Кухня, сердце и язва коммунальной квартиры, утром гудела, как растревоженный улей. Запахи вчерашнего дыма, дешевого табака и подгоревшей каши казались особенно отвратительными. Отголоски событий минувшей ночи не утихли с рассветом, а, наоборот, забродили и выплеснулись в виде мутной, ядовитой пены взаимных упреков.

— Я повторяю, ты свой чайник сейчас же с плиты убери! — визжала Клава, тыча пальцем в Осокина. — Тут люди завтракать собрались, а не твою спекулянтскую морду разглядывать!

— Пошла ты знаешь куда, активистка! — огрызнулся Валик, недобро щурясь. — Может, мне еще по расписанию в туалет ходить? Не подражай следователю! С нас одного, настоящего хватит.

Сима, стоявшая у окна с чашкой в руках, процедила с ледяным спокойствием:

— А что, Валик, ты боишься следователей? Есть чего бояться?

Кровь ударила Осокину в лицо.

— А тебе, змея шерстяная, какое дело? Думаешь, насобирала сплетен, так теперь всех жалить можно? Стукачка!

Перепалка разгоралась, затягивая в свою воронку всех, кто имел неосторожность появиться на кухне. Забылись приличия, условности, даже страх. Стресс, копившийся годами и достигший пика вчера вечером, требовал выхода. Но крики о чайниках и очередях в уборную были лишь прелюдией.

— Да что вы все о пустяках! — вдруг произнесла Сима, и ее лицо, обычно выражавшее нейтральное безразличие, исказилось от предчувствия сладкой мести. — Никто ведь из вас… никто даже не подумал, а за что, собственно, человека-то сгубили? За что Матвею Родионовичу жизнь сломали? Ведь не только отравой его убили! Его убивать начали еще в тридцать седьмом!

На кухне на мгновение стало тихо. Все посмотрели на Симу.

— Донос… — выдохнул кто-то.

— Вот именно! — подхватила Сима, обводя всех горящим взглядом. — Кто-то же накатал бумажку! На нашего с вами соседа! А теперь все тут сидят, глазами хлопают. А писал-то кто-то из своих! Кто тут жил до войны? А? Трое вас тут было!

Ее палец поочередно указал на замершего у печки Залесского, потом на Капитолину Эдуардовну, которая с каменным лицом курила у окна, и наконец долгим взглядом она посмотрела на Клавдию.

— Стукач кто-то из вас. Больше некому.

В этот момент дверь отворилась, и вошел Никитин. Вчерашний страх перед ним, казалось, испарился. Жители коммуналки были слишком возбуждены, чтобы сбавить обороты. Наоборот, появление следователя подлило масла в огонь.

— А вот и товарищ следователь! — ехидно протянул Осокин. — А мы тут как раз грязное бельишко стираем. Послушайте, гражданин начальник, может, что интересное узнаете! Кто тут у нас Иуда?

Никитин молча прошел к плите, взял турку, насыпал ячменного кофе. Он не смотрел на жильцов, но каждый чувствовал на себе его присутствие. И спокойствие следователя действовало на нервы сильнее любых угроз.

— А что тут разбираться? — вмешалась Сима, и ее голос был тонок и остер, как игла. — Посмотрите на Залесского. Он с тридцать седьмого года тени своей боится. Наверное, совесть мучает, что друга предал, вот и трясется.

Залесский вздрогнул, словно его ударили.

— Я?! Да вы что… Я Матвея знать не знал! Какой он мне друг? Скажете тоже… Враг народа…

— Вот и накатал анонимку на врага народа! — подхватил Осокин, с радостью переключаясь на самую безобидную жертву. — А потом Зубков поехал в лагеря, а ты остался!

— А наша белая кость, ее высочество Капитолина Эдуардовна? — не унималась Сима, переводя взгляд на женщину у окна. — Ей-то Матвей всегда мешал своим пролетарским происхождением. А она просто кипела от лютой ненависти к каждому, кто заселился в ее дворянское гнездышко. Может, думала, при помощи доносов потихоньку от пролетариата избавиться, очистить, так сказать, родные пенаты?

Капитолина медленно повернула голову. В ее глазах уже не было того ночного страха, только смертельная, ледяная ярость. Но она промолчала.

Никитин поставил турку на огонь. Шипение воды, горьковатый запах жженого ячменя хлынули словно из какого-то другого, нормального мира.

Когда первая пенка поднялась, он снял турку и, не поворачиваясь, произнес в оглушительной тишине:

— А у меня для вас радостная новость. Месяц назад вышло постановление правительства о полной реабилитации Зубкова Матвея Родионовича.

Его слова произвели такой же эффект, как если бы посреди кухни с грохотом разбилась дорогая хрустальная ваза. Кто-то ахнул. Кто-то сдавленно вскрикнул. Все вздрогнули.

— Как… реабилитации? — первым опомнился Залесский.

— Это что значит? — нахмурился Коркин. — Значит, он… не виновен? Зря сидел? Разве такое может быть?

— Я всегда это чувствовал! — пробормотал Залесский, прижимая руки к груди. — Я верил… Он был святым человеком… Я всегда в него верил…

Никитин медленно разлил кофе в две чашки.

— Да, — сказал он наконец, повернувшись к соседям. Лицо его было спокойным, сосредоточенным, словно Никитин был сейчас озабочен лишь тем, чтобы не расплескать кофе. — Он был не виновен. И кто-то из вас знал об этом постановлении. Но очень не хотел, чтобы о нем узнал сам Зубков.

Он сделал глоток.

— Потому что реабилитация — это не просто снятие обвинений. Это льготы. Компенсации. И возврат незаконно конфискованного имущества. Например, комнаты. И кто-то из вас, — Никитин обвел всех присутствующих взглядом, — подкинул письмо с постановлением Капитолине Эдуардовне.

Все взгляды устремились на Капитолину.

— Почему ей? — продолжал Никитин тем же мягким, почти равнодушным голосом. — Потому что для нее возвращение Зубкова и его прав было прямой угрозой. Угрозой ее дальнейшей жизни здесь, в центре Москвы. В своей старой квартире. В привычных условиях. И тот, кто подкинул ей это письмо, был уверен, что Капитолина Эдуардовна…

Он сделал паузу, от которой зазвенело в ушах.

— Что? — спросил он, глядя прямо в глаза Осокину. — Что она сделает, получив такую бумагу? Подскажите.

Валик растерялся, но быстро нашелся.

— Ну… избавится от него! — брякнул он.

— От кого «от него»? — уточнил Никитин. — От письма или от Зубкова?

Осокин нервно рассмеялся, пряча глаза.

Никитин перевел взгляд на Симу.

— Вы как думаете? Что она сделает?

— Примет меры, — холодно ответила Сима, не отводя глаз. — Чтобы обезопасить свое будущее.

Взгляд Никитина остановился на Клаве.

— А вы?

— Не знаю! — испуганно пискнула Клава. И добавила так, чтобы ни у кого не возникло сомнений, о чем она говорит: — Уничтожит… Спрячет! Сделает так, чтоб Матвей не узнал!

Никитин посмотрел на Залесского. Тот заискивающе кивал:

— Да, да! Они правы! Она бы… она бы на все пошла, чтобы сохранить комнату! Это же очевидно!

Наконец взгляд следователя остановился на Коркине. Дядя Боря, до этого момента хранивший глубокомысленное молчание, тяжело вздохнул, придавая своему лицу выражение скорбной умудренности. Он медленно поставил стакан на стол, словно взвешивая каждое слово.

— Что тут скажешь, гражданин следователь, — начал он негромко, но так, чтобы его услышал каждый. Голос его был глухим и низким. — Мы тут строим новую жизнь, основанную на честности, на коллективе, на общих целях. А есть люди… люди, которые мыслят по-старому. Для которых личная собственность, свои метры, свои занавесочки — дороже человеческой жизни.

Он сделал паузу, обводя собравшихся взглядом фронтовика, который многое в жизни повидал.

— Человек, который не живет нашими общими интересами, у которого в душе… гнильца осталась от прошлого, — он выразительно качнул головой в сторону Капитолины, — для такого человека нет ничего святого. Мелкобуржуазный инстинкт, он сильнее совести. Так что… эта госпожа на все была способна. На все, чтобы сохранить осколок своего бывшего мира.

Все. Круг замкнулся. Вся коммуналка дружно, с каким-то остервенелым удовольствием топила Капитолину. Адашевская слушала всех с достоинством, с прямой спиной и непроницаемым лицом. Но когда голос дяди Бори затих, что-то в ней сломалось.

— Мерзавцы, — прошипела она. Тихо, но так, что услышали все. — Трусливые, лживые мерзавцы.

Она вдруг рассмеялась. Страшным, срывающимся, истерическим смехом.

— Я?! Я на все пойду?! А может, мне рассказать, кто тут на что готов, а, Валик? Рассказать про антиквариат, который ты у одиноких старух воруешь, проникая к ним под видом комсомольского работника?

Осокин побледнел.

— А может, — она перевела горящий взгляд на Клаву, — мне рассказать, о чем ты по ночам плачешь в подушку, замаливая свои грехи в отношении Матвея Родионовича?

Клава охнула и закрыла ладонями лицо.

— Или, — ее губы скривились в усмешке, обращенной к Симе, — мне уточнить, на кого променял тебя твой муж?

Сима вспыхнула и отвернулась.

Капитолина стояла посреди кухни, прекрасная в своей ярости и своем отчаянии, и одними только намеками на какие-то мелкие, постыдные тайны, заставляя присутствующих окаменеть от страха перед позором.

— Вы хотите знать, что я сделала, прочитав это письмо? — выкрикнула она, и в ее голосе зазвенели слезы. — Да, я испугалась! Да, я была готова к тому, что меня лишат последнего. Отберут мою историю, мою память, мое прошлое. Растопчут, смешают с грязью. А меня отправят доживать свой век в одиночестве в какой-нибудь сумасшедший дом. Да, я очень, очень испугалась. Но я не убийца. Ищите убийцу среди себя, шакалы.