Вдогонку за догоняющими

Путешествия в океане, как правило, ассоциируются у нас со всевозможными испытаниями: изнурительными морскими переходами, длительной разлукой с родными и близкими, отсутствием общения и прочими тяготами, физическими и психологическими, связанными с полной оторванностью от суши. Но такие плавания скорее редкость. Гораздо чаще и люди, и животные предпринимают куда более прозаические вылазки. Тюлень, грузно переваливаясь с боку на бок, сползает с отмели и отправляется за рыбой. Суетливая камбала заходит на несколько метров вверх по реке. В совокупности эти короткие и как будто случайные перемещения складываются в мозаику, являющуюся неотъемлемой частью большой и сложной карусели жизни. Огромное множество биологических видов кружатся в этом грандиозном вальсе, подчиняясь сезонной динамике и ритмам океанической машины. Когда же в танец природы включается человек, претендующий на свою долю «пирога», он вынужден принимать правила игры и подстраиваться под общую хореографию. Подвижный характер океана влияет на промысловые маршруты и пути трудовой миграции людей на суше и в море, хотя эта зависимость и не всегда очевидна. Стоит ли удивляться, что неприметный веслоногий рачок – сравнительно крупный представитель планктонного царства, наделенный парой раскидистых антенн, – сыграл определяющую роль в возникновении целого социального явления в Британии начала XX века. Я говорю о знаменитых шотландских «сельдяных девчонках» (herring lassies). Впрочем, подозреваю, что сами они не пожалели бы крепкого словца в адрес всякого, кто посмел бы назвать их недостаточно самостоятельными. И были бы правы: редкую по тем временам независимость это вольнолюбивое племя покупало ценой тяжкого труда.

В холодных водах Норвежского моря, а точнее, в южной части треугольника между Исландией, Норвегией и Шетландскими островами, зимует, спрятавшись от всего мира, скромный веслоногий рачок Calanus finmarchicus. С этим распространенным видом копепод мы уже встречались в 3-й главе, когда говорили о продуктах его жизнедеятельности и их роли в переносе питательных веществ в глубинные слои Северной Атлантики. Размером и формой калянус напоминает рисовое зернышко. Длина его брюшка всего 2–4 миллиметра, однако в нем хватает места для продолговатого жирового мешка, который к осени увеличивается настолько, что может занимать 20–50 % всего объема тела. С наступлением зимы рачок опускается на несколько сот метров и впадает в состояние своеобразного анабиоза. Его биохимическая активность заметно снижается; калянус экономит силы и лишь пассивно дрейфует среди подводного мрака. А наверху бушуют штормы. Они взбалтывают поверхностные слои океана, за счет чего богатые питательными веществами холодные воды поднимаются вверх, а сравнительно теплые уходят на глубину. Правда, солнечного света зимой нет, а потому нет и «топлива» для развития организмов, которые могли бы воспользоваться предлагаемым изобилием. Наш веслоногий все это время ведет тихое незаметное существование в морской пучине, вдали от голодных хищников, потихоньку расходуя свой запас жира. Земля меж тем продолжает вращаться, и вот наконец приходит весна. В океан врываются щедрые потоки света и тепла, что дает старт бурному «цветению» фитопланктона. Маленького рачка от этой вспышки биологической продуктивности отделяет огромная толща воды, и тем не менее он каким-то непостижимым образом понимает: пора. Копеподы массово пробуждаются от спячки и энергично гребут к поверхности на нерест. Мириады вылупляющихся затем личинок наслаждаются фитопланктонным урожаем, взошедшим на солнечных дрожжах, и начинают расти. Но тут в дело вступает не ведающая покоя океаническая машина, и их подхватывают мощные поверхностные течения. Струи одного из боковых ответвлений Гольфстрима несут юных копепод через зазор между Шотландией и Норвегией на юг – в Северное море. Неисчислимое полчище беззаботно дрейфует, оседлав стремительный поток, а по пути не забывает насыщаться микроскопическими водорослями, запасая в своих клетках необходимую для роста энергию. Северное море мелководно: его средняя глубина всего 90 метров. Такого рода шельфовые бассейны, как правило, очень богаты питательными веществами, а потому и фитопланктона тут видимо-невидимо. Молодь калянусов до отвала наедается питательной зеленью. Теперь этот идеально упакованный комплект жиров и белков уже и сам представляет интерес для других океанских обитателей: атлантических сельдей.

Сельдь – небольшая, серебристого цвета рыба – поодиночке обычно не плавает, а держится громадными косяками, что хотя бы до некоторой степени обеспечивает защиту от врагов. В те периоды, когда сельдь не занята размножением, заботит ее только одно: еда. Калянусы, благодаря их высокой питательной ценности, являются ее излюбленным лакомством, а потому как только эти ракообразные начинают свой дрейф на юг, сельдь пускается вслед за ними с намерением хорошенько откормиться перед нерестом. Копеподы не такая уж легкая добыча: едва почуяв приближение опасности, они молниеносно бросаются прочь. Но когда рядом оказывается целый косяк, приходится совершать слишком много маневров, и рачки быстро выбиваются из сил. Стоит очередному веслоногому потерять сноровку, и рыба получает в награду сытную порцию биомассы. По мере роста сельди в ее мышечных тканях накапливается все больше жира, поступающего из переваренной мякоти рачков^[233]. А саму ее с удовольствием поедают еще более крупные плотоядные: водоплавающие птицы, тюлени, треска. В течение сезона все это многоярусное сообщество – тучи калянусов, стаи сельди, эскадры ретивых хищников – в едином порыве кочует на юг. Стартовав в мае у Шетландских островов, участники плавучего кортежа движутся вдоль побережья Шотландии и к декабрю достигают берегов Восточной Англии.

Разумеется, столь богатый источник пищи не мог ускользнуть от внимания людей, населявших территории по периметру этого бассейна. Немудрено, что на протяжении всего последнего тысячелетия история освоения Северного моря развивалась в основном по сценарию, написанному сельдяным промыслом. Жители североморских стран в неимоверных количествах вылавливали небольшую, но вкусную рыбу, существенно обогащая свой рацион. Добыча сельди приносила солидные барыши: именно этой отрасли были обязаны своим процветанием (а возможно, и основанием) Грейт-Ярмут, Амстердам, Копенгаген и целая россыпь более мелких городков и деревушек в Англии, Нидерландах, Дании… В период с XVI по XIX век в торговле засоленной сельдью доминировали голландцы: бороздя просторы Северного моря, они заготавливали буквально весь улов и поставляли его на иностранные рынки. Селедка к тому времени стала в Европе невероятно популярным продуктом, и деньги в карманы голландских купцов лились рекой. Но рыба постепенно начала менять места дислокации, да и конкуренты не дремали. На заре XIX столетия на арену вышли шотландцы, полные решимости прибрать к рукам огромные сельдяные потоки, ежегодно мигрирующие вдоль восточного побережья своего региона, и выбиться в мировые лидеры. Правда, конвертация изобильного сырья в прибыль оказалась не такой простой задачей.

Все упиралось в повышенное содержание жиров. То самое свойство, которое обуславливало исключительную питательную ценность сельди, имело один важный недостаток: в свежем виде рыба очень быстро портилась. Поэтому важно было контролировать качество. Известно, что во второй половине XIX века сельдяная отрасль в Шотландии регулировалась целым рядом законодательных постановлений. В частности, существовало «клеймо королевской инспекции» – особая маркировка, служившая для покупателя гарантией, что товар надлежащим образом обработан и не рискует протухнуть. Согласно этому стандарту, рыбу требовалось выпотрошить, пересыпать солью и уложить в бочки в течение суток после вылова. Поскольку в море ходили мужчины, вся работа по заготовлению сельди автоматически ложилась на плечи слабого пола. Вообще женщины в приморских селениях Шотландии традиционно имели статус полноценных экономических субъектов – партнеров своих мужей и братьев. Они занимались починкой сетей и ремонтом лодок, выгрузкой и обработкой улова, брали на себя торговые и денежные вопросы. Жизнь у них была не сахар. Но каждая честно тянула свою лямку и в разгар Викторианской эпохи, когда слабому полу полагалось вести себя тише воды ниже травы и сидеть в четырех стенах – штопать чулки да стряпать. Неудивительно, что на женщин, достигших в своих глухих рыбацких деревушках такой небывалой самостоятельности, общество смотрело как на курьез. Иные специально приезжали поглядеть на шотландскую экзотику и со снобистской брезгливостью отзывались о «дикости» и «порочности» местных нравов.

Итак, калянусов несло на юг, за ними мигрировала сельдь, и, соответственно, рыболовецкие суда должны были следовать тем же маршрутом. Сами траулеры, разумеется, могли без ограничений рассекать холодные воды Северного моря, но, поскольку улов необходимо было обработать и расфасовать в течение суток, приходилось всякий раз выгружать его в ближайшем порту. Постепенно шотландский рыболовный флот заметно окреп. Одновременно выросла железнодорожная сеть, появилось больше транспортных возможностей и доступного съемного жилья. К началу XX века на фоне общего роста мобильности ежегодные трудовые миграции «сельдяных девчонок»^[234] стали массовым явлением. Этих сезонных работниц из шотландских деревень фабриканты нанимали для потрошения и укладки сельди в бочки. Рыболовецкие траулеры выходили на промысел в мае и от Шетландских островов планомерно смещались к югу: шли мимо Уика, Баки, Абердина, Скарборо, Грейт-Ярмута и, наконец, к декабрю достигали Лоустофта. А тысячи «сельдяных девчонок» двигались параллельным курсом по суше. В эпоху, когда женщины в принципе не путешествовали (тем более без сопровождения мужчин, а уж многочисленными независимыми группами – и подавно), целые ватаги раздельщиц отправлялись из Шотландии на заработки. Все необходимые принадлежности они возили с собой в деревянных дорожных сундуках, во всеоружии прибывая в очередной портовый город.

Это был тяжелый, монотонный труд. Орудовать ножами нередко приходилось по двенадцать и более часов в сутки, ведь требовалось в один заход обработать всю партию, чтобы ничего не пропало. Все операции выполнялись за длинными разделочными столами прямо на берегу (и, само собой, в любую погоду). Оплата шла за каждую набитую бочку, так что «девчонки» и сами старались успеть как можно больше. Высокий темп работы требовал невероятной сноровки: по некоторым данным, раздельщицы заготавливали по 60 тушек в минуту. Другая часть коллектива тем временем аккуратно укладывала очищенную сельдь в тару и как следует пересыпала солью. В общем, ремесло не для белоручек. Забрызганная, пропахшая рыбой одежда служила этаким маркером инаковости – не говоря уже о ярких особенностях поведения: «девчонки» говорили на шотландском диалекте, бойко перешучивались с рыбаками, явно знали себе цену и гордились своей профессией. Никоим образом не вписываясь в викторианский идеал неприметной серенькой мышки, эти женщины не лезли за словом в карман и умели за себя постоять. Опрятные и домовитые, они поддерживали в съемных квартирах уют и чистоту, регулярно ходили в церковь, но в то же время любили от души повеселиться и не чурались шумных компаний. То были добросовестные труженицы, ценившие свою независимость. Они сами зарабатывали деньги и сами их тратили; они колесили из одного портового города в другой и распоряжались своей жизнью, как считали нужным, не спрашивая разрешения мужчин. Подобная степень эмансипации станет нормой еще только лет через шестьдесят. Очередь из желающих заниматься потрошением селедки не стояла, а делать это кому-то было надо. А потому обществу не оставалось ничего другого, как если не привыкнуть к взбалмошным «девчонкам», то по крайней мере смириться с их существованием. Несмотря на характер работы, многие молодые женщины из шотландских городков и деревень с удовольствием вступали в селедочные артели: это позволяло вырваться из-под родительской опеки, повидать мир, пожить насыщенной жизнью и влиться в своеобразное сестричество, связанное узами цеховой солидарности и крепкой дружбы. Возможность показать нос английскому патриархальному укладу была лишь приятным дополнительным бонусом.

На протяжении большей части истории люди путешествовали в море, подчиняясь его сезонным ритмам, как и все прочие млекопитающие. Трудовые миграции шотландских «сельдяных девчонок» определялись в конечном счете пищевыми потребностями и жизненным циклом калянусов. Как видим, ради продуктивного взаимодействия с океаном британскому обществу пришлось даже отчасти поступиться своими стереотипами, скорректировать социально-культурные нормы и структуру расселения. Феномен «сельдяных девчонок» был удачным способом освоить ту нишу, что открывала человеку щедрая природа. Впрочем, просуществовал он лишь несколько десятилетий. С началом Первой мировой войны все рухнуло. 1913 год оказался рекордным по объему вылова, но затем сельдяной промысел прекратился и по-настоящему восстановиться уже не смог. Дело в том, что до войны почти 90 % британской сельди экспортировалось в Россию и Германию. Теперь экономики этих стран лежали в руинах, и Британия лишилась двух главных рынков сбыта. Тем не менее в период с 1918 года до начала Второй мировой войны «сельдяных девчонок» еще можно было встретить.

Мы тесно связаны с океаном. Колоссальная природная машина находится в постоянном движении, и от ее динамики во многом зависит распределение биологической продуктивности, что, в свою очередь, заставляет человека приноравливать собственную жизнь к природным циклам. Более того, перемещения людей по океану испокон веков накладывали отпечаток на хозяйственную и социальную организацию человеческих сообществ на суше. Происходило это, в частности, посредством торговых сношений, войн, миграции и освоения новых территорий. Свидетельства таких влияний мы до сих пор можем наблюдать на каждом шагу.

Что касается морских обитателей, то у них не так много забот: выжить, найти пищу, оставить потомство. Однако путешествия, которые они предпринимают для удовлетворения этих нехитрых потребностей, едва ли не более сложны, чем маршруты перемещения людей. У животных нет разветвленной социальной организации и материальной инфраструктуры, облегчающей повседневный быт, но им тоже важно эффективно решать свои насущные задачи. А для этого подводные путешественники должны иногда выходить за пределы устойчивых и предсказуемых отсеков океанической машины и наведываться в зоны недолговечные и изменчивые. Такие вылазки сопряжены с риском, но зато и ожидаемая выгода несопоставимо больше. Как ни крути, человек далеко не единственный на свете мореплаватель, который не прочь побаловать себя питательной селедкой.