Руки ее были беспокойными, она заламывала пальцы.

— Я сначала не поверила. Решила, что выдумывает. А потом… когда мы узнали про смертельную дозу эндолана, я поняла, что все правда. И мне стало так страшно, как не было даже под бомбежкой. Я представила все сразу: меня уводят в наручниках, а его — в детдом. Одного. Среди чужих, жестоких мальчишек. Я видела, как на него вешают клеймо убийцы. И все. Это конец. Конец его жизни, конец моей.

Она подняла на Никитина безумный взгляд.

— Я сказала ему, чтобы он молчал. Строго-настрого. Запретила ему даже думать об этом. Сказала, что если он кому-то расскажет, злой дядя заберет его у меня навсегда. Он испугался. И замолчал.

Зина говорила, а Никитин внимательно слушал, с каждым словом все сильнее осознавая катастрофичность их общего положения — Вари, Зины, Петьки и его лично.

Вдруг дверь кухни скрипнула, и на пороге, как привидение, появилась Варя. Как она зашла в квартиру, никто не услышал, так как Никитин оставил ее приоткрытой. Варя стояла в мокром светлом плаще, часто и глубоко дышала, переводила тревожный взгляд то на мужа, то на Зину. Конечно, она поняла, о чем они говорили. Поняла, что Зина призналась во всем. И уже не было никакого резона лгать, изворачиваться, сочинять какие-то небылицы. Наконец она глубоко вздохнула, плечи ее опустились, она стала медленно расстегивать пуговицы.

— Помоги мне, — тихо попросила она Аркадия, и он решил, что она просит помочь ей снять мокрый плащ, что он тотчас и сделал.

Затем Варя с какой-то обреченной решимостью прошла к столу, на котором стояла начатая бутылка водки, оставшаяся еще с тех времен, когда они жили здесь с Аркадием. Нашла граненый стакан. Налила себе до половины. И одним глотком, не морщась, выпила. Поставила пустой стакан на стол, и звук этот прозвучал неестественно громко.

— В тот вечер, когда мы с тобой поругались, — произнесла Варя, глядя не на Никитина, а на серое окно. — Когда ты упрекнул меня, что я целовалась с Осокиным, я пошла к Зине. Узнать, кого на самом деле видел Петя…

Она на мгновение замолчала, собираясь с мыслями.

— А Зина, — Варя кивнула на сидевшую рядом заплаканную женщину, — просто вцепилась в меня…

— Я поняла, что это мой единственный шанс! — вдруг воскликнула Зина, словно боясь, что Варя не все расскажет, что упустит самое главное. — Я была не в себе от страха. И поняла, что Варя… что ее муж… что только вы можете помочь нам!

— Зина упала на колени, умоляла, — дополняла Варя, по-прежнему глядя в окно. — И рассказала мне все. Про таблетки. Про Петю…

Варя повернулась к Никитину. В ее глазах была горечь отчаянья.

— А что я? Я была в ссоре с тобой. И еще напугана твоим отношением ко всем этим людям, к этой коммуналке. А когда увидела Зину, то поняла… весь ее материнский ужас. И он был таким настоящим… таким понятным. Я, как мать, в ту же секунду едва не умерла от безысходности. Просто представила на мгновение, что наша Машенька… В общем, я просто… я просто не смогла отказать Зине.

— Мы всё придумали за час, — сглатывая слезы, продолжила Зина. — Я сказала Пете, что он поедет в гости к тете Варе, что у нее много интересных книжек с картинками. Он обрадовался. На следующий день равно утром мы с Петей пошли в магазин…

Она замолчала. Слезы душили ее. Варя подхватила и продолжила рассказ:

— Я ждала их у магазина. Когда Петька остался один и начал гонять свое серсо, я подошла к нему. Он увидел меня, обрадовался, взял за руку. И мы спокойно пошли на трамвай.

Она говорила, и тайны коммуналки, чудовищные, мрачные, не поддающиеся раскрытию, оборачивались простой, отчаянной и до удивления понятной историей.

— И что дальше? — глухим, мрачным голосом спросил Никитин. — Что вы думали делать дальше?

Зина в поисках ответа с надеждой посмотрела на Варю. Но взгляд Вари по-прежнему был направлен в окно.

— Ничего, — едва слышно ответила она. — Ждать, когда все само… как-нибудь…

Никитин не выдержал и непроизвольно усмехнулся от того, насколько абсурдной вырисовывалась ситуация.

— Ждать, когда я на несколько месяцев уеду в Крым, — стал обрисовывать он тупиковую перспективу. — Ждать, когда наша семья окончательно развалится. Ждать, когда дело Зубкова перейдет в статус нераскрытого и ляжет где-то в пыльном архиве. Ждать, когда рано или поздно Петю выдадут наши соседи, или его в окне увидят случайные прохожие, и тебя (он многозначительно посмотрел на жену) привлекут за похищение ребенка… Гениально!

Он резко встал, закуривая. Потом так же резко и сильно замахал рукой, гася спичку. Но обе женщины смотрели на него уже без страха, а с надеждой, с мольбой. Странно, но Никитин не выглядел злым. Наоборот, можно было подумать, что вся эта история принесла ему облегчение и даже рассмешила.

— Ну и вляпались же мы с вами, девочки, — подытожил он и, следуя примеру Вари, налил себе водки.

Он перестал быть следователем. Он стал соучастником преступлений, и ясно дал это понять. И вмиг пронизанная иглами и болью атмосфера маленькой кухни вдруг разрядилась, стала легкой, теплой и по-домашнему уютной. И в мутное серое окно брызнули лучи солнца.

* * *

Дверь кухни тихонько скрипнула. На пороге появился сонный, растрепанный Петя. Увидев Варю, он просиял, подбежал к ней, обхватил ее ноги.

— Тетя Варя, а когда мы снова будем читать сказку про Гингему и Бастинду?! — с восторгом спросил он.

Никитин смотрел на него странным взглядом, будто не узнавал или не понимал, о чем он спрашивает. И долго не мог отвести глаз с этого маленького мальчика, обнимающего его жену будто свою маму. Он смотрел на Зину, измученную, измотанную жизнью молодую и все еще красивую женщину. Он какими-то новыми глазами смотрел на женщин и ребенка, словно начал понимать что-то очень важное для себя.

Дело было раскрыто. Но явившаяся на свет правда оказалась бомбой, способной взорваться и уничтожить их всех. Исповедь двух женщин, их отчаянная, безумная ложь во спасение, стала сокрушительным ударом. Она ставила перед ним — отцом маленькой Маши — невыносимую моральную дилемму. Что делать с этой правдой? Поступить по закону, написать рапорт и отправить в спецприемник ребенка, который действовал из любви и жалости к маме? Посадить за решетку двух матерей? Поставить крест на всем, что он любил больше жизни и во что свято верил. Или закрыть это дело из-за отсутствия состава преступления, поняв, что настоящим убийцей Зубкова был не мальчик, а тринадцать лет лагерей и сама коммуналка — эта удушливая клетка, которая свела в могилу одного и сломала души всем остальным?

Он медленно подошел к Пете. Опустился перед ним на корточки. Две женщины за его спиной боялись дышать.

— Можно вопрос? — тихо спросил он.

Варя и Зина напряглись. Сжались, как две пружинки.

— Можно! — охотно ответил Петя.

Никитин смотрел в доверчивые, сонные глаза ребенка.

— Так кто с кем целовался в тот вечер в прихожей?

Петя почесал затылок, зачем-то глянул на потолок и без сомнений выдал:

— Тетя Сима и дядя Валик!