— Покажите ключи от хозяйственных помещений, — попросил Максим.

Он произнес это буднично, но Шевчук дернулся. Полез в карман пиджака, потом вспомнил про другой, потом начал шарить по внутренним карманам, где связки не было и быть не могло. Наконец хлопнул себя по бокам и выдал:

— Ключи у старшего вожатого. У Джона. То есть, извините, у Никифора. Он за дисциплину отвечает, он все держит.

Якименко сделал вид, что не слышит. Воронов не удержался:

— У директора лагеря нет ключей от служебных помещений?

— У нас распределение, — пояснил Шевчук. — Чтоб не таскали все кому не лень. И вообще, — спохватился он. — Сейчас я позову Никифора.

Туманский остановил его:

— Не надо. Сначала покажите журнал посещений лагеря. Кто из посторонних накануне исчезновения детей был здесь?

Шевчук растерянно оглядел свой стол.

— Да кто… свои. Сборы у спортобщества рядом, тренер по фехтованию Евгений Зинчук заходил. Это по плану. Выступление «Трех мушкетеров» готовим, культурная программа. И милиция заходила. Участковый Тодеренчук.

Туманский спросил:

— И что делал на территории участковый?

Якименко вмешался коротко, не давая разговору углубиться:

— Лагерь находится на территории его района. Он часто нам помогает. Выступает перед ребятами с лекциями. Ну, там, профилактические беседы… Хороший парень.

Туманский посмотрел на страницу журнала посетителей.

— Тогда почему он не отмечен в журнале?

Шевчук наклонился к журналу, заглянул, как в чужую тарелку.

— Должен быть…

Голос тихий, без уверенности.

Якименко сделал шаг ближе. По его лицу пошла мелкая судорога раздражения, которую он быстро спрятал.

— Записывают не всегда. Суета. Поиски как-никак… Да и зачем участкового записывать? Это свой человек.

Воронов усмехнулся:

— Удобная суета. Кто был на территории, того не записали. Значит, того, кто не был, могут и записать?

Шевчук резко поднял глаза на Воронова. Впервые стало ясно: он не просто боится. Он злится, что его заставляют бояться при посторонних.

— Товарищи, вы понимаете… здесь дети, — он произнес это как заклинание, которое должно было отменить вопросы. — Я отвечаю за лагерь. Я не могу…

Туманский перебил его:

— Вы не записали визит милиционера.

Шевчук сглотнул. Чтобы ничего не отвечать хоть несколько секунд, он достал пачку сигарет. Попытался прикурить, но спички ломались. Бросил сигарету под ноги и раздавил. Не от злости даже. От невозможности выглядеть уверенным.

Якименко побледнел. Натянул служебную маску:

— Ладно. Это все потом. Сейчас время идет. Шевчук, пригласите Никифора.

Туманский сел на подоконник. Посмотрел туда, где виднелись домики и плакат «Будь готов!». Плакат стоял криво, гвоздь вылез, и угол хлопал на ветру, как ладонь по щеке.

* * *

Валя стояла у стены и смотрела на Шевчука. Пальцы его дрожали, когда он убирал папиросы обратно в карман. Она видела таких людей раньше. Тех, кто боится не того, что случилось, а того, что вот-вот случится.

Воронов подошел к ней, наклонился к уху:

— Что скажешь?

Валя молчала. Она смотрела на дверь, за которой должен был появиться Никифор по прозвищу Джон. Человек, который «держит лагерь, как в кулаке». Что-то внутри у нее сжалось, когда она услышала это имя. Никифор Степанович Гузь.

Она не знала, откуда это чувство. Но оно было. Старое, тяжелое, как камень на дне колодца.

Воронов повторил:

— Валь, что не так?

Она обернулась к нему. Посмотрела в глаза.

— Ничего. Жди.

Он отступил. Но взгляд не отвел.

Дверь открылась. На пороге стоял мужчина лет тридцати. Высокий, широкоплечий, в белой рубашке с закатанными рукавами, но застегнутой под самое горло на все пуговицы. Его можно было назвать в какой-то степени красивым. Длинные волосы были зачесаны назад, худощавое, чуть вытянутое книзу лицо источало полное спокойствие. Глаза у старшего пионервожатого были светлые, почти прозрачные. На носу сидели круглые очки в тонкой оправе. Он и в самом деле немного смахивал на Джона Леннона.

Он перешагнул порог неторопливо, оглядел всех присутствующих, остановился взглядом на Туманском.

— Никифор Степанович Гузь, старший вожатый, — представился он. — Меня звали?

Голос низкий, уверенный. Без спешки. Туманский встал с подоконника. Подошел ближе.

— Следователь Туманский. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Никифор улыбнулся. Улыбка легкая, почти дружелюбная.

— Конечно. Я к вашим услугам.

Валя смотрела на Никифора и не могла отвести взгляд. Что-то было не так. Что-то в его лице. В его голосе. В том, как он держался… Ее руки похолодели.

Воронов снова обернулся к ней, заметил что-то тревожное в ее лице.

— Валь?

Она покачала головой. Быстро. Резко.

— Ничего. Все нормально.

Но это была неправда.

Ничего не было нормально.