Утром было пасмурно, и весь город такой настоящий, некрасивый. Серые дома, сошедший местами снег и прошлогодний мусор. Ледяная корка хрустела под сапогами. Такие утра всегда выпадают на «ответственные» дни. Обязательно на такое утро у вас будет талон в поликлинику, и там очередь. И в суд с родителями мы ехали именно в такое утро, хотя и в другом городе. Там тоже люди по утрам угрюмые и сосредоточенные, как в больничной очереди. Я задумывался, отчего они такие, ведь им уже не надо ходить в школу, почему же они не ценят, не радуются. Вот я буду ценить, я не стану таким, как они. Но тут же вспоминал, что это часто говорят в кино подростки своим родителям: «Я не буду таким, как вы!» Значит, это тоже «типично». А раз они «типичны», значит, именно они и станут «такими». Поэтому я теперь перестал думать на эту тему. В ней какая-то ошибка.

И еще я понял, что ничего не буду говорить Хану. Не стану объяснять, что моя поездка бессмысленна. Да, она бессмысленна. Но теперь я просто должен найти Алмаса «без всякого смысла». Потому что иначе… Ну, в общем, не знаю, как объяснить. Иначе… моим приятелям будет «не за что меня уважать». Потому что уважать за одну правду никто не будет, тем более любить.

А что, разве мне так нужно их уважение? Я пытался призвать на помощь Шопенгауэра. «Мы любим уважение к себе не ради самого уважения, но ради тех преимуществ, которое оно нам дает». А какие тут вроде преимущества: корефанить с Жустиком, Баллоном? Смешно сказать!

Короче, Шопенгауэр не помог. «Доводы рассудка оказались бессильны».

Я просто взял у Хана белый пластиковый пакет, с которым он ждал меня во дворе. Там лежали шокер и фонарь.

– Он че, китайский, что ли, шокер? – сказал я, разглядывая иероглифы, ни одного слова ни по-русски, ни по-английски.

У родителей Хана ну все китайское, кроме машины.

– Не волнуйся, быка валит, – ответил Хан.

– А ты проверял? Ладно. Как он работает-то?..

– Вот тут вот кнопочка, – показал мне Хан.

Полвосьмого утра. В школу в этот день я не пошел, не до школы было.

Сел в автобус и поехал через мост на правый берег. Смотрел на людей. Едут все как приговоренные. Вот бы им сейчас предложили бульон с кубиком Maggi, как бы они все запрыгали, запели! – вспомнил я телевизионную рекламу. Увидел слабое отражение своей кривой улыбки в тонированном стекле и понял, что я уже взрослый. Уже такой, как все в этом автобусе.

Вышел на остановке. Пусто, и кругом ненужные предметы. Ненужный столб, обклеенный рваньем ненужных объявлений, ненужная урна под ненужным небом.

Тропинка, ведущая в обход кинотеатра неровно, желобом заледенелая. Квадратная «Родина», исчерченная граффити, высилась под хмурым небом. На фасаде, выложенная мозаикой, строгая, неулыбающаяся мать поднимала в серое небо младенца, раскинувшего ручонки. Позади них были угрюмые скалы, сбоку рваными лоскутами били какие-то лучи, видимо, солнце вставало. У художника было «свое виденье прекрасного». Чему радуется этот пацан, я понять не могу. Наверное, раньше, при коммунизме, это считалось красиво. Хотя он не очень-то и радуется. Скорее так, чтобы строгая мамка не наругала. В общем, картина – полный зашквар.

За косым забором, у бокового входа (наверное, из него раньше зрители выходили после сеанса, всегда такие бледные, как зомби), стояла группа рабочих, вроде дворников. Так мне сначала показалось, потому что один из них был в оранжевом жилете. Может быть, остальным не хватило жилетов? Потом этот один ушел. В центре стояла женщина в поношенной куртке с меховым воротником. Ветер шевелил мех. Она вертела головой, распоряжалась, и я увидел большую заколку с облезшей позолотой у нее в волосах на затылке. Рядом трое мужчин кто в чем, вполне бомжатского вида. Один из них, нагнувшись, копался в линялом брезентовом рюкзаке. Потом подошли еще двое: одного я не запомнил, а второй был с большой белой канистрой, в коротких штанах, голые щиколотки над огромными ботинками. Я понял, что женщина с лисьим воротником распоряжалась, кто, куда и зачем пойдет. Потом из двери выскочила другая тетка, худая, испитая, в одном платье, надетом криво, открылись костлявые ключицы. Она, стоя на одном месте и сжав кулаки, кричала: «Стасик! Стасик писос!»

Я направился к ним, поскальзываясь на обледенелых кочках. Только сейчас сообразил, как удачно, что все они вышли и мне не надо лезть внутрь с фонариком.

На меня никто не обращал внимания, пока я не подошел почти вплотную, и тогда они посмотрели все разом. Замолчали.

– Здравствуйте, – сказал я.

Губы у женщины с заколкой были накрашены фиолетовой помадой или просто такие по цвету. Криворотый верзила в коротких брюках и огромных ботинках без шнурков прекратил завинчивать крышку канистры. Другой, в военной куртке без погон, бритый наголо, поднял голову от своего рюкзака. Над ним стоял еще один, маленький скуластый старичок, похожий на мальчика.

– Здравствуйте, – ответила женщина. Она не просто это сказала, как обычно говорят незнакомые люди. Она это по-другому сказала. Сверху. Как бы снисходя.

– Мэндэ амар, – загадочно выразился скуластый старичок.

– Извините, но у меня к вам важное дело.

Они переглянулись.

– Кэриспондет, – сказал старичок-подросток.

– Какое? – спросила женщина. Голос у нее был низкий, но красивый.

– Я могу говорить откровенно?

После этого вопроса все замерли, как будто я спросил не по-русски.

– Не стесняйся, мы тут все свои, – улыбнулся особенно длинной улыбкой бритый «военный» без погон.

– Я ищу одного человека, позапрошлой ночью он здесь был, мне нужно сказать ему важную вещь. Его полиция ищет, мне надо ему передать кое-что.

Они покосились на мой белый пакет.

– Здесь до хрена кого было и прошлой, и позапрошлой.

– Ага, у нас тут бойко, – сказал криворотый.

– Его зовут Алмас, он такой… высокий, татарин, с усами или, может, без усов уже, молодой… Я бы заплатил.

Тут все оживились, но никто при этом не сделал ни одного движения.

– Ты ему кто? – спросила женщина.

– Его брат мой кореш, он сам приехать сюда не может, его пасут. Он меня попросил.

После этой фразы я почувствовал «общее участие» к моему делу. Мне стали объяснять, что народу у них бывает действительно много разного. И не обязательно бомжи. Бывает, что нормальный мужик «сорвется с катушек», «баба запилила» или еще чего, уйдет в запой и, пока есть деньги, бухает с бомжами. Один раз даже мент, майор, неделю с ними жил. Не по работе, а просто, «отдохнуть». Я вспомнил сегодняшних людей в автобусе. Выходило убедительно.

– У нас ведь весело! – сказал старичок-подросток.

– Мы люди вольные, – подтвердил бритый «военный».

Они стали вспоминать, прикидывать по моим приметам. Но никто не мог толком ничего сказать. Потом эта шпала в ботинках без шнурков говорит, затягиваясь, сидя на корточках:

– Он Авенира искал.

– Кого?

– Ну, помнишь, этот хахаль твой, Сувенир, чалился тут раньше? – подсказал женщине «военный».

– Стасик, писос! – снова закричала худая женщина. Она так и стояла, сжав кулаки. Про нее все забыли, а сейчас обернулись. Наверное, это была местная сумасшедшая.

У меня вертелось в голове, но я не мог вспомнить, где я уже слышал это имя – Авенир.

– А можно мне узнать адрес этого Авенира?

Дядька покачал головой, как бы прикидывая что-то.

– Ты вроде хотел помочь нам.

Я тут же вытащил тысячу рублей. По моим расчетам, она должна была произвести впечатление. И все действительно на нее уставились, как я и ожидал. Кроме криворотого верзилы. Он смотрел на бумажку со скукой.

Женщина с лиловыми губами строго поглядела на него, но промолчала.

– Тысячу – это ребятам. Дело же секретное, – наконец сказал верзила.

– Не разводи пацана, никто из нас в ментовку бежать не собирается, – сказала женщина.

– А я не про ментовку. Тут, кроме ментов, еще двое искали его вчера, – ответил он, дополнительно скривив свой тонкогубый рот.

– Вы им что-нибудь говорили?

– Я только увидел эти рожи, молчал как сугроб, не при делах, и все. С таким свяжись, он тебя же после мойкой умоет и в люк спустит. Мы для них утиль.

– Да не лей ты уже олифу, – сказал ему «военный».

– Отойдем, – кивнул мне криворотый.

Мы отошли шагов на пять. К моему удивлению, он достал из внутреннего кармана куртки сотовый телефон. Самый дешевый, но все равно, я не ожидал.

– У меня номер его есть. Сапоги отдашь?

– А в чем же я пойду? – спросил я, улыбаясь.

– Я тебе свои чеботы дам, до дому как-нибудь доедешь.

Я не мог поверить, что он говорит это всерьез.

– Вам не подойдет. У нас размеры разные, – сказал я.

Это были дорогие сапоги «Камелот». Я помню, как мы их покупали в декабре. Папа решил сделать мне подарок на Новый год. Он говорил: пока дети маленькие, им легко дарить, легко угадать, что им понравится. «А вот теперь я уже не знаю, – сказал он, улыбаясь. – Интересно, что с годами дети и родители начинают знать друг друга хуже, отдаляются, вот мы уже больше никогда не будем ходить с тобой за ручку, как в детстве». Говоря это, он старался улыбаться, чтобы не выглядеть грустным.

– Не грусти, папа, – сказал я. – Скажи, что тебе просто денег жалко, и ты поэтому гонишь такую печальную пургу?

Он рассмеялся. И, подыграв мне, ответил:

– Конечно, жалко!

Я взял его за руку, как в детстве:

– Можно не покупать. Другие выберем.

– Нет, нет, ты не понимаешь, я же это и себе покупаю. Буду помнить.

И вот теперь я сидел на какой-то кочке и, упершись каблуками в ледяную корку, поочередно расстегивал молнии этих сапог. Как они мягко шли, открывая уютную меховую полость. Самому не верилось, что я это делаю. То есть я должен был, наверное, чувствовать, что я совершаю что-то героическое. А вот – фиг там! Я чувствовал, что совершаю глупость. Что меня развели, дожали, а должен был дожать я.

– Покажите номер, – единственное, что я догадался сказать.

У него были очень большие ногти, как лопаты, и какой-то особенной формы, граненые. Сидя близко, я чувствовал тяжелый запах. Он несколько раз ошибался, тыкая.

– Вот, вот, нет, вот, видишь его номер, запиши.

У меня с собой был шокер и фонарик, а ручки не было.

– Эсэмэской мне можете отправить?

– Баланс пустой.

– А как я вообще узнаю, что это точно его номер, а не фуфло какое-нибудь?

– Ну вот же подписано – Авенир. Твой парень именно его искал. Авенир где-то на Затоне хату снимает.

Я надеялся, что сейчас подойдет вот эта женщина с синими губами, она казалась мне справедливой, и что-то скажет. Нет.

Я не решался сунуть ноги в его рыжие, огромные ботинки. А он уже притопывал, довольный, в моих сапогах:

– Нужный номер.

– Вас как зовут?

– А тебе зачем? В долю падать?

– На всякий случай.

– Ты не думай, я тебе без всяких кляуз наводку дал.

Я снова поглядел на его обувку.

Это были рабочие ботинки на толстой подошве, с клепками и стальными колечками для высокой шнуровки. Наверное, года два-три назад кто-то мечтал о таких ботинках, как я о своих «Камелотах», и они стояли на прилавке, чуть поблескивая, пахли спиртовой кожей, лежали в коробке под листом белой твердой бумаги. Потом появилась первая царапина. Вторая… Камешек забился в рельеф подошвы. Стало лень их чистить. Лень расшнуровывать пошире – толкали ногу так, загибая задник, чертыхаясь. И сбрасывали так же, упираясь носком одного в тыл другого, царапали и мяли уже без жалости. Оббитые носки замазывали кремом. И они стояли в прихожей, стоптанные, лобастые, вывалив наружу языки. И вид у них был уже не щегольской, а какой-то крепостной. Но они до последнего не теряли надежды на «достойную старость», вот как это старичок-подросток. Рассчитывали, что им что-то полагается за «верную службу», пока их не зашвырнули однажды в мусорный бак. И, может быть, для них «хуже смерти» было достаться бомжу с вонючими ногами. И вот теперь им блеснул сказочный луч надежды. Почти воскрешение. Их предлагали мне. В то время как мои «Камелоты» уходили в ад. Я вдруг почувствовал, что только такое и может происходить с людьми и вещами на этом пустыре, под этим небом, на задворках «Родины».

И я пошел в этих бесшнурочных ботинках по пустырю вдоль забора к остановке автобуса. Я не мог понять, что чувствовал тогда, кроме отвращения. Оно поднималось снизу. Сначала только ступням и лодыжкам было противно, а потом дошло уже до живота. И я понял, что я никуда не уйду, никуда не денусь в этих ботинках. Хоть весь день иди, хоть всю жизнь – а я теперь здешний. Тогда я остановился, скинул ботинки и пошел по тропинке в носках. Сразу стало легче. До автобусной остановки недалеко. Правда, носки у меня были летние, тонкие, легко порвались о камешки и ледяные зазубрины. Хорошо, на остановке никого не было. Я сел на скамейку в своих белых драных носках, и три автобуса подряд прошли мимо меня. Не те номера, мне же надо было обратно на левый берег.

Потом я сообразил – какой же идиот! – можно вызвать такси. Звоню. Мне отвечают, скажите, мол, номер дома, мы выезжаем только по адресам, а не по остановкам транспорта. Ладно. Пришлось дойти до ближайшего дома. Дошел. А на нем нет номера. Может быть, он где-то с другой стороны. А дом длинный, пятиэтажка. Я иду вдоль него, спрашиваю в пустоту: «Это какой номер дома? И какая улица?»

А ко мне поворачивается такой правобережный гопник и говорит:

– Чего? Ты откуда такой красивый идешь? – это он спросил, в глаза мне глядя. То есть не видел еще, что я босиком.

А тут из подъезда выходит второй такой же, только еще лучше, в капюшоне, руки в карманах, хип-хопер типа.

– О, братан, кому берцы дал потаскать? – этот второй сразу заметил мои носки.

– Ему номер дома нужен.

– Ищешь кого? Мы тут всех знаем на районе.

Нужно было совсем не соображать, чтобы сказать им, что я собираюсь вызвать такси.

– Дай-кась сидор поглядеть, – первый протянул руку к моему пакету.

Я понял, что отсутствие ботинок не вызывает у них ни сочувствия, ни даже любопытства, но каким-то образом сразу лишает меня права всякой собственности. Мол, че с таким, босо-той, церемониться. И, стоя без сапог перед ними, я чувствовал, что они правы.

Если бы я держал шокер в кармане… если бы я не пообещал Хану… если бы я не говорил всегда правду… если бы мы не познакомились с Лизой… если бы мы с отцом не переехали в этот город… если бы мои родители не развелись… если бы мама не поверила вдруг в Бога… Если бы мой папа не был таким мягким человеком… если бы дедушка Илья не воспитывал мою маму, как властный самодур-солдафон… – за дедушкой линия уходила за горизонт.

Я сжал в кулаке ручки пакета, и они переглянулись между собой, но как-то понизу, одновременно покосившись на мой пакет с одинаковым взглядом, но не встречаясь другом с другом глазами.

Тут из-за поворота во двор въезжает «жигуль» коммунистической модели, но такой низкий, что чуть не скребет днищем по асфальту. Сплошь тонированный, кроме лобового стекла, по верху которого славянской вязью выведено «Делай добро». Весь он дребезжал и вздрагивал, музон так распирал его изнутри, что казалось, двери сейчас выпадут. Стекло со стороны водителя опускается, оттуда показывается башка такой же 47-й серии, только постарше. («47 хромосом» – так у нас в школе Утяшева прозвали.)

– Вы охренели, мудачье, среди бела дня уже быкуете? Тебе говорю, Лепень, верни пацану бахилы!

– Тарас! Да ты че! Это не мы! – напряглись эти двое.

– Харчо! Бабки принес? Я тебе еще за ту паленку матку вырву, – сказал водитель.

Тут я сделал шаг к машине:

– Братка, до моста не довезешь?

– Говно вопрос! Садись.

Он большим и указательным пальцем запустил окурок, целясь в голову тому пацану в капюшоне. Переключил сцепление, и мы поехали. «Если бы я вырос вдалеке от этих мест, я бы написал о другом подобный текст»[27], – грохотала машина.

«Какая приятная музыка», – вдруг подумал я.

– Не холодно так, в носочках?

Мне пришлось рассказать ему историю как есть. В двух словах, конечно, без деталей. Он покосился на меня в зеркало и сказал что-то, но я не расслышал. Потом повторил. Какое-то незнакомое мне ругательство на правобережной фене. Вроде «еберюда»? И смотрел на меня в упор.

Наконец до меня дошло, с третьего раза:

– Тебе куда?

В общем, довез меня до подъезда в своей раздолбанной шарманке. Денег не взял. Я вышел и увидел у подъезда Лизу. Она сказала мне гордым тоном: «Я тебе твою шапку и перчатки принесла. А то ты так испугался, что забыл их». – «Спасибо», – сказал я.

Лиза хотела еще что-то сказать, видимо, заранее обдуманное, уже приготовилась лицом и набрала дыхание, но тут она увидела, что я стою без сапог, и это «нарушило ее планы». Ей, наверное, было трудно представить, на какие меня еще танцы занесло, чтобы я там и сапоги оставил.

Дома я первым делом напустил воды в ванну и, пока она набиралась, снял носки, которые местами прикипели у меня к ступням. Я даже не заметил, что успел порезаться. Больно стало, только когда залез в горячую воду, тогда я вытащил ноги, упер их в кафельную стенку и продолжал лежать, блаженствуя, среди искристых, тихо потрескивающих холмов пены. Я ни о чем не думал. Мне казалось, что я удачно ответил Лизе: «Понимаешь, это не моя тайна». Может быть, ей даже хотелось зайти ко мне, помириться совсем. Я так почувствовал. Но она гордая, пока что отдала только мои перчатки и шапку. Они были сложены аккуратно в пакет. Я бы сказал «с любовью». Она сдержалась и не спросила меня насчет той машины, из которой я вывалился вместе со взрывами русского хип-хопа. Но это ее явно заинтриговало. Теперь я был почти прощен и вдобавок меня окружал «ореол тайны».

Я пошевелил пальцами и подумал, что теперь я сделал для Хана больше, чем кто-либо. Теперь мне даже все равно, как ко мне относятся, потому что я сам себе доказал. Вот! Вот это было правдой. Я остановился на этой мысли.

Надо прижечь йодом. Я снова опустил ступни в воду. Ждал, когда начнет жечь. Но вода уже остыла.

Я могу так лежать в ванне сколько угодно, а потом пойду завтракать. Надену новые сапоги, вернее, старые, они еще вполне ничего, и пойду в пиццерию. Там желтые лаковые столы, большие фаянсовые тарелки, хромированные соусники, красивые девушки на раздаче. И можно взять по кусочку разного. Болоньезе. Чикаго. Пеперони. Большую кружку черного кофе. Смотреть то на девушек за стойкой, то на беззвучную плазму под потолком, то на прохожих. Ничего ведь особенного. Но сегодня все казалось особенным. Запах пушистого полотенца. И я понял, что именно несчастье тех людей делает меня таким счастливым. Это была правда, я чувствовал. Но она была против правил. Например, против сострадания. Или я чего-то не учел? Но это было уже неважно.

Я поглядел на часы, до конца уроков оставалось еще много времени. А я уже взял было телефон, собираясь звонить Хану. Увидел вчерашнее непрочитанное СМС.

Старые сапоги пришлось сначала почистить. А для этого найти коричневый крем (мои «Камелоты» были черными). А потом найти щетку для коричневого крема. Я так проголодался, что открыл ножом банку сгущенного молока и сидел в начищенных сапогах с этой банкой, пил.

СМС было от папы. Он писал: «Дорогой Жорик! Тут дел оказалось больше, чем я ожидал. Но к концу недели надеюсь управиться. Береги себя. Варфоломей».

Это у него такой прикол, он еще в моем детстве писал записки, в шутку подписываясь дурацкими именами и меня тоже называя то Сигизмундом, то Нестором. Я вспомнил Машины письма ко мне и подумал: вот же генетика. Одна капелька молока упала на мои камуфляжные брюки, а другая – на футболку с ящером. Я побежал отмывать их горячей водой.

В пиццерии никогда не бывает много народу в этот час, еще рано для обеда, а тут целый детский сад привели, экскурсия какая-то из автобуса. Я вспомнил, что неподалеку, во дворе, есть кафе «Вагон», и пошел туда. Пиццы там в меню не было. Я заказал жареные кольца кальмара, которые назывались у них «Колесная пара». Там все на железнодорожный манер, и столики с диванчиками расположены как купе в поезде. Пусто. Только в одном купе сидела какая-то компания с пивом. К кальмару подавался сырный соус. Я брал колечки и макал. Не спеша. Потом выпил стакан смородинового сока. Кто-то входил и выходил, я не обращал особого внимания. Думал, как мне теперь поступить с этим номером телефона. Где я слышал это имя – Авенир? Может, мне кажется, так бывает. Надо позвонить сейчас, не откладывая. Потом я отодвинул тарелку и просто сидел. Придумывал, что сказать. Кто я вообще? Чего звоню? Пошел в туалет вымыть руки после кальмара. Захожу туда, где у них кабинки, умывальники, и сталкиваюсь нос к носу с Алмасом. Он стоит, сунув руки под электрическую сушилку, смотрит на меня и говорит: «Привет!» А я молчу. «Не узнал?» Я сразу его узнал, поэтому и молчу. Хотя башка у него обритая. «Как жизнь?» – спрашивает. «У меня?» Он смеется. «Я сегодня домой заходил, братуха мне рассказал, что ты поехал меня на “Родине” искать», – сказал он. Достал из кармана пачку сигарет, щелкнул зажигалкой. «Че так смотришь? Здесь датчики дыма не работают, проверено», – кивает на потолок. И тут как раз заходит уборщица-узбечка в зеленом халате со шваброй.

– Халды балды, караоке гамарджоба! – приветствует ее Алмас. Узбечка испугалась и вышла.

То есть он расхаживает себе по городу, заходит проведать семью, курит в туалете. Не думает, что вот охранник прибежит, а там дальше, зная его характер, – драка – милиция, – и он снова на нарах… Это для него слишком сложная умственная комбинация. А в это время мои сапоги носит какой-то бомжара! Алмас затушил сигарету об умывальник. «А у меня к тебе дело», – сказал он, став мгновенно серьезным, как в тот раз, когда мы познакомились в кафе Green.

Я в ответ на это ничего не сказал. Как-то не мог сообразить и голос достать.

– Я поживу у тебя пару дней? – Алмас обнял меня за плечо в знак дружбы. Я вспомнил, кстати – некстати, слова Утяшева. Значит, Хан успел проболтаться Алмасу, что у меня отец уехал. От него пахло горьким одеколоном.

Я хотел ему отказать, но не мог придумать причину.

– Не получится, Дед, отец прилетает послезавтра, – сказал я.

– Ну, вот я до послезавтра и поживу.

Он натянул на голову глубокую спортивную шапку, мигом превратившую его в гопнического обсоса, и мы вышли на улицу. По дороге он рассказал мне, что дело его простое, он уже встретился с Авениром, и Авенир готов в суде подтвердить, что был свидетелем ДТП и точно видел, что Алмаса за рулем не было. К тому же у Алмаса есть еще один свидетель того, как у него угнали машину. И с адвокатом знакомым Алмас уже созвонился, сегодня у них встреча будет. А когда все это станет окончательно на мази, он явится с повинной и будет пересмотр его дела.

Мне захотелось спросить, как это он умудрился сбежать.

– Подожди, зайдем, – остановил меня Алмас неподалеку от моего дома.

Это был магазин дизайнерской одежды и всяких модных финтифлюшек. Я лично в нем ни разу не был и за целый год, проходя мимо, не видел в нем ни одного покупателя. Даже удивлялся, как существуют такие магазины, если в них никто не ходит. В магазине нас встретили приветливо, но сдержанно. Алмас стянул свою уродскую шапку, достал бумажник.

– Покажите нам вазу.

– Какую именно? – уточнил продавец. Приветливость его заметно повысилась.

– Вот эту. И ту, другую, тоже.

Появилась девушка на каблуках, в узкой юбке. Она принесла поочередно обе вазы и поставила их перед нами на стеклянную витрину.

– Тебе нравится? – спросил Алмас.

Вазы были красивые. Молочно-белые, с окантовкой позолоты, выгнутыми тонкими ручками и золотым медальоном в центре, внутри медальона была галантная цветная картина, кавалер в буклях протягивал даме виноградную гроздь, дама в атласном платье демонстрировала грациозную нерешительность.

– Да, красиво.

«Подарок адвокату», – догадался я.

– Заверните, – сказал Алмас, выбрав первую.

– Карта, наличные?

– Наличные. – Алмас вытащил из бумажника столько денег, что я решил, будто он берет обе вазы и еще половину магазина в придачу. Вазу завернули в несколько слоев белой бумаги, а потом сверху в крепкую коричневую, а после этого поставили в специальную коробку, а коробку – в большую сумку с ручками и подали нам.

Когда мы пришли ко мне домой, Алмас спросил:

– А где же у вас телевизор?

– Нету.

Алмас изобразил сочувствие. Ходил по комнатам, увидел нашу с папой давнюю фотографию на стене. Этому снимку было лет десять с небольшим. Мы с папой ездили тогда на остров. Я до сих пор через все детство помнил эту поездку и какая была погода. И как начался шторм, не было катера. Мы возвращались на военном. Папа встретил старого знакомого. Тот взял нас пассажирами. Было страшная качка, но я уснул и ничего не помнил. А проснулся уже в городе, с температурой, простудился. Это было одно из лучших воспоминаний.

Алмас тыкал в стекло пальцем и смеялся, спрашивал:

– Это ты? А это батя твой, тоже какой смешной! Вы оба похожи на… – он задумался.

– Ты коробку свою с прохода убери, – сказал я.

– Да, точно. А куда ее поставить?

– Поставь в чулан, чтоб не разбилась случайно, – ответил я.

У меня было желание именно сейчас «нечаянно» это сделать.

Но он стал распаковывать, бумаги набралось на полу целая гора.

– Вот здесь на столе будет красиво, – полюбовался он.

– Ты это кому купил, адвокату?

– Вам.

– Кому?

– Вам. Неудобно приходить первый раз в дом без подарка.

Я чуть не заплакал от досады. На эти деньги можно было купить, наверное, полвагона сапог.

– Ты идиот! – сказал я Алмасу.

– Ты сам сказал, что тебе нравится, – удивился Алмас.

Я только махнул рукой. Вот теперь я по-настоящему разозлился и на него, и на Хана, и на того бомжа, и больше всего на себя. Ушел, заперся в ванной, открыл воду и смотрел в зеркало.

– Эй, ты чего? – стучался Алмас. – Ваза не нравится?

Я не отвечал.

– Эй, ты чем там в ванной занимаешься? – снова раздался его голос через какое-то время. – Ну ладно, ладно, наслаждайся, не буду мешать.

Мне пришлось выйти.

Я вспомнил, что с детства не любил гостей. Взрослые дарили мне не те подарки, которые я ожидал, задавали дурацкие вопросы: «ты больше любишь маму или папу?», «как дела в школе?» – это шутя, чтобы развеселить, блеснуть остроумием; дети брали все без спроса и ломали мои игрушки, поэтому их я не любил больше, чем взрослых. А сегодня я больше всего не любил самого себя.

– Ну, так что там насчет этих двоих?

– Каких? – спросил Алмас. Он лежал на диване, заложив ладони за голову.

– Это у тебя надо спросить, они тебя, а не меня ищут! Один такой с залысинами, старый, а второго я не разглядел.

– Клоуны! Я их сам еще найду!

Его угроза «не прозвучала убедительно».

– А кто они? – повторил я. Я знаю, невежливо, но я нарочно донимал Деда: – Это твои друзья, да?

Алмас выругался. Видимо, одна только мысль о «друзьях» «не давала ему покоя».

Я улыбнулся:

– Не нервничай так, – сказал я, – здесь ты в безопасности.

И тут раздался звонок в дверь.

Прямо как в фильмах.

В детстве я думал, что взрослые управляют миром. Я и сейчас иногда так думаю по привычке. Вообще кто-то же должен им управлять, кроме законов природы? Может, не обязательно. Работает само. Ладно. Но я еще думал, что взрослые управляют хотя бы собой. Ничего подобного! Тетя Люся, которая читала мне в детстве сказки, добрая, хорошая тетя Люся, была глупа и неразвита «не по годам». Да, у нее, конечно, был «жизненный опыт», но по своему развитию она мало чем отличалась от подростка, как я сейчас понимаю. И, вы знаете, она далеко не исключение… Я понимаю, если люди говорят неграмотно, ставят неправильные ударения, не учились в институте, это не значит еще, что они глупые. Вот, например, наша математичка, она, конечно, знает свой предмет, но умной ее не назовешь. Разве может умный человек повторять одни и те же шутки изо дня в день. «Шпеньков, прекрати свои прыжки и ужимки» (это Шпеньков пересказывает соседу по парте фильм), «Глухова и Кудряшов, прекратите эту порочную связь» (это они перешептываются во время контрольной), «О, явление Христа народу!» (это входит в класс опоздавший Баллон), «Детки в клетке» (это просто когда у нее плохое настроение). А когда в актовом зале идет какое-нибудь собрание, боже, какие у всех учителей серьезные и глупые лица. Ну, почти у всех. Дедушка Илья не дурак, с высшим образованием, инженер, а верил, что умный человек обязательно должен уметь маршировать и отличать ружье от автомата. Мама считала, что можно избить ребенка, если он в пост взял конфету. Думала, что Богу это понравится, что ли? Наш сосед по старой еще квартире, дядя Витя, очень любил свою собаку, лечил ее от блох самостоятельно. Не придумал ничего лучше, как засунуть ее в целлофановый пакет и напшикать туда дихлофосом.

Есть взрослые, которые запускают ракеты, ставят рекорды, пишут стихи, управляют армией, изобретают и открывают всякие законы. Но поверьте, это еще не значит, что они умные. Они просто научились делать что-то одно, как тетя Люся – печь пироги. И мало кто из них может управлять хотя бы самим собой.

Алмас с дивана, даже не вставая, крикнул:

– Это ко мне!

– Тогда сам открывай.

Я надеялся, что он хотя бы глянет в глазок, чтобы убедиться. Куда там!

Я раньше никогда не видел адвокатов, ну, не считая тех, что в кино. И этот оказался похож. Пожилой, в темном костюме, с коротко стриженными, седыми, курчавыми волосами и загорелым лицом. Посмотрел на меня, поздоровался и попросил принести ему стакан воды. Сказал спасибо и закрыл дверь в комнату, где они остались вдвоем с Алмасом. Я ушел на кухню и ничего не слышал поначалу. А потом они стали говорить на «повышенных тонах». И я разобрал, как адвокат несколько раз повторил слово «сегодня!», а Алмас – «Палыч, не гони, успеем!»

– Разумеется, свои пять лет ты всегда получить успеешь, – сказал ему «Палыч» уже на прощание, когда я выходил из кухни. А Алмас спросил его:

– Где ты так загорел?

– На лыжах катался, – ответил адвокат.

Адвокат оставил Алмасу какие-то бумаги, и он теперь просматривал их, сердито перелистывая.

– Вот же хренотень какая, ничего не разберешь!

– А сколько ты платишь своему адвокату? – спросил я.

– Нисколько, в долг.

– И сколько уже ты должен?

– Не я ему, а он мне.

Я посмотрел на него.

– Были кое-какие услуги, – усмехнулся Алмас.

Мой вопрос заметно развеселил его. У него вообще не держалось плохое настроение, такой характер.

– Сегодня пойду в тюрьму сдаваться, – отшвырнув листы, весело заявил он.

– А как ты сбежал оттуда?

Это, может быть, было последнее, что возвышало Алмаса в моих глазах.

Но тут снова раздался звонок в дверь.

– Палыч вернулся, наверное, что-то забыл.

– Подожди, – кинулся я наперерез ему, чтобы посмотреть в глазок.

– Чего ты?

– Вдруг за нами следили?

– Ёх, – усмехнулся Алмас, сверкнув зубами.

На пороге стояла Герда Николаевна. Я открыл дверь, придумывая, что ей сказать. Хотя что тут особенного? Может ведь ко мне зайти приятель, она же не в курсе, что он только что сбежал из следственного изолятора. Алмас приглядывался к ней, соображая, кто она такая, а Герда Николаевна распаковывала на кухне пакеты: «Я тебе тут немного продуктов принесла». Я понимал, что надо представить их друг другу, иначе неловко, но не знал, что сказать про Герду Николаевну, я же не мог сказать, например, «подруга» моего отца, это как-то не так, «знакомая» – тоже, ну и понятно, не скажу «любовница». Уверен, ни Баллон, ни Хан не парились бы на моем месте. Вот что я за урод моральный? Чего переживать? Я видел, что и Герда Николаевна спиной чувствует взгляд Алмаса и тоже думает, кто это такой. Я стоял между невидимыми дугами этой неловкости, страдая.

– Герда Николаевна, извините, что сразу не представил вам своего приятеля. Это Алмас…

Герда успела улыбнуться до того, как я закончил фразу:

– …он недавно сбежал из тюрьмы.

Алмас дрогнул взглядом, но тут же нахально расцвел.

– А это Герда Николаевна… мы с ней давно друзья.

Мне казалось, что я нашел «удачную формулировку».

Алмас вскинул брови, поднялся и, приблизившись к Герде, поцеловал ей руку.

Я заметил, что дикость у него сочетается с изяществом.

– Очень приятно, – сказала Герда Николаевна и добавила, видимо, от смущения: – Слава вечно шутит.

Когда это я «вечно шутил»?

– Да, он такой, – Алмас похлопал меня по плечу.

– И давно вы «друзья»? – спросил он.

Тут я перестал понимать, что именно считалось шуткой в моих словах за последние две минуты.

– А… ну… – Герда Николаевна выбирала такой ответ, который поставит все на место. Алмас снисходительно кивал, принимая это за смущение.

– Я предлагаю отметить наше знакомство. Тем более что мне сегодня опять в тюрьму надо.

– Вы там работаете?

– Пока только присматриваюсь. – Алмас бесцеремонно обследовал верхние шкафчики на кухне и нашел бутылку коньяка, оставшуюся еще с тех времен, когда к папе приходил в гости его приятель Вадим Петрович, вечный строитель своей дачи.

– Вот это полезный напиток! А тут у нас что? А здесь? – Алмас хозяйничал как у себя дома, роясь в свертках, принесенных Гердой Николаевной. Мне стало неприятно, и Герде Николаевне, наверное, тоже, но мы ничего не сказали, а Алмас как-то по-своему истолковал наше смущение, подмигивал. Мы не знали, что делать, стояли с ней, как Галкин с Пугачевой. Сейчас он еще предложит тост за любовь.

– Герда Николаевна, – я произнес это очень отчетливо, – за рулем. А мне сегодня на тренировку.

Алмас замер. У него даже уголки рта опустились на мгновение, как у ребенка:

– Я один пить не могу…

Он сказал это тоном человека, которого «лишили последней надежды».

– Ну а зачем, раз вам сегодня на работу? – ласково сказала Герда Николаевна.

– Какую работу? Я не работаю в тюрьме! Я там сижу! Вот вышел по делу на пару дней и назад сегодня возвращаюсь.

– Как это «вышел по делу»?

– Сбежал, вам же Славка говорил!

Он отвернулся, ушел в комнату.

Алмас расстроился из-за такого пустяка. Как будто до этого его жизнь была безоблачна. Я удивился.

– Что, правда? – почти без голоса, одними губами спросила Герда.

Я кивнул.

Она села на табурет. Налила себе рюмку коньяка и залпом выпила.

– Вы не расстраивайтесь, он сегодня назад уйдет, папе не говорите, он будет беспокоиться, я сам ему позвоню, – негромко сказал я.

– Я не из-за этого, – махнула ладонью Герда.

– А из-за чего? – Я подумал: вдруг что-нибудь с папой.

– Машину разбила сегодня.

– Ну, это пустяки, – улыбнулся я и тут же спохватился: – Вон человек в тюрьму садится, это похуже…

– И то правда, – сказала Герда и потом крикнула негромко в комнату: – Алмас! Как ваше отчество?

– Инварович.

– Алмас Инварович, присоединяйтесь к нам.

Алмас вернулся хмурый, обиженный ребенок никуда не делся.

– Что у вас там случилось? – спросила Герда Николаевна сочувственно. На самом деле она надеялась, что чужое горе ее утешит. Что ей до Алмаса-то? Так я подумал.

– Его друзья подставили. А он сбежал, чтобы разобраться. Расскажи, Дед, как ты сбежал?

Алмас стал молча разливать.

– Мне на тренировку, – повторил я, прикрывая рюмку. Но убрал ладонь, после того как Алмас строго зыркнул на меня. – Ладно, на донышке только.

– Очень просто, в ванне.

– С водой? – спросил я.

– С мусором. Я кашлять стал. В СИЗО. Ну, нарочно. Знал от адвоката, что у меня срок расследования – два месяца, уже кончается. А нового постановления о задержании еще нет. И вот если я в день окончания срока первого постановления, но до того, как будет подписано новое, свалю, то формально это не преступление. За него новый срок нельзя давать. Это мне и в камере подтвердили ученые люди. Ну, кашляю. А там сидит больше половины чурок. Спрашивают у меня: ты, мол, правоверный? Ислам, в смысле, исповедуешь, ты же наш, вроде, по виду. Нет, говорю. Это нехорошо, наезжают. Прими ислам. Зачем? Тебе легче сидеть будет. Мы тебе поможем. В каком смысле? Во всех, говорят. И обрезание тебе сделаем ложкой.

– Как это? – шарахнулся я.

– Аккуратно. Там ложки затачивают, острее бритвы. Тут я еще сильнее кашлять стал. А там, в тюрьме, опасаются туберкулеза. Меня – в больничку. А в местной не работает рентген. Повезли в краевую. На флюорографию. А там ремонт.

Алмас чокнулся со всеми.

– И очередь, конечно. Сидим как положено. Конвоир. Я в наручниках. Зашли в кабинет. Доктор ему говорит: снимите, мол, наручники. Мы прошли туда, где аппарат этот. Охранник в коридоре. «Не дышать, дышите. Теперь боком». А потом у него телефон в кармане зазвонил. У доктора. Стал он с кем-то ругаться по телефону. А я смотрю: там дальше дверь еще одна есть, в стене пробитая, завешена пленкой, ну, ремонт, и пыль там висит. Я просто так заглянул. Вижу, рабочие мусор грузят в ванны и выносят. Ну, я с ними и вышел. Ванны старые с мусором в грузовик ставили, я из одной ванны мусор повыкидывал, сам залез, сверху закидал себя для виду барахлом и поехал. Совсем бы замерз, если бы не телогрейка, среди мусора попалась, старая, рваная, рукав весь в краске испачкан.

Алмас снова разлил по рюмкам. Мы чокнулись, но я поставил на стол, пропустил, Алмас не заметил, был слишком увлечен своей историей. Рассказывал, как приехал к своему корефану за одеждой.

– А штаны на тебе были тюремные – полосатые, когда ты ехал?

– Там в костюмах сидят. Спортивных, – пояснил Алмас, – а мастерку я в коридоре на стуле оставил, когда на рентген шел. Так в телогрейке на голое тело и уехал.

– А если б не было телогрейки? – спросила Герда Николаевна.

– Все лучше, чем обрезание.

– А чем там люди вообще занимаются? Вот ты же два месяца там провел? – спросил я.

– Да как и в жизни, кто чем. В игры играют на телефоне. А… еще письма любят писать на сайт знакомств, – вспомнил Алмас. – Главное, чтобы симку на интернет заточенную иметь – и пиши. У нас один там был, он всей камере сочинял. Они же бараны, даже письма не могут сочинить.

– Наверное, это были вы? – сказала Герда Николаевна, прищурившись, и я понял, что коньяк на нее слегка подействовал.

– Нет, я так не умею. Вот у нас один узбек писал своей даме: «Я живу в Париже, отец мой русский, мама француженка».

Герда Николаевна рассмеялась и расплескала рюмку.

– Ну, или наоборот, это неважно. Пишет: «Мы сейчас товарищами-бизнесменами собрались на Лазурном берегу в старом замке обсудить финансовые перспективы бизнеса. Мама всегда говорила мне, что я весь в отца, очень добрый, готов всем все раздать. Хотел бы увидеть тебя в ближайших перспективах. У меня будет бизнес-командировка в Россию».

Алмас снова разлил по рюмкам.

– Я наизусть заучил уже, там многим диктовали… «В Россию, бизнес-командировка!», ага, в сторону Ледовитого океана, говорю этим «французам», «парижанам».

– Значит, Париж у нас под боком? – смеясь, сказала Герда Николаевна.

– Ну да. Угол Робеспьера и Республики, в начале Свободного проспекта, СИЗО номер один. Может, музыку какую-нибудь включим? – спросил Алмас. – Что за вечеринка без музыки?

– А тебя вообще сейчас ищут, ну, полиция?

– А как же? – ответил Алмас.

– Так, подождите! – активно вмешалась Герда Николаевна. – А что будет тем, кто вас укрывает?

– Я не юрист, – пожал плечами Алмас, разглядывая полку с музыкальными CD.

Герда Николаевна задумалась. Я стоял близко, свет от окна падал ей на лицо, и я подумал, что она совсем не так уж и молода, как мне это казалось обычно. Я всегда смотрел на нее мельком. И отмечал, что для моего папы она достаточно юная, не мог дать ей больше тридцати лет. Я вообще не умею определять возраст по виду. А теперь мне показалось, что ей скорее уже под сорок. Просто фигура стройная.

– Да вы не паникуйте, Славка ведь мог и не знать, что я скрываюсь от правосудия, – не оборачиваясь, говорил Алмас. – В конце концов я могу взять вас в заложники. Ну, для страховки, если хотите? У тебя, Славка, скотч есть?

Я уже представил, как он привязывает нас скотчем к стульям. Конечно же, я понимал, что он шутит. Хотя был момент, когда я подумал еще о чем-то другом, вернее, об этом же, но «в другом разрезе». Это из тех мыслей, которые бывают, но их никогда не додумываешь до конца. То есть если по-честному, то я представил привязанной только Герду Николаевну…

– А это у вас откуда? – Герда Николаевна смотрела на вазу.

– Это Алмас подарил.

– Что такое! Послушать у тебя нечего! Что это? Arctic monkeys, Cristal Castles какие-то. Что это вообще такое? – Алмас стал перечислять названия групп на CD. – У тебя нормальная музыка есть?

– А где он ее взял? – спросила шепотом Герда Николаевна. Я догадался, что она подумала: «краденая».

– Купил час назад на моих глазах в соседнем магазине.

– Боже мой…

Она сказала это беззвучным голосом, почти как рыба, и посмотрела на Алмаса, как бы заново наводя резкость и фокус.

– Вот, хотя бы это! – наконец сделал свой выбор Алмас. Мне издали было не видно, но интересно услышать, что же он выбрал. Это оказался Gogol bordello! Он у меня вообще случайно.

Что с ним сделалось! Как он плясал под Sacred darling. Мы с Гердой просто замерли и думали, что он еще сейчас ужасное что-нибудь сделает, подожжет все или в окно выпрыгнет. Три раза он плясал под нее подряд, а потом выпил воды и запил коньяком.

– В любом случае, Инварович… – подошла к нему Герда.

– Зачем вы меня так называете, я еще не старый…

Они какое-то время стояли, глядя друг другу в глаза.

– В любом случае, Алмас, вам здесь оставаться нельзя. Мы подводим Славку под статью.

Почему она сказала «мы»? Видимо, брала часть ответственности на себя, как взрослая.

– Я и не остаюсь! Что вы все напустились! Адвокат! Теперь вы! Сейчас, сейчас уже пойду скоро! Что вы меня, как собаку, гоните?!

Только сейчас я понял, что он пьяный. Видно, после тюрьмы на него быстро подействовало.

– Никто вас не гонит как собаку! Наоборот! – отвечала Герда Николаевна. – Сейчас вызовем такси. А где мой телефон?

– Я в тюрьму на такси не поеду.

– Да мы не в тюрьму. Вы переждете – сколько надо – у меня. Да где же мой телефон?

И я понял, что она тоже пьяная. Ну, не то чтобы пьяная, но подвыпившая заметно. Алмас посмотрел на меня, потом на нее, потом опять на меня, наконец он нашел глазами на отрезке этого пространства то, что искал, – бутылку с коньяком. Я подумал: а сильно пьяного могут не взять в тюрьму? И еще подумал, что это «самоотверженный поступок» со стороны Герды Николаевны. Мне показалась, что она, будучи взрослой, больше рискует, хотя я ведь тоже уже совершеннолетний, и в этом смысле мы равны с ней перед законом.

– Пусть уже досидит у меня, сколько тут осталось? – сказал я.

– Нет. Это опасно, – твердо сказала Герда, роясь в своей сумочке. – Он поедет ко мне.

– Да ладно, я в кино пойду, – сказал Алмас, – а потом сразу в тюрьму. Обещаю!

И тут раздался звонок в дверь.

– Стойте! – прошептала Герда, хотя никто и так не двигался. Звонок повторился настойчивой трелью.

Я поглядел в глазок и отпер дверь. Это был Хан. Он вошел с громким словом, которого мы так и не услышали, потому что Хан осекся, увидев Герду Николаевну. Остался только возглас степного всадника «Ах-у», как бы прерванный невидимой пулей, после чего Хан буркнул: «Здрасьте».

Сколько всего я хотел ему рассказать еще сегодня утром, еле удержался, чтобы не позвонить на сотовый, а теперь мне казалось, что и рассказывать вроде нечего и ни к чему. Брательник его сам нашелся, без всякого моего участия. Остальное – кому нужно?

– Братка, – обнял его Алмас, – это мой брат! Он у меня еще глупенький, но добрый парнишка. А это Герда, Славкина подруга! – при этом Алмас, опустив углы рта и кивая подбородком, показал брату большой палец.

Неизвестно, кто из нас троих больше смутился: «глупенький, но добрый» Хан, Герда Николаевна или я. Хотя уверен – я.

У Хана явно было какое-то дело к брату, он пытался ему сказать что-то, но Алмас перебивал его, совал в руки рюмки, чокался с нами и говорил: «Все! Это прощальная! Пошел!» Он со всеми попрощался за руку. И хотел сказать что-то еще. Только в эту секунду я понял, как бы увидел внутри него, как ему не хочется, на самом деле, уходить. Так ничего и не сказав, он только широко махнул рукой, и они с братом пошли к двери. Замок щелкнул, я выключил музыку, и в квартире сразу стало очень тихо. Приключение окончилось. «Ведь это было приключение?» – подумал я.

– Вот ваш телефон, вы его на подоконнике оставили.

– Да, спасибо. Надо такси вызвать.

– У вас машина-то застрахована была? – спросил я, прибирая тарелки и рюмки.

– А-а… да.

– Ну, тогда все нормально. Как же это вас угораздило?

Герда Николаевна, прикусив губу, посмотрела на меня. Я подумал, что спрашивать не совсем тактично, и отвернулся, стал мыть посуду.

– Можно, я покурю на балконе?

– Да курите здесь, я потом проветрю.

Она щелкнула зажигалкой за моей спиной.

– Твоя мама не курит?

– Нет. А почему вы спросили?

Она, наверное, пожала плечами, потому что я не услышал ответа.

– Как ты думаешь, твоего отца раздражает, что я курю?

– Вряд ли… Если он вам сам не говорил.

– А он всегда говорит, если ему что-то не нравится?

Теперь я задумался. Мы стояли друг к другу спиной. Я видел ее отражение в лакированной поверхности черного металлического подноса, который висел сбоку на стене. Она курила, выдыхая в окно.

– Я на тормоз не нажала на перекрестке, проехала на красный свет. Задумалась.

«Ну не о сигаретах же», – предположил я.

– Похоже, твой папа решил вернуться к твоей маме.

Тут у меня чуть тарелка не выскользнула из рук.

– Кто это вам сказал? Почему?

– Никто. Женская интуиция плюс… Он ее любил?

«Вот хорошие вопросы пошли. Разве дети могут это знать о родителях? Любил – не любил, дети этому значения не придают, им это кажется естественным порядком вещей. Я, когда мои родители разводились, удивился. Но не тому, что они разводились, а тому, что мама, решив объяснить мне “все”, сказала педальным, учительским голосом “мы больше не любим друг друга”. Я никогда не задумывался, что это должно иметь значение для них. Они в моем сознании возникли вместе».

– Я не знаю.

Мне вспомнилась свадебная фотография моих родителей. Лучше всего на ней получился дедушка в военном кителе. Обе бабушки, тогда еще не старые, стояли с косыми улыбками на паспортных лицах, в нарядных, вышедших из моды платьях, открывавших крупные крестьянские колени. А мама в длинном платье до пола и в фате, с высокой прической, похожая на манекен из магазина.

– Он вчера отправил мне сообщение, что задержится еще на неделю. Не позвонил. А сегодня вообще не взял трубку, – сказала Герда Николаевна.

Я не знал, как отнестись к этому. Для меня уже не имело значения, живут мои родители вместе или врозь. Другое дело – Маша…

– Так он вам сам этого не говорил? Ну, что он решил вернуться…

– К твоей маме?

– Да.

– Нет.

– Чего же вы зря волнуетесь? Он бы вам прямо сказал.

Я сам был в этом не уверен, сказал просто, чтоб ее утешить.

– Да? – оживилась она. – Он ведь прямой человек. Я чувствовала, что так не может быть. Интуиция мне подсказывала.

Я так понял, что у Герды Николаевны было две интуиции, одна работала за, а другая против.

– Конечно, – сказал я. – Знаете, возьмите эту вазу, она ведь вам понравилась.

Герда Николаевна покачала головой: «Спасибо». Она печально улыбнулась и на прощание сжала мне запястье. Руки у меня были мокрые после посуды.

Когда за Гердой пришло такси, все как бы кончилось еще раз. Так бывает в музыке. Я смотрел сверху, как отъехала от подъезда машина с шашечками на крыше. Конечно, может быть, это было другое такси. Вниз пролетел камень, но расправил крылья и скрылся за углом дома. На подоконнике в пепельнице осталась забытая пачка сигарет Vogue. Мне показалось, что все это уже когда-то было со мной.

Собираясь на тренировку, я еще раз вспомнил о своих сапогах. И оказалось, что для меня они были важнее того, что Алмас отправлялся в тюрьму, Герда Николаевна разбила машину, мой папа мог восстановить союз с мамой. «Что бы ни случилось, а сапог мне уже все равно не вернуть», – подумал я, застегивая молнию.

Вот так и закончился этот день. Я вспомнил свое утреннее настроение. Все оказалось не так. То есть именно так, как всегда бывает. Наперекосяк, напрасно и глупо. Почему так устроено? Почему это общий закон? Так у всех или только у меня? Вдобавок зря прогулялся, тренировку отменили. Тренер заболел. На обратном пути видел во дворе Баллона с Жустиком, крикнул им «привет!». Хотел подойти, они мне даже не кивнули, отвернулись в сторону. Вот на что они обиделись?! Что я их вчера сдал? Допустим, хотя они ничего не потеряли. Зачем я их сдал? Ради правды? Почти. Чтобы не ехать к этим бомжам? Отчасти. Чтобы поставить Хана перед выбором и отомстить ему за Лизу? Да. Так ведь никто этого не понял. И не поймет. И Лиза никогда не узнает. И сам Хан уже не помнит об этом. Мне казалось, что я поступаю правильно. А что вышло?

И вот тут я вспомнил тогдашние папины слова о том, что победитель не получает ничего.

Дома я наткнулся в прихожей на пакет. Хан впопыхах не забрал свой фонарик и шокер. Я запнул под вешалку у входной двери.

В квартире было пусто и прибрано, все как я оставлял, уходя, но мне казалось, будто на том стуле все еще сидит Алмас, а у окна возле пепельницы стоит Герда Николаевна. Они еще не выветрились, как призраки остались. Ваза поблескивала на столе. Мне она совсем перестала нравиться. Потому что перестала быть сама по себе, а связалась у меня в голове с этим идиотским днем. Может быть, ее можно продать?

Тут зазвонил телефон. Лиза спросила, чем я занимаюсь.

– Сам не знаю. Приходи в гости, у меня для тебя небольшой подарок, – сказал я, глядя на вазу.

И она очень легко согласилась. Сказала просто: «Приду». Я подумал, что смогу ей все рассказать. Ей будет весело. Мне казалось, что Лиза должна «принять мою сторону». Но я понял, что не смогу рассказать ей откровенно некоторые «истинные причины» своих поступков. Или смогу? Но такой откровенностью я, получается, подставлю Хана и окажусь треплом, который жалуется на приятелей своей девушке. Нет, нельзя говорить Лизе, за что я хотел отомстить Хану. А без этого будет непонятно, почему я типа «сдал» своих парней тогда. Проклятые головоломки! Я опять вспомнил, как Баллон с Жустиком отвернулись, когда я окликнул их во дворе.

Не зажигая света, я сидел в кресле, смотрел на городские огни. Где-то пускали фейерверк, просто так, может быть, отмечали чей-то день рождения и он беззвучно лился в небо узкой струей, а там уже распускался лилиями. Звук приходил, когда гасли цветы, и так повторялось несколько раз. Я вспомнил, как мы с приятелями ходили на «дискотеку 80-х», так это, кажется, называлось, или «дискотека 90-х», я точно не запомнил. Это вроде была идея Утяшева, они тогда еще дружили с Ханом. До этого они с Ханом периодически ломились на дискотеки «кому за тридцать», называли их «кому за Зо». Они ломились туда не ради танцев под винтажный музон, а снимать взрослых телок. Считалось, что взрослые тетки, которым за тридцать, они доступные и не ломаются, как девчонки. Вот Хан с Утяшевым и рыскали там, но, похоже, без особого успеха. Хотя вели себя гордо, «обменивались впечатлениями». Косились на нас победно. С этих дискотек их часто гоняли и билеты не хотели им продавать.

Приемная мать Утяшева работала администратором в этом дворце культуры, поэтому он пообещал нас всех провести «на шару», то есть даром. Даже Баллон с Жустиком «подписались». Ну и я тоже пошел.

Под потолком вертелся стеклянный шар, половина женщин была в леопардовых лосинах, а мужики сосали водку из грелок, спрятанных под рубашками. На экране какой-то волосатый «за-дрот», как назвал его Хан, пел гнусавым голосом, что он «маленький, ниже стремени». Все скакали. Мужики тянули водку через трубочки от капельниц.

Мы пока жались в углу.

– Ну и че вы не танцуете? – спросили мы у «бывалых».

– Ждем, когда они побольше выпьют.

Женщины танцевали со стаканчиками колы, которую они приносили из буфета, а мужики им туда нацеживали водку из своих грелок.

«Музыка-а на-ас связала… Пенсией на-ашей ста-ала…» Под эту байду все особенно оживились, запрыгали – наверно, когда-то она была хитом. Утяшев скомандовал: «Пора!» – и мы, как волки, ринулись из темноты.

Все растворились в пестроте. Танцевать было несложно, просто делаешь руками как паровоз и топчешься на месте. Так плясали все солидные мужики с грелками. Женщины делали сложнее, они виляли леопардовыми бедрами и встряхивали своими залакированными в платиновую стекловату прическами. Маслянистые тени с блестками окружали их глаза. Один грелочник лихо скакал, вскидывая ноги и хлопая в ладоши под коленями. Дама в розовой блузке с тонкими бретельками на полных плечах, качая бедрами, закидывалась корпусом назад, вертя перед собой руками. Я слышал, как звенят нанизанные на ее запястья бесчисленные колечки тоненьких браслетов.

«Всем уговорам твержу я ответ… Нас не разлу́чат, нет»[28]. Я особенно запомнил это «не разлу́чат». Мелькнул в толпе носатый профиль Утяшева, с хмурой целеустремленностью топтавшегося вокруг высокой, кольцами завитой брюнетки в джинсах. Меня взяла под руку одна леопардовая блондинка и пропела: «Ты чей такой, сынуля?» На другой день все врали о своих похождениях и назначенных свиданиях. Спрашивали меня, куда я слинял так рано. «Домой поехал, что там делать? Отстой», – отвечал я. Я ведь год назад еще никому не обещал говорить правду.

Мы что? Станем такими же? Подумал я и не поверил, вспоминая эту дискотеку.

Шопенгауэр утверждал, что в самой полной гармонии можно находиться только с самим собою, не с другом и даже не с возлюбленной, ибо различие индивидуальности и настроения всякий раз производит некоторый диссонанс. Мир сердца и глубокое спокойствие духа возможны только в уединении. Да, но как я обрадовался, когда услышал звонок Лизы. Чуть не запнулся, подбегая к двери. На пороге стоял Хан, придерживая совершенно пьяного Алмаса. Я «потерял дар речи». Зато Алмас был очень разговорчив, но из его слов ничего нельзя было понять. Он что-то лопотал, смеялся, выкрикивал и таращил бессмысленные глаза. А когда Хан дотащил его до кровати, мгновенно вырубился.

– Сходили в кино, – сказал Хан.

– Где он так ухрюкался-то?

– В буфете.

– Так он сегодня, что ли, в тюрьму не поедет?

Хан посмотрел на меня как на идиота.

– Пусть у тебя до утра отоспится, я его завтра заберу.

– Нет, нет, я не могу. Ко мне гости должны прийти!

– Ну а куда мне его сейчас девать? – сказал Хан.

– Нет! – повторил я. – Не мое дело, он твой брат.

– Да ты его одеялом накроешь, его и не заметит никто, он тихо спит, как младенец. Вот этим хотя бы можно?

Он взял большое покрывало с вышитым виноградом, всадником, пропастью, мостом, замком – целый гобелен. Не помню, откуда оно у нас. Было с детства. Наверное, чей-то подарок, уже порядком поистершийся, с торчащими нитками из физиономии всадника. Выходило, что джигит с кошачьими усами. При переезде в этот гобелен заворачивали зеркало.

Тут в дверь позвонили.

– Бери укрывай! – сказал я и побежал открывать Лизе.

– Добрый вечер!

Я отступил на шаг. Сразу узнал эти волчьи глаза, залысины и зачесанные назад тонкие, как бы мокрые волосы. А он сделал шаг вперед, и теперь я уже не смог бы закрыть дверь. Он сам плавно прикрыл ее за собой, язычок замка щелкнул.

* * *

– Так. Хорошо. Нарисуй мне конкретно, кто и где стоял в момент преступления.

Анна Павловна протягивает мне через стол листок. Я не совсем понимаю, зачем ей все это нужно. Что именно она хочет еще понять, после того как я все уже рассказал. Хочет поймать меня на лжи?

– Вы мне не верите? – я спрашиваю это без обиды.

– Ну почему не верю, просто хочу кое-что уточнить.

Я рисую. Вот так, комната прямоугольная, вот тут окно, здесь диван. Левой рукой неудобно рисовать, а правой больно.

– Может быть, это и не имеет значения для следствия, – говорю я, – но вы можете навести справки.

– О чем?

– Обо мне, – я поднимаю глаза.

– Мы уже навели, – кивает она.

– Тогда вы должны знать, что я всегда говорю правду. Это мой принцип.

Она внимательно смотрит на меня, и я выдерживаю этот взгляд. Так бывает, когда плывешь под водой, задерживая дыхание.

– Рисуй, – повторяет она. – Сколько человек было в комнате на момент преступления?

– Пять.

– А в первый раз ты сказал, что четыре.

Солнце передвинулось и теперь масляно блестит по зеленой краске в самом углу комнаты. На секунду мне представляется белый корабль с зеленой ватерлинией, белое от зноя небо и прохладный сумрак зеленого тропического океана.

– Ну, это естественно, – говорю я, не поднимая глаз от рисунка.

– Почему?

– Я не посчитал Алмаса. Про него как-то все забыли. Он ведь лежал укрытый одеялом. Не принимал участия в происходящем.

* * *

– Что, не узнал дядю Валеру, племяш?

Хан стоял с открытым ртом.

– Не бойся, я ненадолго… А где брательник твой, я же видел, как вы вместе в подъезд заходили, – это он спросил у Хана. Но Хан молчал. Как статуя.

– Он вышел, вы, наверное, разминулись, – это уже я сказал. И еще я сказал ему, что вот так вот запросто, с чего это без приглашения, я его не знаю, а он как к себе домой. Я ростом на полголовы выше, если что, Хан ведь поможет. Что мы, вдвоем его не уделаем, что ли? А он повернулся ко мне.

– Извини, – говорит, – действительно нехорошо, не представился. – И протягивает мне руку. Я дурак подал, а он взял и пальцы мне назад вывернул, так что я на пол сел, аж хрустнуло, ну, сломал, думаю.

– Значит, вышел? – это он повторяет и на Хана смотрит. И потянулся во внутренний карман.

Я подумал, что сейчас он достанет оттуда нож, или пистолет, или…

Дядя Валера хрустнул облаткой и выдавил на ладонь какую-то таблетку, положил ее в рот. Он посмотрел на меня, я так и сидел на полу в коридоре, он сделал шаг в сторону Хана, тот попятился.

И тут в дверь позвонили. У меня что-то в голове перемкнуло, потому что я в первый момент сам поверил, что это вернулся Алмас, который якобы ушел. Вообще было странно, как этот волк не замечает Алмаса на диване. Тот был укрыт с головой, и сверху еще валялась подушка. Может быть, потому что в комнате был полумрак: свет шел только из кухни. Естественно, стоит ему щелкнуть выключателем и еще раз оглядеть комнату, как он сразу заметит… В общем, я забыл, кто это звонит. В ту секунду не помнил, что это Лиза. Дядя Валера поднял руку и сам направился к двери, сунув ладонь в карман брюк. Там-то уж, наверное, у него не таблетки были. Сидя на полу, я увидел одновременно две вещи: сапожки Лизы за приоткрытой дверью и пластиковый пакет под вешалкой.

* * *

– Значит, ты, Хан, Алмас, «дядя Валера» и тот второй, который с ним пришел, как его звали? – перечисляет Анна Павловна.

– Не знаю. По имени его не называл никто.

– Ну а как он из себя выглядел? – спрашивает Анна Павловна.

Я сосредотачиваюсь. Я вспоминаю фигуру на водительском сиденье черного «Крауна».

– Такой крепкий, мордатый, под машинку стриженный, в пиджаке, надетом на футболку.

Она разложила передо мной фотографии. В основном парные, сделанные в анфас и в профиль. Я смотрел, а она ждала.

– Что, никто не похож?

Я пожал плечами.

– Ну а вот этот, вот этот? – она придвинула мне фото, и я понял, что она неслучайно его выбрала, видимо, этот человек и был в паре с «дядей Валерой». Может быть, не в этот именно раз, но как-то с ним пересекался.

– Да, этот, кажется, похож, – сказал я.

– Кажется… – в ее голосе «звучало неудовольствие».

– Ну а из-за чего они поссорились? – она снова взяла в руки пачку сигарет, но, повертев, отложила в сторону.

– Я не понял…

– Я тоже не понимаю. Какой смысл им было учинять разборки между собой на квартире у третьих лиц, – сказала Анна Павловна, – другого места не было? Может, этот второй пьяный был или обкуренный?

– Может быть, – поддакнул я.

– И значит, они поссорились, и этот второй, здоровый, ударил Пасюка, ну, то есть этого «дядю Валеру», и тот упал и умер. А второй ушел. Глупо, правда?

Я пожал плечами и попытался улыбнуться, но у меня не очень вышло.

– Если бы он ударился головой, скажем, виском, тогда да. Синяк у него имеется, но привести к смерти такая травма не могла. Он умер от сердечного приступа.

Я пожал плечами.

– Ну-ка посмотри еще разок внимательно, – она снова вынула фотографии и ту, на которую указывала мне в прошлый раз, пододвинула ближе всех.

– Ну? – спросила она, постукивая карандашом. Я заметил, что стал ее раздражать. Или, может быть, «беседа ее утомила».

Я снова пожал плечами и улыбнулся:

– Понимаете, это большая ответственность, – сказал я.

– Да, говорили мне про тебя, подросток из неполной семьи, странный…

– Какой? – я удивился.

Она повторила:

– Странный, с элементами девиантного поведения…

– Кто это говорил?

«Странный! Это я, значит, “странный”! Почти за целый год честности – единственное, что мне удалось, это прописаться в “странные”?! Да еще и “девиантные”, это вроде дебила, что ли?»

– Директор твой, завуч по воспитательной работе, одноклассники…

Я посмотрел на нее и подался вперед, ближе к ее лицу. У меня сердце стукнуло от предчувствия. И я ужаснулся, что уже ничего не смогу с собой сейчас поделать, остановить.

Бушприт белого корабля с зеленой ватерлинией рассекал волны, ветер или мурашки подняли мне волосы, я раскинул руки, стоя на носу корабля, задержал дыхание и прыгнул вниз.

– Это я его убил.

Мы оба повисли в длинной секунде полета.

Ох, как она тут завелась!

– Да ну? Неужели?! – спросила она голосом, который стал тоньше, злее. – И какой же у тебя был мотив? И чем же ты его, кулаком?

– Нет, он мне палец сломал. Я его током убил.

– Током?

– Да. Электрошокером. Я не знал, что у него сердце остановится.

Тут она как гаркнет:

– В героя захотел поиграть?! Покрасоваться?! Поздно выдумал. Нам все уже известно. Мы задержали этого второго, Рыбина, – она ткнула в фотографию.

Я собрался сказать, что это не так, но она не дала.

– Если так хочешь понюхать, чем тюрьма пахнет, то отправишься туда… По статье за дачу ложных показаний!

Здесь она даже стукнула кулаком. Я услышал, как ударилось об стол обручальное кольцо на ее пальце.

– Тебя братья Алтыновы заставляют на себя брать?

– Нет!

– Ну да! Так ты и признался! Это понятно. По ним статья по обоим плачет.

– Честное слово, они меня не заставляли.

– Так все говорят, – усмехнулась она, – запугали тебя.

– Нет. Никто не запугивал.

– Ну, тогда, значит, ничего и не было! Понятно?

– Понятно, – сказал я, ничего не понимая.

– А зачем врал?

– Я не вру… Я… просто растерялся.

Она кивала с улыбкой:

– Так бывает.

– А младшему-то за что статья? – спросил я.

– Хм, – она усмехнулась, прикуривая, уже села на свое место. – За что… Укрывательство! Он же знал, что брат в бегах, – и уже спокойно, доверительно: – Ты думаешь, мальчик, с тобой бы так беседовали, если бы тебя всерьез, ну хоть вот на столько, – она показала четверть фаланги своего мизинца, – подозревали? Без тебя есть люди, по которым тюрьма скучает.

Я молчал.

– Задумался теперь? – она поглядела снисходительно.

Я пожал плечами. Мне показалось, что я вдруг стал очень маленьким.

Она пододвинула ко мне бумаги: «Заключение судмедэксперта».

«Остановка сердца в связи с воздействием электрошокера невозможна. Неоднократные разряды длительностью не более пяти секунд не влияют на работу сердечной мышцы и не приводят к летальному исходу или же каким-то серьезным последствиям для работы этого органа. В том числе в момент самого разряда не происходит никаких сбоев или дестабилизаций работы сердечно-сосудистой системы».

«Значит, произошло невозможное? – подумал я. – Но ведь оно произошло, и это правда. А заключение – это только бумага. Получается, что формально он вообще не умирал, что ли?» Но я ничего уже не сказал.

– А вот здесь распишись. Вот тут и вот здесь, где галочки.

Я вышел из комнаты с зелеными стенами, отдал на проходной пропуск, спустился по ступенькам крыльца, обошел большую весеннюю лужу во дворе полиции и вышел на улицу.

Не успел я пройти и двух шагов, как передо мной открылась лакированная дверца черного «мерседеса».

– Ну, как дэла, уважаемый?

Арсен Миносович. Только не в спортивном костюме, а в обычном, черном с белой рубашкой. Я даже не узнал его сначала.

– Что сказала Анна Павловна? – спрашивал он, тряся мне руку и заглядывая в глаза.

– Вы знаете Анну Павловну? – удивился я.

– Нэт, что ты, я нэ знаю. Тесть моего младшего брата Арутюна, – он сделал жест в сторону водительского места, и оттуда поверх опущенного стекла мне кивнул и улыбнулся незнакомый мужчина, похожий на любимого артиста моего дедушки – певец, забыл – Мамаев, нет, Магомаев! – в прокуратуре работает, вот он всэх знает. Садись, расскажешь по дороге. Ты кушать хочэшь?

Он сказал что-то водителю, и мы поехали в армянский ресторан.

* * *

Я еду в аэропорт. Сегодня прилетают папа с Машей. Теперь она будет жить с нами.

Уже совсем по-весеннему. Люди в рубашках, улицы в косых тенях.

Следствие по моему делу закончилось, хотя я не уверен, что оно толком и начиналось. Алмаса тоже вроде бы должны скоро отпустить за пересмотром его дела. Так говорит Хан. Мы мало общаемся в последнее время.

Женщина с ребенком просит меня поменяться с ней местами. Их сзади укачивает. Я беру свою сумку и иду в самый конец длинного междугороднего автобуса. Тут даже интересней и просторно. Отодвигаю шторку на окне.

Рука практически не болит. Я сходил на рентген в поликлинику. Перелома нет, только вывих. Но в баскетбол пока не играю. Арсен Миносович тем не менее каждый урок ставит мне пятерку. Я улыбаюсь, глядя в окно автобуса, пытаюсь понять. Значит, за почти восемь месяцев стоило мне один только раз, молча, утаить правду, и это сыграло «решающую роль» в моей судьбе. Арсен Миносович не забыл того, что я тогда не выдал его и нашу химичку Бурёну. А те бессчетные разы, когда я говорил правду, они – воздух, ни к чему. Меня разве что стали считать «девиантным». Я понимаю, что это в отместку за субботник и прочее. Я к тому, что сто и больше раз правды ни к чему не привели, а один раз лжи – привел! А к чему должна была привести правда? Я чего-то не понимаю сам…

Мы проезжаем мимо высокого здания с башенкой в виде беседки. Сворачиваем. Стоим в пробке. Потом набираем скорость. Мелькает эстакада. Одна, другая. Крутой склон высокой голой горы уже покрыт зеленью. Я запомнил ее, когда мы в первый раз ехали из аэропорта. В салоне прохладно, приятно сумрачно и сзади потряхивает, набрали скорость на шоссе. Моя сумка падает на пол, я поднимаю. Там, в сумке, Машин медведь, я хочу, чтобы он тоже ее встретил. Не стану ничего рассказывать. Лиза в последнее время сторонится меня. Это только в книжках женщины бросаются на шею своим спасителям. А значит, наше пари уже недействительно. Возможно, она просто не успела испугаться, не поняла, с кем имеет тогда дело. Или ей неприятно думать, что я… Она чувствительная. Мне тоже. Особенно неприятно, что я косвенно оговорил невинного человека, пускай и бандита, выгораживая своих друзей. Но я ведь попробовал. Я ведь сказал правду! Следователь Анна Павловна мне не поверила. Не знаю, искренне или ей так велели. Арутюн из прокуратуры. «Одна маленькая неправда ведет к большой» – как пишут в правильных книжках.

В глазах Баллона, Грека и Жустика я так и остался кем-то вроде стукача. Хан же не станет им все объяснять. Да и сам он не знает, чего мне стоили поиски его брата. Хотя сейчас какие-то сапоги – это уже, конечно, полная чепуха, по сравнению со всем остальным. «Отлично, – думаю я, – отлично». Вспоминаю папу. Он прав, «победитель действительно не получает ничего».

Может быть, мне пойти снова. Я найду эту Анну Павловну. Я смогу сказать ей опять правду, я бы смог… наверное. Но зачем? Я сделаю всем только хуже.

На обочинах мелькали рекламные щиты.

«Запчасти».

«Щебень».

«Пиломатериалы».

«Пенобетон».

«ГВЛ».

«ПВХ».

Меня позабавил один – «Рай гипсокартона».

«Вот именно», – думаю.