Они чувствовали себя в собственной комнате, как на необитаемом острове после кораблекрушения. В ушах еще звенели отголоски унизительной перепалки на кухне. Варя молча, резкими движениями сняла с себя мокрое пальто, кинула его на спинку стула. С подола все еще капала вода, и на полу расползалось темное пятно, похожее на кровь. Она не смотрела на Никитина, двигалась так, словно его не было в комнате.

Никитин стоял у двери, не решаясь подойти к жене. Он чувствовал себя чужим, без вины виноватым, но не знал, какие слова смогут сейчас пробиться сквозь стену холода, которую она мгновенно возвела между ними. Он начал тихо, издалека, используя привычную следовательскую логику, которая всегда помогала ему распутывать самые сложные узлы.

— Варя. Послушай меня. Когда от меня пахнет спиртным, это ведь не всегда значит, что я пропил всю получку. Верно?

Она стояла спиной к нему, расстегивая пуговицы на мокром платье.

— Если у меня на щеке капелька крови, — продолжал он, старательно подбирая слова, — это не обязательно означает, что в меня стреляли и я мертв.

Он сделал паузу, надеясь, что жена обернется, откликнется. Но Варя по-прежнему молчала.

— И след от губной помады, Варенька… не всегда означает супружескую измену.

Вот тут она не выдержала и резко обернулась.

— Ты прав, — сказала она, и в ее голосе уже можно было различить слезы. — Ты всегда прав. У тебя убойная логика следователя. Причина — следствие. Факт — улика. Все так просто и понятно в твоем мире. Вот только мое сердце, Аркадий, не проведешь твоей логикой. Оно не папка с делом, его не подошьешь.

Она подошла к нему вплотную, глядя снизу вверх, и в ее взгляде была такая смесь боли, любви и ненависти, что у Никитина перехватило дыхание.

— Оно чувствует, понимаешь? Просто чувствует. Когда у меня уводят любимого человека. Когда тебе приятно общаться с другой женщиной. Когда тебя к ней тянет, даже если ты сам себе в этом не признаешься. Логикой этого не объяснишь. А я — чувствую.

Никитин смотрел в такие милые, родные, но ставшие вдруг чужими глаза и понимал, что все его доводы рассыпаются в пыль перед этой бронебойной женской интуицией, раненной и оскорбленной. Он почувствовал, как в нем закипает раздражение — от бессилия, от несправедливости обвинений.

— Я давно предупреждал тебя, Варя, — жестко сказал он. — Я никогда не буду ни в чем перед тобой оправдываться. Ни-ко-гда. Это главное правило моей жизни.

Он видел, как дрогнули ее губы, как в глазах блеснули слезы, но отступать было поздно. Он чувствовал себя загнанным в угол и, как всякий загнанный зверь, вынужден был атаковать. И выдал свой единственный, как ему казалось, козырь.

— Скажи мне лучше, — он понизил голос, почти перешел на шепот, — ты целовалась с Осокиным в коридоре? После концерта Утесова?

Варя едва заметно качнула головой, нахмурилась. И сразу же на ее лице отразилось такое искреннее, такое детское изумление, что Аркадий на секунду сам усомнился в своих словах.

— Что? — переспросила она шепотом, словно не веря своим ушам.

Ее губы исказила горькая усмешка.

— Аркадий… Более глупого обвинения ты придумать не мог?

— Я не придумываю, я спрашиваю, — отчеканил он, чувствуя, что тонет в этом разговоре и рушит все то, что было ему дорого. — Мне об этом сказал Петька, сын Зины. Он прятался в гардеробе за одеждой. И все видел.

Варя смотрела на мужа долго, не мигая. Ее усмешка исчезла, оставив на лице лишь выражение брезгливой усталости.

— Понятно, — сказала она наконец. Решительно развернулась и пошла к двери. — Я сейчас уточню у Пети. Что именно он видел. И когда.

Она вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

— Только не запугивай ребенка! — крикнул Никитин ей вдогонку, но ответом была тишина.

Аркадий остался один. Из-за ширмы послышалось сонное кряхтение. Он подошел к кроватке. Дочь проснулась, но не плакала, а просто смотрела на него своими огромными, ясными глазками — точной копией Вариных. Он осторожно взял дочь на руки. Маленькое, теплое, сонное тельце доверчиво прижалось к его груди. От нее пахло молоком и совершенно ангельским запахом младенчества.

Он прижал малышку к себе, уткнулся носом в ее мягкие, пушистые волосики. И в этот момент вся его профессиональная жесткость, вся злость и обида испарились, оставив лишь огромную, зияющую пустоту и всепоглощающую любовь к этому крошечному существу. И через нее — к Варе. Ведь Машенька была их продолжением, их общей плотью и кровью, зримым воплощением их любви.

Он ходил с дочкой по комнате, тихо баюкая ее, и чувствовал, как по его щекам текут слезы. Он, который столько раз смотрел в лицо смерти, который мог сутками без сна гоняться за преступниками, сейчас плакал от собственного бессилия. Его семья, его маленькая, уютная крепость, защищающая его от грязи и ужаса работы, вдруг дала трещину. Даже не трещину. А пробоину, и внешний холод хлынул внутрь, грозя застудить все живое. Он смотрел в глаза дочери и понимал, что может не только потерять жену. Он может потерять целый мир, который был для него дороже всего на свете. И от осознания этого ужаса сердце его сжималось от невыносимой, острой боли.