Время остановилось. Нет, оно не остановилось — оно исчезло. Исчезли звуки читального зала, скрип стульев, шелест страниц, покашливание детей. Исчезли запахи — пыли, старой бумаги, сырости. Исчез свет. Вселенная сжалась до одной-единственной точки. До ржавого, погнутого железного обруча, прислоненного к стеллажу в темном углу.

Этот обруч не мог оказаться здесь сам по себе. Он не мог быть частью библиотечного инвентаря. Его не могла принести Варя для Машеньки. Его мог принести сюда только один-единственный человек — его хозяин. Петя.

Мальчик был здесь. В этой библиотеке. Вместе с Варей.

И в этот миг все рухнуло. Вся сложная, мучительная конструкция его ревности, ее мнимого предательства, ее ледяных запретов. Все это оказалось ложью. Отчаянной, доведенной до абсурда постановкой. Дымовой завесой, за которой она пыталась спрятать не любовника, а этот ржавый обруч. И мальчика, которому он принадлежал.

Когда он спросил у нее, появился ли у нее кто-то, Варя ответила утвердительно. Но она призналась не в измене. Это был самый простой и самый эффективный способ запереть перед ним дверь. Она знала, что такого удара он не выдержит. Знала, что его гордость, его боль будут настолько сильны, что он перестанет копать, перестанет думать, превратится из следователя в обманутого мужа. И она не ошиблась.

Ледяная, кристальная ясность выжгла изнутри всю боль. Он больше не чувствовал обиды. Только холод. Холод человека, который только что заглянул в бездну и понял, что она гораздо глубже, чем он предполагал.

Теперь он знал, где находится мальчик. И он поедет туда немедленно. Не как обманутый муж выяснять отношения. А как следователь — заканчивать расследование.

Он выпрямился, взял полушубок, перекинул его через руку. Двигался он спокойно, размеренно. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он вернулся в читальный зал.

Варя, не отрывая взгляда от формуляра, спросила:

— Нашел, что нужно?

— Я там… неловко повернулся, — сказал он безразличным голосом, кивая в сторону книгохранилища. — Задел стеллаж. Несколько книг на пол свалились.

— Ничего страшного, — Варя улыбнулась, и ее лицо вновь стало таким, как прежде. Она поднялась. — Я сейчас уберу.

Она пошла в сторону хранилища. В тот момент, когда ее фигура скрылась в темном проеме, Никитин шагнул к ее столу, взял сумочку Вари, раскрыл, запустил внутрь ладонь. Носовой платок, пудреница, какая-то мелочь… А вот и ключ, один-единственный ключ от их квартиры.

Он сжал его в кулаке. Оставил полушубок и свой пустой чемодан у стола — пусть думает, что он еще вернется. И, не оборачиваясь, вышел из библиотеки.

* * *

Он поймал такси, назвал адрес на другом конце Москвы. Машина неслась по мокрым улицам, и капли дождя на стекле сливались в серые, размытые полосы. Город, который он полчаса назад навсегда покидал, теперь стремительно летел ему навстречу. И каждая минута этой поездки становилась пыткой.

Он прокручивал в голове варианты, один страшнее другого. Зачем? Зачем Варе понадобилось похищать соседского сына? Из-за их ссоры? Хотела таким образом отомстить Никитину? Это казалось мелким, глупым, несоразмерным тому ужасу, который царил в коммуналке после исчезновения Пети.

Он не верил в это. Должно было быть что-то еще. Что-то страшное. Что-то, что заставило Варю пойти на этот безумный, отчаянный шаг. Что-то, связанное не с семейной ссорой, не с ревностью, а с убийством Зубкова.

Машина остановилась у знакомого подъезда. Он расплатился, вышел. Поднялся на свой этаж. Третий. Вот и дверь, густо выкрашенная коричневой краской. Он достал ключ. Никакого волнения не было. Сердце стучало ровно и спокойно. Он вставил ключ в замок. Два оборота. Щелчок прозвучал в оглушительной тишине как выстрел.

Он толкнул дверь.

В квартире было тихо, а знакомые вещи вокруг хлынули на него вместе с воспоминаниями о прежней счастливой жизни. Он вошел в прихожую, оставив дверь приоткрытой, снял ботинки — скорее по привычке, чем от необходимости не стучать каблуками. Из прихожей он скользнул на кухню.

Его поразил порядок. На плите в кастрюлях стыли каша и макароны по-флотски — в объемах, которые готовят не только на худенькую Варю с годовалой Машенькой. Над плитой, на веревках, сушилось белье. Маленькие майки, колготки, рубашки. Вещи маленького мальчика, Петьки. Это был тайный, чужой дом, устроенный в его собственной квартире.

Он подошел к двери ванной. Она была заперта изнутри. Он прижался ухом к дереву. Журчание воды. Кто-то там был. Он не стал стучать. Не сейчас…

Вернулся в большую комнату. Все было как прежде. Его книжный шкаф, старый диван, накрытый пледом, фотографии на стене. Застывшая картина его прошлой, такой светлой и доброй жизни. Жизни, которой больше не существовало.

Дверь в спальню была плотно прикрыта. Он взялся за ручку, приоткрыл дверь на несколько сантиметров, глянул в щель.

Детская кроватка Машеньки была пуста и аккуратно застелена. Она, наверное, была в яслях. А посреди комнаты, на раскладушке, которую они приобрели для гостей, укрытый одеялом до самого подбородка, крепко спал Петя.

Никитин смотрел на мальчика. На его разметавшиеся по подушке волосы, на то, как вздрагивают его ресницы во сне. Смотрел на неопровержимое доказательство преступления своей жены.

Тихий вздох за спиной.

Никитин резко развернулся всем корпусом, готовый к чему угодно.

Перед ним стояла Зина.

Она только что вышла из ванной с мокрыми руками, которые машинально вытирала о передник. Когда она узнала Никитина, глаза ее расширились от непередаваемого ужаса, губы разомкнулись для крика, но женщина не проронила ни звука и лишь судорожно зажала рот ладонью. Казалось, что для Зины наступил конец света.

Никитин не дал ей опомниться. Два быстрых, бесшумных шага — и он уже рядом. Его рука мертвой хваткой сжала ее локоть. Он резко потянул Зину за собой на кухню, подальше от комнаты, где спал мальчик.

Она не сопротивлялась. Шла за ним, как кукла, едва переставляя ноги, лишенная всякой воли к сопротивлению. Он усадил ее на табурет, а сам остался стоять, тучей нависая над ней.

— Ну, — произнес он тихо. — А теперь рассказывай. Все.

Зина дрожала. Она смотрела на него исподлобья, снизу-вверх, и губы ее шевелились, но Никитин не мог расслышать ни слова.

— Пощадите… — наконец донесся до него ее шепот, и это было не просьбой. Это была мольба обреченной. — Умоляю вас… не губите…