— Не губите его, — повторила она, вцепившись пальцами в край стола. — Не его это вина… он не понимал… Слышите? Он просто ребенок!

— Я слышу, — ответил Никитин. Его голос был спокойным, но от этого спокойствия веяло могильным холодом. — А теперь я хочу услышать правду. Почему ты сказала, что твой ребенок похищен, Зинаида? Зачем весь этот спектакль?

— Я боялась! — выкрикнула она, вскинув лицо, мокрое от мгновенно хлынувших слез. — За него боялась! Что с ним сделают, когда узнают?! Что вы с ним сделаете?!

— Узнают что? — он еще ниже склонился над ней. — Что ты убила Зубкова, а потом спрятала сына, чтобы отвести от себя подозрения? Это?

Она отшатнулась, как от удара.

— Нет! Не я! Это не я!

— Тогда кто? — Никитин не повышал голоса, но каждое его слово вбивалось в тишину кухни, как гвоздь. — Кто высыпал ему в чай всю пачку эндолана? Хочешь сказать, что это сделал твой Петя? Пятилетний мальчик?

Он был почти уверен, что она не сломается, начнет выкручиваться, врать. Но вместо этого Зина вымученно, со стоном, кивнула.

— Да, — прошептала она. — Он…

Никитин молчал. Он смотрел на молодую мать, пытаясь понять, в какую новую, безумную игру она пытается с ним играть.

— Не ври мне, Зинаида.

— Я не вру! — ее голос снова сорвался на крик. — Вы просто не понимаете! Вы ничего не понимаете! Вы живете в своем мире, где есть преступники и следователи! А есть наш мир! Мир, где за стенкой умирает человек, и от этого сходят с ума все остальные!

Она вскочила, заметалась по крохотному пятачку от окна к плите и обратно.

— Вы знаете, что такое его кашель? Не просто кашель! Это был звук, которым пропитались стены, мебель, наши сны! Днем и ночью. Сухой, рвущий, удушливый. И он не замолкал ни на минуту. Я перестала спать. Петя перестал спать. Он просыпался и плакал, потому что ему было страшно. Он видел, что я плачу, что у меня трясутся руки.

Она остановилась, вцепившись в спинку стула.

— Мир ребенка, товарищ следователь, он очень простой. В нем все связано. За стеной страшно кашляет дядя. Из-за этого его мама, единственный человек, который у него есть, не спит и плачет. Из-за того, что мама плачет, на нее орет страшный дядя Боря и грозится их выгнать. Все. Цепочка замкнулась. Кто виноват во всех бедах? Страшный кашляющий дядя. Убери его — и мир снова станет хорошим. И мама перестанет плакать.

Она говорила быстро, лихорадочно, будто боялась, что Никитин ее прервет, не дослушает.

— А потом… потом он увидел у меня в руках эту коробочку. Я сама виновата. Я нашла ее на общей полке, взяла в руки. Думала, может, там есть название, может, в аптеке более сильное средство попросить. Но это был эндолан, он вообще не от кашля. Петька подошел и спросил: «Мама, а что это?» Я испугалась, что он подумает, будто я ворую. Положила коробку на место. «Это лекарство дяди Матвея», — сказала ему. «А от чего оно?» И я ляпнула, не подумав о последствиях… — Она замолчала, и ее лицо исказила боль. — Я сказала: «От кашля».

Никитин не сводил с нее глаз.

— «А почему он все еще кашляет?» — спросил Петька тогда. А я… я просто упала на кровать и уснула. Я не ответила на его вопрос. А он запомнил.

Зина снова села, обессиленная. Она пересказывала то, что по крупицам, по обрывкам фраз вытянула из своего напуганного, запутавшегося сына.

— В тот вечер Матвей кашлял особенно страшно. Я не спала, меня трясло. Петя видел это. Он решил все исправить. Он действовал, как маленький мужчина, который защищает свою маму. Он дождался, когда Матвей заварит свой чифирь и отойдет в ванную. На кухне в это время никого было. Он залез на табуретку, взял коробочку…

Она закрыла лицо руками и затряслась в рыданиях.

— В его голове все было просто! — с отчаянным криком убеждала она Никитина. — Если от одной таблетки кашель не проходит, значит, надо дать дяде больше. Много, всю пачку сразу. Чтобы он сразу выздоровел и больше никогда не кашлял.

Тишина. В кухне было слышно только, как тикают старые часы на стене. И как сдавленно, сквозь пальцы, всхлипывает женщина.

Это был самый чистый и самый страшный мотив из всех, которые Никитин когда-либо слышал. Не ненависть, не месть, не жадность. А любовь. И чудовищная в своей прямолинейности и простоте детская логика, доведенная до необратимого конца.

Никитин стоял посреди кухни. Он снова чувствовал себя следователем, раскрывшим убийство. Но это знание не приносило ни облегчения, ни торжества. Оно было тяжелее любого самого страшного приговора. Потому что приговора здесь быть не могло.