Никитин вернулся домой. В комнате никого не было. Некоторое время Никитин задумчиво ходил из угла в угол, рассеянно рассматривая вещи жены и Машеньки: на спинке стула висел серый платок, на комоде лежал детский чепчик и одинокая погремушка.

Он подошел к окну. Унылый двор, как всегда, был пуст. Только мокрые качели сиротливо поблескивали под тусклым фонарем.

Он не искал их. Не беспокоился. Он знал, что Варя пошла в магазин за молоком и скоро вернется. Сейчас ее отсутствие было ему даже на руку. Оно освобождало пространство для того, что он должен был сделать. Никитин был полностью погружен в свои мысли, в холодную, четкую логику следствия, которая вытеснила все остальное — и усталость, и обиду, и даже тупую боль от услышанного в военкомате. Он смотрел на погремушку дочери, но видел перед собой жестяную кружку с чифирем. Он касался пальцами мягкой ткани Вариного платка, но ощущал шершавость граненого стакана.

Каждая деталь, каждая улика, полученная сегодня, легко и без усилий складывалась в единую картину. И в центре этой картины, словно паук в паутине, сидел дядя Боря Коркин. Никитин не собирался ждать утра. Дожимать нужно было сейчас, пока «фронтовик» не опомнился, не выстроил глухую оборону.

Он вышел в коридор и без стука, но мягко, почти робко приоткрыл дверь в комнату Коркина. Тот сидел за столом под абажуром, читая газету. Увидев Никитина, он вздрогнул, на его лице отразилось плохо скрываемое беспокойство.

— Борис Ефимович, не помешаю? — без какого-либо намека на угрозу произнес Аркадий. — Просьба у меня к тебе небольшая. Помощь нужна.

— Какая еще помощь? — хрипло спросил Коркин, откладывая газету.

— Пустяковая. Проведи для меня, пожалуйста, маленькую экскурсию. По кухне. Ты ведь тут старожил, все знаешь.

Коркин нахмурился, не понимая, к чему тот клонит. Но ослушаться следователя не посмел. Они молча прошли в темную кухню, пахнущую вываренным в хлорке бельем.

— Начнем, — Никитин кивнул в угол, где стоял маленький столик Зубкова. — Покажи-ка мне, Борис Ефимович, где что у него тут стояло? Вот эта полка его была?

— Его, — буркнул Коркин.

— А где таблетки лежали?

Коркин неуверенно кивнул на угол полки.

— Нет, не так, — рассмеялся Никитин. — Протяни руку и положи ладонь на то место, где лежали его таблетки. Смелее!

— Тут вроде… — все более настораживаясь, произнес дядя Боря и, словно на раскаленную сковороду, опустил ладонь на полку.

— Хорошо. А чайник где его? Заварка? — Никитин говорил так, будто они обсуждали какие-то малозначимые и обыденные вещи. — Кружка где? Вот эта, помятая?

— Эта. Она самая…

— Отлично. А теперь, Борис Ефимович, если тебя не затруднит, покажи мне, как Зубков чай заваривал… Нет-нет, не надо рассказывать. Ты покажи. Проделай все в точности, как он это делал.

Коркин замер, дряблая кожа на щеках и под глазами обвисла. Он смотрел на Никитина, пытаясь прочесть в его непроницаемых глазах хоть что-то. Но там была пустота.

— Зачем это? — выдавил он.

— Любопытно, — мягко ответил Никитин. — Ну что же ты, Борис Ефимович? Ты же человек бывалый. Неужели не знаешь, как чай заваривают?

Последняя фраза ударила Коркина, словно под дых. Он что-то пробормотал, опустил голову и начал нерешительно переминаться с ноги на ногу. Но отступать было некуда. Дрожащими руками он взял чайник, налил в него воды, поставил на плиту. Никитин молча наблюдал за каждым его движением. Он не торопил. Он ждал. Он хотел, чтобы Коркин сам, без принуждения, по доброй воле, дошел до логического вывода. Чтобы он признался, как в тот вечер, пока Зубков был в туалете, он подошел к этому столу. Как взял с полки пачку эндолана, высыпал смертельную дозу в кружку с только что заваренным дымящимся чифирем, быстро размешал ложкой и тихо ушел, оставив старика наедине с его смертью.

Чайник закипел.

— Насыпай, — так же тихо сказал Никитин.

Руки Коркина ходили ходуном. Он взял жестяную банку с чаем, и немного заварки просыпалось на стол. Дядя Боря зачерпнул столовой ложкой, стал насыпать в кружку. Одна с горкой, вторая, третья, четвертая… Не остановился, пока не заполнилось треть кружки. Машинально сыпанул туда же сахара, немного соли. Залил кипятком и поставил на огонь вариться…

И только в тот момент он все понял. Понял, чего добивался следователь, понял, что это ловушка, капкан, из которого ему не выбраться. Маска добродушного ветерана слетела с него, обнажив испуганное, потное лицо лагерного охранника.

— Дядя Боря, — с добрым укором произнес Никитин. — Я ж не тюремный чифирь просил тебя заварить. А простой чай, какой фронтовики на привалах пили. Щепоть заварки на кружку кипятка.

— Гражданин начальник… — прохрипел Коркин, и в этом обращении, в этой воровской интонации было все: и прошлое, и настоящее, и страх перед будущим. — Я не был тут. Меня не было на кухне накануне. Я… я не делал этого…

Никитин не шелохнулся.

— А где же ты был, Борис Ефимович?

Коркин лихорадочно искал выход. Он должен был найти алиби. Железное, безупречное. И такое алиби у него было. Но пришлось выдать тайну еще одного человека.

— Я… я всю ночь, с самого вечера и до утра… я был у Зины. В ее комнате. Да! Она подтвердит! Спросите ее! Я не выходил оттуда ни на минуту!

Никитин молча смотрел на испуганного вертухая несколько секунд.

— Хорошо. Зови Зину.

Через минуту в дверях появилась Зина. Бледная, испуганная, с красными от слез глазами. Она куталась в старый халат.

— Зина, скажи! — взмолился Коркин. — Скажи товарищу следователю правду! Где я был в ту ночь, когда Зубков умер?

Зина стояла, опустив голову, и молчала. Ее плечи мелко дрожали.

— Зинаида, — в голосе Никитина не было угрозы, только констатация. — Хочу вас предупредить об уголовной ответственности за дачу ложных показаний.

— Знаю, — наконец прошептала она, не поднимая глаз. Голос ее был едва слышен. — Борис Ефимович был у меня. Всю ночь. Он принес… колбасы и банку сгущенки… для сына.

Она произнесла это и зарыдала, умирая от стыда, от этого публичного, страшного унижения. Коркин с надеждой, словно выпрашивая помилование, посмотрел на Никитина.

И в этот самый момент за их спинами, в дверном проеме, раздался спокойный, чуть насмешливый голос:

— Ничего нового в этом мире. У всех мужиков одно на уме — как бы забраться в постель к чужой бабе.

На кухню вошла Варя. Она только что вернулась с улицы и была насквозь мокрой. Волосы прилипли ко лбу, с подола старенького пальто на пол падали капли. Но она, казалось, не чувствовала холода. Ее глаза горели лихорадочным, сухим огнем. И смотрела она не на Зину и не на Коркина. Она смотрела на мужа.

Никитин попытался улыбнуться, но вышло так себе. Он понял, что эти слова, сказанные якобы в адрес Коркина, были предназначены ему.

Варя медленно приблизилась к мужу. Ее лицо было отчужденным и равнодушным. Она молча подняла руку и провела пальцем по его щеке. Потом посмотрела на свой палец. На нем остался розовый, чуть жирный след.

— Хороший цвет, — сказала она все тем же саркастическим тоном. — Наверняка французская. Самой Симе такая роскошь не по карману. Значит, подарок Валика.

Растерянный дядя Боря, Зина с мокрыми от слез и унижения глазами, и Варя, которая холодно, почти с любопытством смотрела на мужа, растирая между пальцами след чужой губной помады. И только сейчас, глядя в пустые, выжженные придуманным несчастьем глаза жены, Никитин начал понимать. Понимать, что поиск убийцы будет стоить ему чего-то гораздо большего. Его семья, его тихий, уютный мир, только что дал глубокую, возможно, неисправимую трещину.