Комната Залесского была похожа на нору ученого крота: узкая, вытянутая, с окном во двор-колодец, заставленная от пола до потолка книжными стеллажами. Пыльный, сладковатый запах старой бумаги и переплетного клея въелся в стены, в обивку единственного кресла, в тяжелые складки бархатных портьер, которые никогда не раздвигались полностью. Здесь, в этом убежище, Лев Ильич Залесский лежал на тахте, укрывшись старым клетчатым пледом до самых глаз. Он не спал. Он прислушивался.

Новость о реабилитации Зубкова принесла ему минутное, почти эйфорическое облегчение. Словно тяжелый камень, который он носил за пазухой больше десяти лет, вдруг исчез. Реабилитировали — значит, дело Зубкова пересматривали. Внимательно, под лупой. И если его, Залесского, до сих пор не тронули, значит, его имени в том деле нет. Ни в качестве свидетеля, ни, упаси боже, в качестве друга и единомышленника. Матвей Родионович молчал. Все эти годы он молчал, и даже там, в нечеловеческих условиях, не сломался, не оговорил друга. Святой человек. Действительно, святой.

Но эйфория прошла так же быстро, как и нахлынула, оставив после себя холодный, липкий ил страха. Старое дело закрыто. Но открыто новое. И ведет его не безликий архивариус, а живой, настоящий следователь из ГУВД Москвы. Человек с холодными, всевидящими глазами, который не читает пожелтевшие протоколы, а смотрит в душу. Он будет копать. Не то, давнее, а это, свежее. Будет допрашивать, сопоставлять, искать мотивы. Он непременно докопается до их с Матвеем дружбы. И что тогда? Что, если Матвей не молчал все эти годы? Что, если он просто не упоминал его в связи с «делом», но мог рассказать о чем-то другом кому-то из соседей? Просто так, в разговоре. Мог обронить одно только слово, одно увлечение… Рыбалка.

Залесский закрыл глаза, и затхлый воздух комнаты мгновенно сменился запахом речной воды, дыма и нагретой на солнце травы.

…Август тридцать шестого. Ока. Они сидели у костра, и малиновый закат медленно угасал за темным лесом на противоположном берегу. В котелке булькала уха из только что пойманных судаков, ее пряный дух щекотал ноздри. Матвей, счастливый и раскрасневшийся от жара и первого стакана водки, помешивал варево большой деревянной ложкой. Он был в своей стихии — простой, сильный, уверенный в земле под ногами и в небе над головой. А он, Лев Ильич, филолог, учитель, книжный червь, чувствовал себя рядом с ним спокойно и защищенно.

Они крепко выпили. За улов, за дружбу, за реку-красавицу. А потом, когда вторая бутылка опустела наполовину, Залесского понесло. Алкоголь развязал не только язык, но и тот тугой узел страха и сомнений, который он всегда носил внутри.

— Неправильно все это, Матвей, — начал он, глядя в огонь. — Душат крестьянина. Загнали всех в колхозы, отняли последнее, а сами рапортуют об успехах… Какие успехи, когда народ впроголодь живет?

Зубков нахмурился, перестал помешивать уху.

— Ты, Лёва, брось эти интеллигентские разговоры. Время сейчас такое, военное. Не до жиру. Страну надо поднимать, индустрию строить. Иначе съедят.

— Кто съест? — пьяно усмехнулся Залесский. — Сами себя съедим. Ты посмотри, что творится! Лучших людей изводят, инженеров, ученых… Всех под одну гребенку — «враг народа». А наверх лезет серость, бездари, кто громче всех «ура» кричит. Разве так строят великую державу? Великую державу строят на свободе, на таланте, а не на страхе и доносах!

— Врагов много, — упрямо повторил Зубков, и в его голосе появились жесткие нотки. — И внутри, и снаружи. И если не выкорчевать их сейчас железной рукой, они страну изнутри развалят. А там и Германия подоспеет. Гитлер только и ждет, когда мы ослабнем. Растопчет и не заметит. Так что мудро поступает товарищ Сталин. Да, жестко. А иначе сейчас нельзя. Лес рубят — щепки летят.

И тут Залесский совершил самое страшное. Он поднял пьяные глаза на своего друга и выдохнул:

— А может, главный враг и есть тот, кто этот лес рубит? Может, он и есть тот, кто готовит страну не к обороне, а к бойне, изведя всех, кто способен думать?..

Зубков замер. Ложка выпала из его руки и с глухим стуком ударилась о землю. Он долго, тяжело смотрел на Залесского, и в его взгляде не было злости, только горечь и испуг.

— Замолчи, Лев, — сказал он тихо, но так, что Залесский мгновенно протрезвел. — Замолчи и забудь, что ты это сказал. И я забуду. Никогда. Слышишь? Никогда больше так не говори.

…Залесский открыл глаза. Сердце колотилось в ребрах, как пойманная птица. Он до сих пор помнил тот ледяной ужас похмельного утра. Матвей больше ни словом не обмолвился о вечернем разговоре. Они молча собрали палатку, молча дошли до станции, молча ехали в электричке. И оба знали, что между ними легла трещина. Матвей сдержал слово. Он забыл. Или сделал вид, что забыл. Через год его арестовали, но Залесский был уверен — не из-за того разговора. Там было что-то другое. Но страх, родившийся в ту ночь на берегу Оки, остался с ним навсегда.

А теперь? Теперь следователь. Что он подумает, если узнает о том разговоре? Для него все будет просто и логично. Залесский смертельно боялся, что Зубков, сломленный или просто по-стариковски болтливый, однажды кому-нибудь расскажет эту историю. И неважно, что времена изменились. Пятьдесят восьмую статью никто не отменял. И этот страх стал мотивом. Единственным, но железным мотивом для убийства. Убрать единственного свидетеля своего минутного, пьяного безумия.

Как доказать, что это не так? Как объяснить следователю природу своего страха, который настолько огромный, мощный и вездесущий, что парализует волю, но не толкает на преступление? Он не сможет. Любая попытка оправдаться будет выглядеть как признание. Он будет путаться в словах, заикаться, и следователь увидит в этом не страх невинного, а ложь виновного.

Он лежал под пледом, и ему казалось, что стены его комнаты-норы сдвигаются, потолок опускается. Спасения не было. Даже если Зубков молчал, то он, Залесский, сам, своим вечным, неконтролируемым ужасом может навести на себя подозрение. Он вдруг понял с отчаянной ясностью: неважно, убивал он или нет. Важно то, что у него был самый веский мотив из всех, кто жил в этой квартире. И следователь, рано или поздно, до него докопается.