Никифор сел на стул напротив Туманского. Развалился свободно, закинул ногу на ногу. Руки сложил на коленях. Лицо спокойное, открытое. Человек, которому нечего скрывать.

— Трое пропавших, — начал он, не дожидаясь вопроса. — Чижов Андрей и Малык Богдан — из моего отряда. Третий, Костюк Ваня, из «Соколов», соседний отряд. Но они дружили, все время вместе.

Голос ровный, уверенный. Будто докладывал на планерке.

— Расскажите по порядку, — попросил Туманский. — Что они делали в тот день?

Никифор поднял руки, сцепил ладони на затылке.

— Обычный день. Подъем в семь, линейка в восемь. Потом завтрак. После завтрака у них было занятие по строевой подготовке. Я сам вел. Мальчишки активные, Чижов особенно. Малык тихоня, но за Чижовым тянется. Костюк постарше, он своим примером за собой ведет.

— Где они были после обеда?

— Послеобеденный отдых до трех. Потом кружки. Чижов и Малык записаны на авиамоделирование, Костюк — на туризм. Но на кружки они не пришли. Руководители отметили отсутствие.

— Вы искали их?

— Конечно. Сначала подумали, что на футбольном поле. Или на перекладине где-то задержались. Это бывает. Мальчишки есть мальчишки.

Никифор улыбнулся. Легко, почти отечески.

— Но и к ужину их не было. И вот это уже настораживало. Ужин пропустить — редкость. Я послал дежурного проверить спальню. Там никого.

— Что дальше?

— Проверка перед отбоем. В девять вечера. Их по-прежнему нет. Вот тогда я доложил директору. Тревожный звоночек. Ночь наступает, а дети неизвестно где.

Туманский записывал. Воронов стоял у окна, слушал молча. Валя сидела на стуле у стены, блокнот на коленях. Она смотрела на Никифора и не могла отвести от него взгляд.

Что-то было узнаваемое в его манере говорить. В том, как он держался. Нарочито уверенно. Подчеркнуто спокойно.

— Утром сообщили участковому, — продолжал Никифор. — Тодеренчук приехал быстро. Привел сотрудников, собаку. Начали прочесывать территорию. Потом лес вокруг, берег озера. Опрашивали детей из отряда.

— Что они говорили?

Никифор пожал плечами.

— Ничего конкретного. Видели их днем. Кто-то говорил, что они шептались о чем-то. Кто-то видел, как они шли по главной аллее после обеда. Но точно никто не помнит.

— Шептались о чем?

— Дети не слышали. Мальчишки всегда что-то затевают. Тайны, секреты. Это возраст.

Туманский оторвал взгляд от записей.

— Вы говорите, дети шептались. Мальчишки в этом возрасте обычно делятся тайнами с вожатым. Особенно с тем, кого уважают. Вам не показалось странным, что эти трое вдруг замкнулись?

Никифор встретил его взгляд. Не моргнул, хотя шпилька в его адрес была чувствительной.

— Не все дети одинаковые. Костюк из другого отряда, я за ним не так пристально слежу. А Чижов с Малыком… они всегда были самостоятельными. Не из тех, кто жалуется или спрашивает разрешения.

— Значит, вы их знаете хорошо?

— Конечно. Четвертый год работаю.

— Тогда вы могли бы предположить, куда они пошли. Исходя из характеров мальчишек, их интересов. Из того, чем они были увлечены.

Пауза затянулась. Никифор не торопился отвечать.

— Нет. Не могу сказать. Никаких версий.

Пауза затянулась. Туманский смотрел на Никифора. Никифор смотрел на Туманского.

Воронов повернулся от окна:

— Хорошо. А чисто гипотетически — куда они могли пойти?

Никифор перевел взгляд на оперативника.

— Вариантов много. Лес большой. Озеро рядом. Есть старое стрельбище километрах в трех отсюда…

— Да, стрельбище! — подхватил директор. — Для пацанов это вообще «терра нова»! Тянет их туда, как пчел на мед!

— Что же там такого интересного? — заинтересовался Туманский.

— Раньше мы туда часто водили детей, — ответил Никифор. — Там в самом деле место необычное. Песок, защитные валы, остатки движущихся мишеней, лебедки… Дети там копались, гильзы собирали.

— Но это уже все в прошлом! — снова вставил Шевчук. — Теперь туда ходить запрещено. Штаб военного округа не одобряет. Закрытая зона. Могут быть неразорвавшиеся снаряды.

— Ну, это они так говорят, — уточнил Никифор. — Но причина, наверное, в другом…

— Пацаны могли туда пойти? — спросил Туманский.

— Могли. Но это далеко. И страшно. Дети сами себе сказки напридумали про это стрельбище. Что там привидения фашистов, что скелеты из песка торчат. Что туда надо идти в безлунную ночь с фонариком. — Никифор усмехнулся. — Храбрецы находятся, конечно. Но не все.

Туманский записал.

— Чижов, Малык и Костюк — храбрецы? — спросила Валя.

Никифор задумался. Будто взвешивал ответ.

— Чижов — да. Костюк — тоже. Малык за ними тянется. Мог пойти за компанию.

— Вы проверяли стрельбище?

— Собака туда не повела. След терялся у озера.

Туманский посмотрел на Никифора.

— Понятно. Собака, значит, главный следователь в этом деле. А мы так, для красоты приехали. У нас еще будут к вам вопросы. А пока все.

Никифор встал. Поправил рубашку, вышел. Дверь закрылась за ним тихо.

Воронов обернулся к Туманскому:

— Слишком гладко.

Туманский смотрел на директора, словно хотел у него о чем-то спросить, да никак не решался.

— Да. Слишком.

— Ну а я здесь при чем? — пожал плечами директор. — Никифор рассказал все как было…

— При чем, при чем, — усмехнулся Туманский. — А кто еще? Дети пропали в вашем лагере, под вашим присмотром. Или вы думаете, Никифор за все отвечает, а вы просто для галочки директором числитесь?

Валя сидела неподвижно. Руки сжимали блокнот. Она ничего не записала. Только смотрела на дверь, за которой скрылся Никифор.

* * *

Директор разместил москвичей в специальном домике для особо важных гостей, стоящем среди сосен отдельно от основных корпусов, ближе к административному зданию. Когда Туманский и Воронов ушли осматривать спальный корпус, Валя осталась в своей комнате.

Комната маленькая, чистая. Железная кровать с больничным одеялом, тумбочка, стул, окно в сад. Валя села у окна. Стала смотреть на площадку перед корпусом. Начался футбольный матч. Два отряда были отмечены красными и синими повязками на рукавах. Вожатые стояли на краю поля, изредка покрикивали. Мяч летал от ворот к воротам, мальчишки орали, сбивались в кучу, падали на траву.

Ее снова накрыло то странное чувство. Это было даже не воспоминание, а какой-то туманный отголосок из прошлого, едва ощутимый привкус чего-то важного, но напрочь забытого… Валя закрыла глаза. Попыталась вспомнить.

Подмосковный лагерь. Лето. Год, кажется, шестьдесят первый. Может, шестьдесят второй. Ей было лет четырнадцать. С большим опозданием, когда уже были сформированы отряды, откуда-то приехали четверо мальчиков. Нелюдимые, замкнутые, все бритые наголо. Плохо говорили по-русски. Взрослые поначалу держали их на дистанции. Не в общем отряде. В отдельном корпусе.

Вожатая собрала самых активных пионеров отряда и сказала: возьмите над ними шефство. Приучите к нашим порядкам и правилам. Пусть научатся радоваться жизни. Пусть смеются. Пусть поют наши песни.

Валя старалась. Подходила к ним, разговаривала. Приглашала на игры, на костер. Но они молчали. Отводили глаза. Будто боялись ее.

Один мальчик особенно. Тихий, худой, с большими глазами. Он сидел в углу и смотрел на всех исподлобья. Злобно. Завистливо.

Валя пыталась его раскрыть. Приносила ему конфеты — он брал молча, прятал в карман, но через минуту говорил, что она ему ничего не давала. Читала ему книжки — он слушал, кивал, а потом рассказывал вожатой, будто Валя его обижала или заставляла делать что-то нехорошее. Учила его рисовать, он иногда старался, но стоило другому ребенку подойти и похвалить его работу, как он рвал лист и швырял в сторону, а потом говорил, что это Валя сделала.

Он врал легко, без усилий, будто правда для него была чем-то постыдным. Его спрашивали: откуда приехал? Он отвечал: «С Мурманска». В другой раз говорил: «С Москвы». И был жадным — не делился ничем, даже тем, что ему было не нужно. Зачем-то прятал хлеб под подушку, хотя его кормили досыта. Забирал чужие карандаши и не отдавал, хотя у него самого были свои. Валя не понимала тогда, откуда в этом мальчике столько злобы. Он оставался волчонком. Замкнутым. Недоверчивым. И очень, очень одиноким.

Однажды она спросила вожатую: почему они такие? Вожатая ответила коротко: их надо перевоспитать. И не спрашивай об этом больше никогда, забудь…

Валя очнулась от воспоминаний. Посмотрела на поле. Футбол закончился. Дети расходились по корпусам. Она поймала себя на том, что не может сосредоточиться на деле. Что думает не о трех пропавших мальчиках. А о тех четверых из лагеря на Оке. О том высоком мальчике.

Неприятное чувство не уходило. Оно сидело внутри, как заноза под кожей.

В дверь постучали. Валя разрешила войти. На пороге появился Воронов.

— Валь, пойдем. Туманский хочет осмотреть спальный корпус.

Она встала. Воронов уставился в ее глаза.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

Валя прошла мимо него.

— Да. Пошли.