Никитин все еще сидел за столом, держа на руках спящую дочь. Ее тепло, ее ровное дыхание были единственным, что связывало его с реальностью, не давало провалиться в ледяную пустоту, разверзшуюся между ним и Варей. Он не думал, не анализировал. Он просто впитывал в себя это хрупкое, доверчивое тепло, словно пытаясь согреться перед долгой, бесконечной зимой.

В дверь тихо, нерешительно постучали, и в образовавшейся щели показалось лицо Василия Семенова. Военком был в шляпе, в длинном плаще, с которого на пол стекали струйки воды, с мокрым зонтом-тростью в руке. Его лицо выражало неловкость и вину.

Жестом Никитин показал ему на спящего ребенка и приложил палец к губам. Семенов на цыпочках прошел в комнату, стараясь не шуметь, поставил зонтик у стенки. Никитин подошел к кроватке, осторожно уложил дочь и укрыл ее одеяльцем. Некоторое время он стоял, глядя на нее, на ее безмятежное лицо. Наконец выпрямился и повернулся к гостю. Они пожали друг другу руки. Не сговариваясь, оба сели за стол. Никитин выдвинул на середину начатую бутылку водки и два граненых стакана, из которых они с Варей пили чай. Разливать не стал и вопросительно взглянул на фронтового товарища.

Семенов, помедлив, полез во внутренний карман плаща. Достал оттуда плотный казенный конверт, немного отсыревший по краям, и протянул Никитину.

— Вот, — сказал он шепотом. — Как договаривались. Копия. Заверенная.

Никитин взял конверт. Пальцы плохо слушались. Он вскрыл его, вынул сложенный вчетверо машинописный лист. Развернул. Это была копия заявления, датированного октябрем 1937 года. Адресовано начальнику Управления НКВД по Московской области.

«Довожу до Вашего сведения, — читал Никитин, и сухие канцелярские строки словно гвозди впивались в его мозг, — что проживающий со мной в одной квартире гражданин Зубков Матвей Родионович неоднократно вел в моем присутствии антисоветские разговоры, высказывал сомнения в правильности курса партии и правительства. Также мне стало известно о его тайных встречах с гражданкой Розой Пельц, предположительно являющейся агентом германской разведки. В ходе одной из таких встреч, свидетельницей которой я случайно стала, Пельц склоняла Зубкова к совершению диверсионных актов на оборонном заводе, где он работает, обещая ему за это денежное вознаграждение и помощь в последующем бегстве за границу…»

Никитин читал, и перед его глазами вставала вся картина: сфабрикованное обвинение, арест, сломанная жизнь. Он дошел до конца текста, до того места, где должна была стоять подпись доносчика, но не успел сфокусировать на ней взгляд.

Дверь отворилась, и вошла Варя.

Она была спокойна. На ее лице не осталось и следа недавней истерики, сарказма или слез. Только огромная, выжигающая все изнутри усталость. Она сдержанно кивнула Семенову:

— Здравствуйте.

Василий, почувствовав себя лишним, мгновенно вскочил, заторопился.

— Я, пожалуй, пойду… Аркадий, я пойду. Дела…

Он неловко пожал руку оцепеневшему Никитину, кивнул Варе и почти выбежал из комнаты, оставив после себя лишь лужицу воды под вешалкой.

Варя не смотрела на мужа. Она молча подошла к шкафу, достала сверху старый, потертый чемодан, положила его на диван и открыла. Потом принялась складывать в него вещи Машеньки: крошечные распашонки, чепчик, байковое одеяльце. Она складывала их аккуратно, стопочкой, каждое ее движение было выверенным и осмысленным.

Никитин некоторое время просто наблюдал за женой, не в силах произнести ни слова. Пропасть между ними стала настолько широкой, что любые слова казались бессмысленными.

— Что ты делаешь? — наконец спросил он, и его собственный голос показался ему чужим.

— Собираю вещи, — ответила она, не оборачиваясь. — Наши с Машей.

— Куда надумала?

— Домой. В нашу квартиру. Я считаю… — она сделала паузу, тщательно упаковывая пеленку, — нам надо пожить отдельно. Какое-то время.

Она закрыла чемодан. Защелкнули замки.

— Аркадий, — сказала она, и впервые за все время сборов посмотрела на него. В ее глазах не было ни злости, ни упрека. Только просьба. — Пожалуйста. Не сейчас. Не надо ничего говорить. Просто… оставь меня пока в покое. Мне нужно побыть одной.

Никитин не стал уговаривать. Не стал удерживать. Понимал, что сейчас это бесполезно. Варя подошла к стулу, надела свое все еще влажное, холодное пальто, даже не поежившись. Подошла к кроватке, осторожно, чтобы не разбудить, взяла на руки спящую дочь, закутав ее в одеяло. Потом взяла с кровати чемодан.

— Открой нам дверь.

Она вышла, не оглянувшись. Легкий сквозняк колыхнул штору. Дверь тихо щелкнула.

Никитин остался один. Тишина стала другой. Не той, что хранила сон дочери, а той, что поселяется в несчастных семьях и брошенных домах. Он сел за стол. Налил себе полный стакан водки и залпом выпил. Огонь обжег горло, но не принес облегчения. Его взгляд упал на документ, который все еще лежал на столе. Машинально, просто чтобы чем-то занять глаза, он нашел взглядом последнюю строчку, где стояла подпись. Четкая, выведенная старательным, едва ли не ученическим почерком: Клавдия Шмырёва.