня, сказала Лиза.

Я понял в этот момент, что мы «перестали понимать друг друга». Я не знал, что сказать, чувствовал, что выгляжу глупо, и еще больше бесился от этого. Все вокруг было хорошо, и всем вокруг было весело, кроме меня. Все были нарядные, как на празднике. И я сам не понимал, за что я рассердился на ту полную девушку. И за что теперь сержусь на Лизу. Снова ударила, замерла в паузе и дробно пошла музыка, качнув этот пестрый, отраженный в зеркалах зал. Взорвалась хлопушка, и над головами танцующих полетели конфетти и ленты серпантина. И я понял, что тоже сейчас взорвусь. «Не помня себя» я прошел через зал к гардеробу, взял с вешалки свою куртку и выскочил на лестницу. И пока я шел «не помня себя» через этот зал, я очень хорошо запомнил множество вещей: высокие брови женщины с длинным лицом и закрученным, как пружина, черным локоном у виска, которым она прижималась к виску своего синескулого партнера, делая одновременный с ним «лошадиный», с поднятым коленом, шаг вперед; переплетенные пальцы; сладкое, ненастоящее страдание в глазах; фигуру в серебряном платье, бесстрашно, с прямой спиной падающую в объятья своего невозмутимого кавалера; я бы мечтал остаться навсегда в этом волшебном мире!

Я пошел к остановке так быстро, будто куда-то опаздывал. «Ну конечно, – думал я про себя, – конечно, ведь даже у Шопенгауэра сказано: наклонность к уединению питается аристократическим чувством. Все негодяи, напротив, общительны. А если человек более благородного сорта, то это прежде всего доказывается тем, что он не находит никакого удовольствия в общении с прочими и затем, с годами, приходит к убеждению, что в мире, за редкими исключениями, только и есть выбор между одиночеством или пошлостью». Но только мне казалось, что я как-то очень не по годам быстро пришел к этому убеждению. Неужели я так рано развился? Но, с другой стороны, мы ведь живем в эпоху других скоростей. Тогда непонятно, почему эти скорости коснулись только меня. И я понял, что на самом деле я сейчас вот вру себе! И я ушел, хотя мне, наоборот, очень хотелось быть там, но не таким, как я, а как они! Но почему же тогда я ушел? Вместо того, чтобы начать учиться танцевать?

Уже давно стемнело, фонари горели через один, а то и через три, я шел, поскальзываясь, сунув руки в карманы. Поздно понял, что оставил там, на этой дурацкой милонге перчатки и шапку. Но как вернуться?! Никак нельзя. Я решил срезать угол и пошел через пустырь, мимо темнеющей громады кинотеатра «Родина». Это здоровенное кирпичное здание, с широким козырьком по периметру фасада и высокими черными окнами. Днем «Родина» смотрится мрачно, стекла выбиты, стены покрыты граффити. А ночью – нормально. Ну, типа, склад какой-нибудь или ангар. Кинотеатра здесь давно уже нет. Говорят, что внутри обосновались бомжи. Ночуют там. В детстве я тоже мечтал стать бомжем, думал, как же это весело, когда папа читал мне книжку про Гавроша.

И тут я увидел призрака. Со мной давно такого не бывало. С самого детства. Призрак выбрался из какой-то щели или дыры в стене и прикуривал. Иначе я бы его не узнал, темно ведь было. Но при свете зажженной спички я четко увидел скуластое лицо Алмаса и не поверил своим глазам. Потому что Алмас уже второй месяц как сидел в тюрьме. Я остановился, и он посмотрел на меня. Но фонарей вокруг не было, поэтому он не мог меня узнать. Мы стояли друг против друга, нас разделяло всего десять шагов. У меня «сердце упало», когда он чиркнул спичкой во второй раз, видимо, не прикурил с первой, и я увидел уже точно, как сильно он изменился. Бритый наголо и худой. Но ошибиться я не мог.

– Алмас?

Он уронил спичку и больше не был похож на себя. Просто темная фигура. А потом и вовсе исчез.

Доехав до дому и еще сто раз все прокрутив в голове, я понял, что «воображение сыграло со мной злую шутку».

Я открыл дверь, в квартире было темно, пощелкал выключателем в коридоре. Свет не загорался. С тех пор как построили новый кинотеатр через дорогу, у нас часто перебои с электричеством, говорят, не хватает мощности подстанции, «напряжение скачет». Я пошел, ведя рукой по стене. Надо было взять в комнате фонарик и проверить в пакетнике, может, фазу выбило, потому что в доме свет вообще есть, я ведь на лифте поднимался. Было не то чтобы совсем темно, в окне светился город. И тут за моей спиной щелкнула зажигалка, я обернулся и увидел продолговатый язычок пламени. От неожиданности невероятные вещи связались у меня в голове, я подумал: как это Дед успел попасть ко мне домой. Две вспышки пламени, та у кинотеатра «Родина» и вторая здесь, не имевшие ничего общего, как бы сошлись в одну.

– Не бойся, Слава, это я.

А я с перепугу даже не понял, чей это голос.

– Твой папа второпях телефон свой потерял где-то. Дал мне ключ и попросил, чтобы я тебя дождалась.

Я какое-то время не соображал со страху, кто это говорит.

– А тут свет выключили. Сижу в темноте и сама не помню, как уснула. Просыпаюсь, крадется кто-то. Мне спросонья жутко стало. Ты извини, я тебя напугала?

– Да нет… – сказал я. – Не очень. Сейчас я гляну счетчик, там…

Я нашел фонарик и проверил тумблеры, поднял один из них вверх, в квартире зажегся свет.

Герда Николаевна рассказала, что мой папа улетел вечерним рейсом, что он в спешке потерял свой телефон, что там он купит новый и позвонит мне. Я кивал, улыбаясь. Я заметил, что когда разговариваю со взрослыми, то всегда улыбаюсь из вежливости, если это не учителя. С учителями можно нормально разговаривать, по-деловому. Герда Николаевна все повторила еще раз, уже другими словами, как это часто делают люди, и я уже не улыбался, только кивнул пару раз. Видимо, ей хотелось правильно выполнить поручение моего отца, и она проверяла себя, не забыла ли что-нибудь.

– Да. Я понял, – сказал я, видя, что она не знает уже, о чем говорить, и готова начать по третьему разу.

– Ты не боишься один?

Я усмехнулся.

Смотрел из окна, как во дворе разворачивается ее «Лансер». Потом почистил зубы и на секунду все-таки задержал руку на выключателе – гасить свет или нет.

* * *

Все. Паста в ручке совсем кончилась. Анна Павловна снова вышла из комнаты. Я подумал: интересно, есть здесь камеры видеонаблюдения? Может быть, они сейчас следят за моим поведением. И я сел нарочно небрежно, даже прикрыл глаза.

* * *

Утро было как летнее. Хотя снег на крышах и дорогах, весь город сине-белый. А я чувствовал себя как в июне. Проснулся за сорок минут до будильника, сам не мог понять, что такое. Даже зарядку хотел сделать. Сварил кофе, сварил яйцо и сидел, глядя в окно. Через несколько месяцев я буду свободен. Буду вот так просыпаться по утрам и делать что хочу. Я не думал, что надо будет где-то учиться или работать. Вообще не думал, что я буду делать после школы. Про Лизу не вспомнил! Просто вот так просыпаться, и все, когда никуда не надо, – уже хорошо, один в пустой квартире. Мне стало даже неловко: а куда же денется мой папа или откуда у меня возьмется вдруг своя пустая квартира? Но это ведь просто фантазия. Мечта. Но в этой мечте мне было интереснее одному. Я задумался, очищая мелкие крупинки скорлупы с вареного яйца. Вспомнил тот бутерброд в аэропорту, который мы делили на двоих с папой. Значит, я уже никогда не буду таким, как раньше, а все время буду становиться каким-то другим, и мне стало жаль своего детства. Я жалел его, но в душе, мне все равно было бодро, и небо за окном казалось летним. Никогда в жизни я так долго не ел вареное яйцо.

Одеваясь, я поглядел на свою куртку, сапоги, джинсы и удивился: ведь я буду носить их, когда стану уже совсем свободным человеком. Как это странно. То есть, может быть, в мире ничего не изменится, кроме меня, но этого будет достаточно, чтобы весь мир изменился. В этот день я смотрел на все вокруг как на сон, который скоро исчезнет, и смеялся: я больше не увижу нашу математичку! Этого уже достаточно, но кроме этого – все – станет другим! Все станет другим…

Только я не знал тогда, каким именно оно станет.

Не предполагал, что где-то есть эта комната для допросов, покрашенная до середины стены зеленой масляной краской.

В этот день все шло наперекосяк. Во-первых, я задумал обойти фонарный столб с левой стороны. У меня иногда такое бывает после того, как я убедился в справедливости опытов Юнга по интерференции света и подтвердил их собственными наблюдениями над нашими лифтами; с тех пор, как я понял, что на результат действия влияет наше наблюдение. Как это связано со столбом, мне трудно объяснить, но если все на все влияет, то, значит, и это тоже. Хотя с виду пустяк. И я думал, с какой стороны обойти его. И решил, с левой. А тут как раз впритык к этому столбу подъехал и припарковался грузовик. Я взял еще левее, из принципа. Но между грузовиком и подъездом слева пробежала черная кошка. Меня это сбило, хоть я и не верю в приметы, и я обошел столб справа. Подумал, что это знак судьбы. Типа – держи правее. Но физику нельзя смешивать с предрассудками.

В этом я скоро убедился.

На алгебре был блиц-тест – мне два. Я сам не понял, как и где я накосячил.

Физкультура, не забрасываю подряд два штрафных. Физрук качает головой, смотрит на меня сочувственно. Ковтунов криво улыбается. Юрка непроницаем. А Хан сегодня в школу не пришел.

В столовой какой-то пацаненок, пробегая, толкает меня под руку, и я проливаю чай прямо на свою белую футболку. И потом так и хожу с желтым пятном. Пытался отмыть его под краном, опоздал на литературу, бегу, поскальзываюсь на лестнице и спиной падаю в пухлые объятия шедшей позади меня химички Бурёны. Считай, она спасла меня. Теперь мы вроде квиты. Краснею. А Бурёна смутилась еще больше, чем я. Хорошо, что никого уже не было на лестнице и в коридоре. Без свидетелей.

Но что бы ни случалось, мне было все равно. Вернее, не все равно даже, а просто весело. Я знал, что все это уже скоро кончится и даже плохое будет казаться приятным. Так всегда бывает с прошлым.

Герда Николаевна сбросила мне эсэмэску, что мой папа ей позвонил, долетел он благополучно. Я подумал: вот ее номер он помнит, а мой нет. А возможно ли, что это так повлияли мои утренние предательские мысли про пустую квартиру? Физика еще не дошла до этого опытным путем. А я приблизился интуитивным. Значит, когда-нибудь и физика докажет.

И вот иду я по пустому коридору на литературу. А из кабинета директора выходит человек, идет мне навстречу. И я его знаю, но не могу вспомнить, а он мне улыбается. Я поздоровался с ним, и он мне отвечает: «Привет». Даже задержался на мгновение, как будто что-то спросить хотел, а потом, видимо, передумал и ушел, обернулся только разок. А я его вспомнил. Это же Сергей Есенин! Только сегодня без формы. Полицейский – «дядя Сережа». Он тогда явился как некое предзнаменование, видимо, но я не понял.

На литературе меня спросили, откуда строчка «Скажи-ка, дядя, ведь не даром…»? «Пушкин. “Евгений Онегин”». Я точно знал, что там про «дядю». Все смеялись. Но мне не было обидно. Я ведь с утра знал, что все это буду любить и жалеть об этом.

Только одна вещь немного меня беспокоила. Это наша вчерашняя ссора с Лизой. Но это была ведь не ссора, а просто, как это сказать, размолвка. Мы просто не поняли друг друга. И я не думаю, что она всерьез решила, что я ей соврал. Мы всего лишь «называли вещи разными именами», или, если сказать иначе, я был не согласен с ее мнением. Я надеялся, что улажу это сегодня. То есть я знал, что я не виноват перед ней, но все равно чувствовал себя немного виноватым. Я стал заново вспоминать вчерашний вечер. Это было уже по дороге из школы. Снег весь растаял. Наверно, это был последний снег в этом году. Пахло землей, грязью. Приятный запах. Весенний. И грязь красиво светилась на солнце, размятая покрышками машин, – я шел через дворы, мимо гаражей. Желтые, тропические лужи разлились от одного гаража до другого. А на карнизах еще висели сосульки, как стеклянные грабли. Неровные, редкозубые. Улица, небо, дома – все казалось веселым и кривым от синих теней, желтых пятен и этой, всюду бегущей воды.

Дома на столе так и стояла моя чашка из-под кофе. На блюдце лежала яичная скорлупа. Обед обычно готовил папа. Он варил суп с вечера. Просто наливал в кастрюлю воду, бросал туда пару кусков курицы, луковицу, порезанную морковь и картошку. Я подумал, что тоже это смогу. Только без картошки, ее долго чистить. Пусть будет бульон. Моркови не оказалось. Я вспомнил, что никогда и не ем вареную морковь в супе. А идти в магазин ради одной лукавицы глупо. Да и вообще я не хочу первого. Завтра можно сварить. А вот за пиццей я пошел. Побалую себя.

Во дворе я увидел Хана и еще какого-то парня со спины. Мне показалось вначале, что это Грек. Такой же невысокий. Он шел, положив Хану руку на плечо. Я свистнул, даже окликнул их, но они не обернулись. Свернули за угол. Я снова вспомнил вчерашний вечер и то, что мне не звонила Лиза, и я ей тоже не звонил, как-то не решался. Вынул из кармана телефон и набрал ее номер. Лиза сказала, своим особенным голосом, который я так любил, что не хочет со мной разговаривать после моего поступка. «Какого поступка?!» – крикнул я. Но она отключилась. «Какого поступка?» – повторил я «в сердцах». Скорее, это я должен обижаться. Мне обещали, что я приду и просто посижу. А вместо этого стали тащить, заставлять. Я не люблю такого.

Не зная, что делать, я решил догнать Хана. Он был на улице уже один, я окликнул его и с ходу выпалил: «Прикинь, я вчера Деда видел!» Мне хотелось рассказать интересное, как я по темноте обознался. Хан повернулся ко мне и смотрел как на незнакомого. И я не понял, чего он так на меня смотрит. «А где ты его видел?» – вдруг спросил уже не Хан, а тот второй, которого я принял со спины за Грека. Оказывается, он стоял рядом в двух шагах, прижимая к уху телефон. Но это был совсем не Грек, а какой-то мужик лет за сорок, сразу показавшийся мне неприятным на лицо. Я растерялся, но по инерции ответил: «Возле “Родины”». – «Опять врешь! – сказал Хан и, повернувшись к этому мужику, стараясь улыбнуться, добавил: – Славка всегда врет».

– Ну-ка, расскажи мне, как все было, – сказал этот, с волчьим лицом. У него были тонкие, как будто мокрые, волосы, зачесанные вверх на продолговатый, с залысинами, череп.

– Да никак не было, – ответил я.

– Ну вот, я же говорил, – усмехнулся Хан. И даже усмешка эта вышла у него через силу. Он весь был как резиновый.

– Возле чьей родины? – спросил мужик, и я догадался, что он не местный.

И еще я понял, что этот козел как-то напрягает Хана.

– А это кто? – не реагируя на вопрос, повернулся я к Хану. А потом посмотрел на мужика этого и сказал: – Че ему надо?

Тут Хан «побледнел как полотно». Я впервые такое видел.

А этот, с волчьим лицом, снова приобнял Хана за плечо, показал клыки и говорит:

– Я его дядя. Приехал из Абакана, проведать своего племяша.

Тут мне самому стало как-то не по себе, и я сказал:

– То есть вы его отца родной брат?

– Нет, – снова осклабился он, – двоюродный.

А Хана он отпустил и говорит ему:

– Ну, иди, погуляй с ровесником, мы с тобой еще потом поболтаем.

Он шагнул с тротуара на проезжую часть, обошел черный праворульный «Краун» и сел на пассажирское сиденье. Мы стояли на тротуаре. Я видел, как с водительского места на нас глянул какой-то упырь с бритой башкой. А потом они уехали.

– Слушай, Хан, – сказал я, – ты знаешь, я в чужие дела не лезу. Но вот это вообще что такое было?

– Дед из СИЗО сбежал, – не поворачиваясь в мою сторону, ответил Хан.

– Так это менты, что ли, были?

Хан повернулся ко мне и покачал головой:

– Нет.

– А кто?

– Это его друзья. Хотят ему помочь, но не могут найти.

И вот только тут я вспомнил. Вспомнил этого человека, который сегодня поздоровался со мной в пустом школьном коридоре, а потом еще обернулся и поглядел на меня. Это был тот самый «дядя Сережа», веснушчатый полицейский, который приходил к нам в школу перед Новым годом. Ну, когда украли компьютер из кабинета секретаря, пробрались в обход вахты через открытый спортзал. Только сегодня он был в штатском. Неужели уже пришел «пробивать» что-то про Деда?

– А ты им зачем? – спросил я.

– Они думали, что я знаю, где он. А ты его, правда, вчера видел?

Мы зашли во двор, и я стал рассказывать Хану все по порядку. Тут к нам подошел Баллон, он выгуливал собаку.

– Че тут у вас за терки? – сказал он притворно хмуро и, шутя, сунул пару раз кулаками в бок мне и Хану. Его куртка сильно шуршала, когда он так двигал своими «поршнями» как паровоз.

– Блин, Баллон, не в тему ты, – отстранился от него Хан.

– Ну, це вы, пацаны, – придуриваясь на новый лад, канючил Баллон.

– Серьезно, серьезно, Баллон, – сказал я.

Баллон пронзительно свистнул и позвал:

– Вильма!

Из-за сугроба, уцелевшего в тени двора, к нему стремглав ринулась пестрая собачка, спаниель.

– Прикиньте, какой прикол, пацаны! Взяли собаку. Отец взял у знакомого. Я дожал своих, чтобы собаку разрешили.

– Слушай, мы тут по делу, – перебил его я. Хан молчал.

– Да это быстро, я же говорю, прикол полный. В общем, решили обязательно, чтобы кобеля. И взяли. Дали имя – Вили. Короткое, чтобы удобно звать. А теперь оказывается, что никакой не кобель, а сучка. Вот так он из Вили стал Вильма. Вернее, стала.

– Да, это смешно, – сказал Хан.

– Просто ржач! – поддержал его Баллон. – Какие у вас тут дела?

Его Вильма резво вертелась вокруг нас. Я сел на корточки, чтобы ее погладить, и она, поднявшись на задние лапы, быстро облизала мне лицо.

«А зачем он убежал, думает, его не поймают? – размышлял я. – И что теперь, вот так жить всю жизнь? Прятаться среди бомжей? Тогда надо покупать уругвайский паспорт и бежать в Латинскую Америку. И как это ему удалось? Перепиливание решеток, какие-то подкопы, веревочные лестницы? Я такое вообще только в кино видел. “Побег из Шоушенка”. Нет, Хан успел сказать, что Алмас заболел в СИЗО. А может быть, притворился только, и его перевели в больницу. Он оттуда и сбежал. В гробу. Прикидываются трупом и сбегают». Я понимал, что все это ерунда из кино. Просто в голову лезло.

Тут о плечо Баллона разбился снежок. Мы обернулись и увидели Грека. Он уже слепил второй и кинул. Собака бросилась на него с лаем.

– Ну, что вы там решили? Вместе или каждый от себя?

– Ты о чем?

Грек посмотрел на нас:

– Забыли, что ли? Сегодня же днюха у Жустика? Подарок какой дарить будем?

– Вот блин! – сказал Баллон. – Я точно забыл. Тока щас все деньги потратил. Мешок корма вот ей купил.

– До полугода сухой корм не рекомендуется, да и вообще, – скривился Грек. Он у нас эксперт по всему на свете.

Хан стоял «совершенно отстраненный» и, только когда Грек толкнул его, ответил:

– Да, пойду.

– Понятно, что все пойдем. Надо решать, что купим.

– У меня денег нет, – повторил Баллон.

– Я тебе займу, – сказал я.

– Не в этом, блин, дело! Что дарим?

Все замолчали.

– Пошли в магазин, там и выберем.

– Опять ерунду какую-нибудь?

– У тебя есть конкретное предложение?

– Мне сначала за деньгами надо.

– Мне тоже.

– Хорошо, встречаемся здесь. Во сколько?

Мы разошлись. Баллон и его Вильма пошли со мной. Раньше Баллон у меня никогда не был.

– А можно с ней? – спросил он. – Или лучше мы подождем?

– Заходи, у меня никого дома.

По дороге я все думал: рассказать Баллону про эту историю с побегом Алмаса или не стоит.

– Красотища! Как на открытке, – сказал Баллон. – Можно я на балкон выйду?

Пока он любовался, я снова набрал номер Лизы. Она не взяла трубку. Я вспомнил, что так и не сварил суп, так и не купил пиццу. Намазал себе пару бутербродов, предложил Баллону. Тот ел и, отламывая, давал по кусочку своей Вильме. Она сидела у его колен и внимательно смотрела ему в глаза.

– Еще?

Баллон кивнул. Я приготовил ему еще один бутерброд с маслом, вышел в другую комнату и снова позвонил. И опять Лиза не взяла трубку. Меня раздражает вот такое упрямство. Потом мы допили чай и вышли. Вильма снова боялась заходить в лифт.

– Может, ему робота подарить надувного. Вот такого! – Баллон показал выше своей головы. – Зеленого.

– Где ты видел таких роботов?

– Сидит возле магазина DNS привязанный, вроде рекламы.

– Это не робот, а инопланетянин.

– Ну и фиг с ним, зато большой. Скажем Жустику, что это робот.

– Ты думаешь, они захотят его нам продать?

– Ну зачем? Мы отвяжем его потихаря и убежим, а?

– Ты представь, как ты будешь бежать с этим роботом.

– Зато сколько бабла сэкономим!

Мы вышли во двор, где уже стояли Грек с Ханом. И, конечно, никто ничего не придумал. Ну, не считая этой идеи с надувным инопланетянином.

– Ладно. Надо погуглить, – сказал Грек, доставая телефон. – Вот. Что подарить на день рождения подростку.

– Который, мечтает стать биороботом, – добавил Баллон.

– Да не лезь ты.

– Вот. Смотри. Подарите друзьям необычный квест. Продолжительность от одного до трех часов. Цена… короче по семьсот с носа.

– Че-то дорого…

– Зато всем интересно будет.

– Я квесты не люблю, – сказал Баллон.

– А ты пробовал?

– А чего пробовать, если мне не нравится?

– Ты просто тупишь, вот тебе и не нравится.

– Стоп! Решаем. Значит, один вариант – квест. Что еще? – остановил их я.

– Что еще? – Грек стал листать свой телефон. – Букет – «мягкая игрушка», оригинальный светильник, спортивные часы, хренотень всякая, короче.

– Давай узнаем хоть, че это за квест.

– А сколько у нас денег?

Мы посчитали деньги.

– Ты как насчет квеста? – спросил я Хана, который все время молчал.

– Квесты говно, но я согласен, – пожал он плечами.

– Слушайте! Вот на эти деньги можно пойти в китайский ресторан и обожраться там вот так! Там пивас зачетный, «Харбин»! – сказал Баллон.

– Вообще, да… – кивнул Хан.

– Подумайте, – начал Грек, – вот пройдет три месяца, и все. Выпускной. Славян говорил, что уедет, не будет здесь никуда поступать. Я тоже уеду учиться. Жустик с предками навострился переезжать в Ярославль. Мы уже больше, может, не встретимся. А так у нас будет что вспомнить. Нафотаемся там, на камеру снимемся. Это ж веселей будет вспоминать, чем жрачку в ресторане.

– Ладно, пошли узнаем, – согласился Хан.

– Вдруг там скидки есть, – добавил Баллон.

Я немного отстал от них, когда проходили через арку, и снова позвонил. Ответа не было.

Дом на задворках улицы Ленина с виду идеально подходил для таких развлечений. Старый, двухэтажный, темного кирпича и вообще весь такой угрюмый. Нас встретил дядька в кожаной ковбойской шляпе, окруженной по тулье чем-то вроде зубов крокодила. Пластмассовых, конечно. Грек с Баллоном стали пробивать, что там почем, а я подумал: вот мужику уже явно под полтинник, и всего, чего он добился в своей жизни, – это встречать тут гостей в этой дурацкой шляпе. А у него, может быть, семья, дети. Что он им рассказывает о своей работе? Я тут же представил его жену. Есть у нас в подъезде такая толстомордая тетка, всегда с коляской и никогда не здоровается. Буром прет со своей коляской, типа «я же мать!»

– Угу, угу, подходит, – тем временем кивал Грек, разглядывая какой-то проспект и слушая дядьку, который объяснял, что нам всем дадут вымышленные имена и запечатанные конверты с заданиями, мы разделимся по разным комнатам, ну и так далее.

В шесть часов, как было условлено, мы встретились с Жустиком. Он выглядел торжественно и отстойно, как все именинники. Может быть, потому что на нем был новый свитер. Видимо, подарок родителей. Или мне только кажется, что все это отстойно. Я по утрам в свой день рождения смотрю в зеркало и думаю: что за нелепая рожа? Мне странно на себя смотреть в день рождения. И на других тоже, когда я думаю, что они именинники. Сам не знаю почему. Мы встретились в KFC заранее. Жустик проставлялся по случаю днюхи. А потом пошли на квест. Баллон еще жевал по дороге и половину бургера сунул в карман куртки, чтобы отдать своей Вильме, он теперь с ней всем делится.

– Ты пиво ее пить еще не научил? – спросил Жустик. Свитер у него светло-серый, с черным черепом на груди, подходящий для квеста. Пока все выползали из-за стола, одевались, я пошел в туалет. Вот почему-то мне было неудобно звонить Лизе в присутствии своих приятелей, разговаривать, разбираться, извиняться. В туалете был яркий красный кафель в шашечку с белым и зеркало, в котором отражалась моя совсем не именинная, но все равно дурацкая физиономия. «Ну и черт с тобой!» – подумал я, так и не дождавшись ответа в трубке. Меня это бесило, и я не знал, что сделать. Взял и вообще выключил телефон.

Во время квеста мы, разделившись на команды, должны были найти выход из комнаты. Вернее, из квартиры, которая занимала целый этаж. Мы с Ханом оказались в комнате с задернутыми шторами. Остальные – в другой части этажа. На улице уже стемнело. Свет шел снизу. Вдоль пола кое-где светили длинные люминесцентные лампы. Идея игры в том, что нужно найти подсказки, которые указывают правильный маршрут.

На столе были рассыпаны буквы, написанные на квадратиках бумаги. Ну и еще они включили музыку. Если быть точным, это была не музыка, а просто звук такой долгий. Иногда менялся. Чтобы типа страшно стало. Я стал складывать буквы на столе. В «музыке» что-то лязгнуло и потом зажурчало.

– А ты мог бы туда съездить еще раз? – спросил Хан.

Мы были одни в комнате.

– Куда? – спросил я, уже сложив слово «север».

– К «Родине».

Я все сразу понял, но все равно поинтересовался:

– Зачем?

– Надо его как-то предупредить. Я бы сам поехал, да боюсь, что меня эти, друзья его, выпасут.

«Иди на» – сложил я еще два слова. Вышло смешно. Где же здесь север? Не по компасу же идти. Компасов нам не выдали.

– О чем предупредить?

– Что они его ищут.

– А зачем они его ищут? – спросил я.

Мы пытались понять, где север. Думали сориентироваться по окну, оно точно выходило на запад, за ним солнце село. Но потом я увидел в углу такой винтажный холодильник, как в фильмах ужасов. Округлый, в потеках, с вертикальной ручкой. В таких холодильниках маньяки расчлененку держат. На холодильнике поблескивала металлическая эмблема: «Север». Даже страшно было дернуть за эту ручку. Я на всякий случай отстранился, думал, оттуда что-нибудь вывалится. Но в холодильнике было пусто. Я только сейчас понял, что Хан все это время ждал момента, когда мы останемся с ним наедине.

– Так зачем? – повторил я.

В музыке что-то заскрипело.

На холодильнике были магниты. Я стал их разглядывать.

– Алмас говорил, что есть один свидетель. Он может подтвердить, что тогда за рулем был не он. Не Алмас. Они его машину забрали, его избили. А потом на этой машине сшибли на перекрестке человека, на красный свет летели обдолбанные.

– Они угнали его машину?

– Да. А потом бросили ее. Сами дурью перекрытые были. Вот на него все и повесили, типа он сбил и сбежал. А теперь типа на других спирает. Он мне это еще до ареста успел рассказать, вечером, когда домой пришел.

Я сложил из магнитов на холодильнике последовательность.

– Он не мог в тот вечер знать, что сбили человека, если не был сам за рулем.

– Нет, в тот вечер он рассказал только, что у него машину угнали, и в милицию позвонил.

– Ты точно это помнишь?

– Точно, – сказал Хан.

– Я думаю, это ребус.

Лампы мигнули, и в музыке звякнуло, как гаечным ключом по трубе.

– Какой ребус?

– Ну, загадка в картинках, – указал я на магниты. – А как я его там найду? Думаешь, он стоит и ждет меня?

– Вот эту в середину поставить, – сказал Хан.

И как я сам не догадался? Мы поставили магнит с изображением двойки в центр.

Получилось слово «по–2–л».

– Надо туда залезть.

– Здесь вообще нет подвала, мы на втором этаже.

– Я про «Родину» говорю. Туда надо залезть, – сказал он.

Мы прошлись, дергая все ручки дверей, заглянули в ванную и в коридор.

Потом Хан догадался сдернуть покрывало с кровати.

И на простыне мы увидели отпечаток кровавой ладони и уравнение. Да, самое настоящее уравнение. 2,1 * (4–6Х) = – 42.

Класс за восьмой или даже седьмой. Легкое, но с дробями. А я дроби в уме не могу считать.

– А ты знаешь, что бомжи человечину жрут? – спросил я.

– Сказки, – скривился Хан.

Пришлось включить телефон. Я потыкал в кнопки калькулятора на телефоне. Наконец получилось, что X = 4.

– Ну и что это дает?

– В каком смысле? – спросил Хан.

Тут за его спиной по потолку в углу комнаты промелькнула черная тень, и я действительно испугался. Не сразу понял, что это такой спецэффект.

– Подожди, а если четверку подставить в ребус с магнитами на холодильнике?

Все равно ничего не выходило.

– Надо с кем-то вдвоем идти, одному глупо.

Я хотел сказать «страшно», но передумал.

– Я бы пошел, но мне опасно. Засвечусь и все испорчу, только наврежу ему.

– Подожди, а если это не «подвал», а «по два»? Ведь и четыре в уравнении – это «по два».

– Я не хочу, чтобы они знали.

– В смысле – кто? О чем?

– Ну, Баллон, Грек или Жустик.

Я не понял, почему Хан не хочет, чтобы кто-нибудь, кроме меня, знал об истории с его братом. Но понял, что на меня он почему-то рассчитывает и из всех меня выделяет.

«Странный человек!» – подумал я. Моя мама так говорила иногда, когда сердилась на папу.

– Ты знаешь, – сказал я, – все это как-то несерьезно. Вдруг его там нет, и вообще…

– Ну ты же его там видел! Или ты соврал?

А я как раз думал о том, кого бы мне взять с собой, и решил, что возьму Грека. Хотя Баллон на вид солиднее, особенно если рожу помрачнее сделает. Но в душе он мягкий. Жустик слега тормозной и непредсказуемый. А Грек… ну, не знаю, я подумал о том, что он ведь верующий и с ним ничего не может случиться, если Бог его охраняет, а значит, по ходу, и со мной прицепом. Выходит, что в душе я все же религиозен.

– Нет. Я рассказал тебе, как было.

– Поэтому я тебе и прошу. Другой, может, и пойдет, а потом испугается, соврет что-нибудь. А ты же не врешь, – усмехнулся Хан.

– Отлично, – сказал я.

– Я тебе дам электрошокер. Так что не ссы, если что. Долбанешь током.

– У тебя есть электрошокер?

– У мамки есть. Я подрежу по тихой.

Мы по новой все облазили. И продолжали обсуждать. И все время я чувствовал про себя, что думаю не про главное. Сейчас надо решить квест, а мы все обсуждаем про Алмаса, хотя про Алмаса, конечно, было важнее, но на самом-то деле я все время помнил, что мне не отвечает Лиза, и считал, что это и есть то самое главное, о котором я постоянно не думаю. Хотя, «как показали дальнейшие события», главным было ни то, ни другое и даже не третье.

Наконец я вроде бы разобрался.

Но тут погас свет. Я уже привык к этому дома. Постоянно вырубают. А тут его погасили нарочно. Я об этом догадался, потому что он не просто погас, а стрельнуло вот так, с искрами, и погасло. У нас дома так однажды лампочка в ванной взорвалась. Но здесь было красивей. Мы двинулись на ощупь. Тут по лестнице загрохотали шаги, и ручка двери стала отчаянно дергаться. «Вот оно, начинается!» – подумал я, «похолодев», вроде не зря деньги отдали. Два луча от фонариков пересекли комнату, скрестившись в воздухе, и разошлись по противоположным сторонам. Я успел увидеть того – в шляпе с крокодиловыми зубами.

– Пацаны, вы здесь?!

Мы с Ханом не знали, отвечать нам или нет. Мы сценарий слабо изучили.

– Стоп-игра, пацаны, у нас ЧП!

Я стал вспоминать, что такое ЧП. Помню, папе его приятель дядя Вадим предлагал зарегистрировать то ли ЧП, то ли ИП.

Тут луч одного из фонарей наткнулся на нас. Мы с Ханом притаились в уголке за холодильником «Север».

Оказалось, что у них действительно пожар! Загорелось в другом крыле этого этажа, в тех комнатах, где играли Грек, Баллон и Жустик. И вот тут мне почему-то стало страшно. Я вспомнил этого дядьку с волчьим лицом. Того, что представился двоюродным дядей Хана из Абакана. Никакой ведь связи не было, а вот вспомнил. Вдруг это не случайность?

Мы спустились на первый этаж, там уже были наши приятели, слегка напуганные. Дядька в шляпе с крокодиловыми зубами деловито прошел мимо нас с огнетушителем в руке, швырнул его в угол. Я почувствовал, что был неправ тогда, в первый раз, думая о нем. Хотя ведь ничего не изменилось. Но мысленно я тут же расторг его брак с нашей мордатой соседкой.

Нам вернули деньги.

– Извините, ребята, техногенная авария, – сказал охотник на крокодилов и добавил: – В любое время можете прийти к нам совершенно бесплатно.

Едва мы отошли от мрачного дома и свернули за угол, как Баллон с Жустиком стали нервно пересмеиваться.

– Чего вы? – спросил Хан.

– Да идиоты оба, – ответил Грек.

– Ну ты же сам говорил, – трясясь, косился на него Баллон.

– Что говорил?

– Теперь точно будет что вспомнить!

– О чем это он тележит? – спросил Хан.

Я заметил, что он повеселел. Как будто я уже согласился на все. Он так решил.

– Два идиота, – повторил Грек, – прости меня, Господи!

Оказалось, что они там в своем крыле расшифровывали записку и Жустик предположил, что ее надо нагреть, чтобы проступили недостающие буквы. Грек отговаривал. Баллон вынул зажигалку. Жустик держал листок. Листок загорелся, упал за диван. Пока отодвигали диван, загорелась штора и наружная проводка.

– Ваше счастье, что у них видеокамеры не работают почему-то, а то бы они вам сейчас впаяли убытков на лимон! – сказал Грек.

Хан ржал счастливый. Я смотрел на него.

– Теперь точно будет что вспомнить, жалко, я не видел!

Тут я шагнул к нему и сказал:

– Хан. Ты же веришь мне, что я честный человек?

Он насторожился. Улыбка медленно сходила.

– Ну… – стараясь быть небрежным, сказал он. Все другие смотрели.

– Нет. Не «ну». А честный я человек или нет? Если для тебя это действительно важно.

Он зыркнул на меня косо:

– Да. Верю.

Тут должна была бы сверкнуть хоть какая-нибудь молния, загреметь гром, налететь порыв ветра, но ничего такого не произошло… Только я улыбнулся.

– Ну, тогда, – сказал я, – как честный человек, я сейчас должен пойти и сказать все как было. Ведь это наша вина.

– Охренел?

Это спросил Жустик.

– Нет проблем. Если я «не честный», я могу не ходить. Вот как Хан скажет, так я и сделаю.

Я решил, что если Хан и все остальные, что менее важно, уговорят меня, чтобы я не ходил, то я «под их давлением» смогу снять с себя всю честность, и тогда мне больше уже не нужно будет ехать к кинотеатру «Родина» и лезть туда внутрь. Тогда я буду как все.

Хан уставился на меня. Он еще не вполне догонял, не просек тему, но уже почувствовал что-то.

– Я просто напоминаю тебе, что ты хотел иметь дело со стопроцентно честным человеком, как я, правдивым. Это ведь было для тебя принципиально важно?

И я увидел, что он понял меня. И, поняв, оценил, что поступать так, как я сейчас, – уже не вполне честно. А может быть, я преувеличиваю и он понял что-то другое.

– Хан, чего он хочет, всех нас подставить?

Хан понял, что он сейчас должен выбрать между своим братом и солидарностью с Жустиком, Греком, Баллоном; между своим братом и остальными. Не знаю, вспомнил ли он сейчас, как я должен был при всех выбирать ответ на его вопрос – спим ли мы с Лизой.

– Ну, так как? – спросил я.

– Пусть идет, – сказал Хан, – он прав.

Я думаю, сказав это, он хотя бы немного почувствовал, каково мне было почти каждый день за последние полгода. Но понять, как я научился находить в этом удовольствие, он вряд ли смог. Это не так быстро приходит.

– То есть мне сейчас надо пойти и все рассказать? – это я переспросил уже только для того, чтобы продлить момент. Торжество правды.

Я вернулся, мы ведь отошли совсем недалеко. Дернул ручку, но дверь была уже закрыта. Я постучал. В принципе, можно было уйти. Все уладилось само собой. Они уже закрылись. Но я видел, что одно окно на первом этаже горит. Я снова постучал. Тишина. Формально я свой долг выполнил, проявил себя честным человеком. Хоть и не ради самой честности, а скорее назло Хану. В отместку ему за Лизу. Но ведь я его выполнил только формально. Не добившись результата. Все, конечно, этому только обрадуются. Да и у меня самого отлегло как-то. Я пошел назад, уже придумав фразу для пацанов типа «повезло вам!». А потом подумал, что это будет выглядеть, будто я их на понт брал. Не пройдя и десятка шагов, я опять вернулся к дому и крепко постучал в окно.

Дверь открыл другой мужик, а не тот в ковбойской шляпе. Он совсем не удивился, спросил:

– Забыли что-нибудь?

– Да, – ответил я. Потом, на свету, я разглядел, что это тот же самый дядька, только без шляпы. Видимо, снимал ее, когда кончался рабочий день. Лысоватая голова поблескивала.

– Это не проводка замкнула. Это наши парни подожгли нечаянно. Хотели бумагу подогреть, думали, там буквы проступят, ну и загорелась она, упала…

Дядька вытянул губы трубочкой, как будто собирался свистнуть.

– Там большой убыток? Мы бы скинулись, если нужно возместить…

Шляпа лежала на краю стола, я только сейчас увидел ее.

Охотник на крокодилов смотрел на меня бледно-голубыми глазами. Наверное, ему давно не встречался такой зверь.

– Т-то есть… – сказал он, – вот, значит, как…

– Ну, нам действительно очень жаль, что так все получилось. Если вы сейчас не готовы оценить ущерб, то вот, запишите мой телефон.

И тут сверкнула та единственная секунда, ради которой это уже стоило сделать.

Он поглядел на меня, как на инопланетянина.

– Ё-окибастуз! – сказал он. – Молодой человек. Знаете что? Давайте с вами заклю́чим такой до́говор. Вы ко мне не приходили, ничего не говорили, и я ничего не слышал.

«Вот как действует правда! – сверкнуло во мне ответно. – Она побуждает к взаимному благородству».

– Почему?

Я все же спросил это, уже выработалась такая скверная привычка. Докапываться.

– Если узнают, что у нас не работали видеокамеры, меня уволят на хрен из этой богадельни. А ведь я их предупреждал! Второе, ну, заплатите вы нам за убытки – и все. Сколько там будет? Кот наплакал. А так я надеюсь у них на нормальный ремонт выбить деньги, у нас же проводка ни в жопу не годная, наружная. Северные стены сырые все, плесень. Оно ведь точно полыхнет как-нибудь. Я с них теперь выбью. Пожара они боятся. А с вас толк небольшой. Хотя… конечно, спасибо. А то обычно только тырят на память что-нибудь.

Он выдвинул ящик стола.

– Вот, возьмите, я вам забыл раздать. Это сувениры, – он вынул из ящика и протянул мне резиновые браслетики с надписью «Клаустрофобия». – Ну и мое приглашения в силе. Приходите к нам после ремонта.

И вот я теперь что должен был сделать?

Может быть, сказать ему, что «неправдой нельзя добиться правды», что «прямые пути лучше окольных»?

– А эта шляпа у вас дорогая? – спросил я.

Истина зачастую вредна людям. Так я должен был подумать. Но не подумал, потому что уже давно это знал. Давно заметил, что, когда я говорил правду, это приносило кому-нибудь (да хоть с меня начиная) неприятности, а вот в тот раз, когда я соврал, даже скорее смолчал, – я спас сразу двух человек: нашу химичку и ее любовника физрука. То есть я уже какое-то время понимал, что правда – это чаще плохо, чем хорошо, скорее зло, чем добро, но – странное дело – мне все больше и больше нравилось говорить правду, я уже почти нарочно искал ее.

– Нет, кожзам. Они в детском мире продаются. Понравилась?

– Да. Вам идет.

– Ёпт! – усмехнулся он, показав золотую коронку.

Я не думал, что пацаны меня не дождутся. Сначала не заметил никого возле перекрестка, где мы расстались. Потом увидел фигуры, которые двинулись ко мне из темноты сквера.

– Вам тут сувениры передали, – сказал я, вынимая из карманов эти резиновые браслетики, – на память. Разрешили приходить бесплатно. Вот что делает свет истины, – сказал я, глядя на Грека, потому что раньше это была его фишка – такие афоризмы.

– И что, не надо платить? – Жустик переживал больше всех. Видимо, это ему от разоренных «денежным квадратом» родителей передалось.

– Нет. Тебе не нужно.

– А остальным? – спросил Баллон.

– Тоже, – усмехнулся я.

Странно, но я почувствовал, что никто из них по-настоящему не обрадовался, что все так уладилось. Когда прощались, каждый протянул руку только Хану и никто – мне.

– Завтра, – сказал Хан, когда мы остались одни. В кармане у меня звякнул телефон, пришла эсэмэска. Я сунул руку, наткнулся на браслетики – никто не захотел их взять на память. СМС было от Лизы. «Не звони мне больше». Все сложилось против меня. «Отлично! – подумал я и потом еще раз: – Отлично!» Я раньше не знал, что в неприятностях столько адреналина. Не думая, тут же с наслаждением отправил ответ: «ок».

– Не забудь шокер. И еще фонарь, – сказал я Хану.

Дома я зажег свет и увидел, как непривычно пусто выглядит квартира вечером. Вспомнил, что так и не сварил суп, не купил пиццу. За весь день ничем не подкрепился, кроме бутерброда и потом гамбургера в KFC да стакана какой-то газированной зеленой бурды со льдом, которая называлась там «коктейль Спарки». Я вытащил из морозилки куриный окорочок, весь в инее, и сунул его в микроволновку. Смотрел, как он вращается там, освещенный на стеклянной тарелке. Раньше мне всегда было скучно ждать, глядя на зеленые цифры, отсчитывающие секунды в обратном порядке. А теперь, когда звякнул таймер, я даже вздрогнул, будто проснулся. Между волокнами белого мяса выступила кровь. Я снова нажал «пуск». Щелкнул чайник. Я сидел, макая в кружку пакетик «Гринфилда». Сахар кончился. Когда курица была готова, я посолил ее, полил из тощего, полувыжатого тюбика кетчупом и достал из холодильника банку пива «Миллер». Она стояла на полочке в дверце. Папа иногда пил пиво после работы. Не больше одной банки. Я дернул за кольцо, и пена обволокла верхний срез золотистой банки. Я поискал глазами стакан – ни одного чистого. Сделал глоток прямо из каплевидной прорези. Вкус был ничего, резкий, подходил к горячей курице. Баллон никогда не пьет такого пива. Он покупает самое дешевое, в двухлитровых бутылях. Не хотелось думать про своих друзей.

«А что я скажу, допустим?» – подумал я. И с этой фразой долго лежал уже в темноте, слыша шум проезжающих машин. «Что же он там стоит и ждет меня?» Я вспомнил Алмаса в тот день, когда он вез меня на своем красном джипе и курил сигариллу, вспомнил его узкие латиноамериканские усики. Потом вспомнил ту тень, что видел возле кинотеатра. «Нет, это был не он. Если бы это был он, он бы отозвался. А если он думал, что это не я, а кто-то другой зовет его по имени? Значит, он прячется. Именно от своих друзей. Уж полицейский не стал бы звать его по имени. А если он от них прячется, то зачем мне тогда его предупреждать? Он, значит, и сам знает, что они его ищут. Надо утром все это объяснить доходчиво Хану».

Блимкнула эсэмэска, но я уже засыпал, не стал протягивать руку к телефону.