Кухонная буря улеглась так же внезапно, как и началась. Жильцы, выпустив пар и выплеснув накопившуюся желчь, разошлись по своим комнатам, оставив после себя звенящую, густую тишину, пропитанную ненавистью. Квартира снова погрузилась в свое обычное состояние напряженного, выжидательного перемирия. Но что-то радикально изменилось.

Варя сидела у окна в своей комнате и смотрела на серый московский двор. Она хорошо слышала крики на кухне, чувствовала их отголоски в дрожащих стенах, принимая близко к сердцу почти осязаемое несчастье этого дома. Ей, как ни странно, вдруг стало жаль их всех. Нестерпимо, до слез.

Она видела не подозреваемых, а замученных, загнанных в угол людей. Людей, лишенных простого человеческого достоинства, вынужденных делить с соседями не только быт, но и свои страхи, свою зависть, свою боль. Этот дом был не просто местом жительства, а медленно действующим ядом, который отравлял души, калечил судьбы, заставлял видеть врага в каждом, кто дышит с тобой одним воздухом.

Когда Никитин вошел в комнату после кухонного допроса, его лицо было жестким и сосредоточенным. Он сел за стол, раскрыл папку. Для него все было предельно ясно: здесь, в этих стенах, прячется хладнокровный убийца. Для Вари же здесь прятались только жертвы.

— Аркаша, — тихо начала она, не поворачиваясь к нему. — А ты… ты не думал, что все могло быть иначе?

— В каком смысле? — не поднимая головы, спросил он.

— Ну… Матвей Родионович. Он ведь столько пережил. Лагеря, унижения… потом вернулся сюда, в этот ад. Может, он просто… не выдержал? Может, он сам?

Никитин поднял на нее глаза. Во взгляде не было удивления, только усталость.

— Варя, это не было похоже на импульсивный поступок отчаявшегося человека. Таблетки были высыпаны и растворены в кружке с чифирем. Хотел бы Зубков покончить с собой, то просто бы закинул в рот горсть эндолана и запил бы водой или водкой. Но лекарство было растворено в чифире. В таком же горьком, как и сами таблетки, чифире. Потому он выпил и не заметил вкуса таблеток. А когда начал умирать, то кричал, звал на помощь.

— Но ведь люди делают ошибки! — с жаром возразила она, наконец повернувшись к нему. В ее глазах стояли слезы. — Он был старым, больным человеком! Мог перепутать, выпить весь эндолан разом просто по ошибке! Почему ты не хочешь рассмотреть этот вариант? Потому что он слишком простой? Потому что тебе нужен преступник?

— Мне нужен не преступник, Варя. Мне нужна правда, — твердо ответил он. — А правда в том, что один из этих людей — убийца.

— Они не убийцы! — почти выкрикнула она. — Они несчастные, измученные люди! Ты был на кухне, ты слышал их. Ты видел их лица. Клавдия… она же себя изводит какой-то виной, это видно. Я уверена, тот донос — это ее рук дело, и она теперь всю жизнь будет нести этот крест. Капитолина Эдуардовна… да, она гордячка, но она просто пытается сохранить последние осколки своего мира, своей прошлой жизни. Это так страшно — потерять все. А Залесский? Он же тень, а не человек! Он боится собственной тени! Разве такие люди способны на расчетливое убийство?

Никитин молчал, глядя на нее. Он понимал ее. Понимал и эту ее всепрощающую доброту, и ее неспособность видеть зло в людях. Но его работа требовала другого взгляда.

— Жалость — плохой советчик в нашем деле, Варя, — сказал он наконец. — Твоя доброта мешает тебе видеть главное. Один из этих «несчастных» людей подсыпал яд в кружку другому.

Но Варя не слышала мужа. Она поднялась и принялась ходить по комнате. Ей было тесно, душно.

— Я не могу просто сидеть и смотреть, как ты их ломаешь. Им и без того тяжело. Им нужна помощь, понимаешь? Простое человеческое участие и сострадание.

Не говоря больше ни слова, она вышла из комнаты. Через несколько минут Никитин услышал, как она тихо стучит в дверь Клавдии. Он тоже вышел в коридор. Варя стояла с чашкой горячего молока в руках.

— Тетя Клава, — говорила она. — Я вам тут… Возьмите, пожалуйста. Вам нужно успокоиться.

Дверь приоткрылась, и из щели на Варю посмотрели заплаканные, испуганные глаза. Рука женщины неуверенно потянулась к чашке.

— Зачем это? — прошептала она.

— Просто так, — мягко улыбнулась Варя. — Пейте.

Никитин вернулся в комнату. На душе было тяжело. Он понимал, что жена чувствует, и понимал, что это неправильно. Она рушила стену, которую он так старательно выстраивал между собой и ими. Она проявляла сочувствие там, где требовалась холодная отстраненность.

Вечером их ссора вспыхнула с новой силой.

— Ты не должна была этого делать, — сказал он, когда они снова остались одни.

— Делать что? — вскинулась Варя. — Пытаться быть человеком? Проявить сострадание?

— Ты мешаешь следствию! Ты идешь на контакт с подозреваемыми, ты даешь им почувствовать, что ты на их стороне! Они могут начать использовать тебя!

— И пусть! — ее голос дрожал от обиды. — Пусть используют! Может, хоть кому-то станет легче! А ты… ты становишься черствым, Аркадий. Эта работа убивает в тебе все живое. Ты смотришь на них, как на букашек под микроскопом. Они для тебя не люди, а функции: «свидетель», «подозреваемый», «убийца»!

— Да, это так! — жестко ответил он, вставая из-за стола. — Сейчас это именно так! Иначе нельзя! Иначе я не найду того, кто отравил Зубкова. Или ты предлагаешь мне сесть с ними, выпить чаю и пожалеть их всех? И убийцу заодно? Обнять его и сказать: «Я понимаю, жизнь у тебя тяжелая, но людей травить все-таки нехорошо». Так, по-твоему, я должен работать?

— Я хочу, чтобы ты оставался человеком! — крикнула она.

— А я пытаюсь найти нелюдя! — ответил он ей на той же ноте.

Они стояли друг против друга рядом с кроваткой, в которой спала Машенька. Два самых близких человека, разделенные пропастью из долга и сострадания. Он видел среди жильцов убийцу, которого нужно найти и обезвредить. Она видела клубок человеческих трагедий, который нужно было не распутывать, а лечить теплом и добротой. И в этой коммунальной квартире, ставшей для них полем битвы, их любовь проходила самое тяжелое испытание. Они были вдвоем, но никогда еще не были так далеки друг от друга.