Дверь кабинета врача поддалась только решительному нажиму Туманского. Зайдя внутрь, он тут же остановился, невольно прикрывая Валю собой, словно здесь, среди стерильных шкафов и плакатов «Мойте руки перед едой», могла затаиться опасность.

Но в кабинете было пусто. Только запах медикаментов и неуловимой женской тревоги. На столе лежал раскрытый журнал приемов, недопитая чашка с засохшим ободком кофе, брошенная небрежно шариковая ручка. Казалось, что хозяйка вышла недавно и на минуту. Или же Ковалык хотела, чтобы именно так казалось.

Валя подошла к вешалке. Белый халат висел аккуратно, плечико к плечику с летним плащом. Туманский открыл нижний ящик шкафа.

— Валя, смотри.

На дне ящика стояли туфли, а также легкая сменная обувь. Аккуратные, почти детские лодочки на низком каблуке.

— Тридцать пятый размер, — определила Валя, взяв туфельку в руки. — Золушка.

Максим мрачно хмыкнул.

— Знать бы это раньше… Мы столько следов на песке и в лесу списывали на подростков. «Маленькая нога, неглубокий отпечаток — значит, ребенок». А это, оказывается, наша неуловимая докторша бегала. Вездесущая Ирина.

Дверь в кабинет распахнулась уверенно, по-хозяйски. В кабинет вошла медсестра — крупная, рыхлая женщина с тяжелым взглядом и поджатыми губами. Испуга в ней не было ни на грош, скорее злорадное удовлетворение.

— Пропало, — заявила она с порога, даже не поздоровавшись.

— Что пропало? — Туманский обернулся.

— Лекарства. Из вот этого стеклянного шкафа. Я давно говорила, что Ковалык вольно с учетом обращается. Вот и доигралась.

Она подошла к шкафу, где на полках сиротливо стояли редкие флаконы, и ткнула в пустые места толстым пальцем со спиленным под корень ногтем.

— Вот здесь пенициллин стоял, две коробки. Нету. Стрептомицин в ампулах — выгребли подчистую. Таблетки — тетрациклин, левомицетин… Все, что посильнее.

— Еще что? — коротко спросил Максим.

— Димедрол сперли, папаверин в ампулах. Анальгин, новокаин… Шприцы, конечно, десятку и двадцатку. И ваты пачку, и бинты… Сердечные все смели — кордиамин, кофеин, глюкозу. И брезентовую укладку из сейфа утащили.

— Красноречивый натюрморт, — Туманский окинул взглядом опустевшие полки. — И кто мог спереть, как вы ярко выразились, эти лекарства?

— Понятно дело кто, — хмыкнула медсестра, прислонилась к дверному косяку и сложила руки на груди кренделем. — Кто пропал, тот и умыкнул.

— Похоже на то, — согласилась Валя. — Врач исчезает, прихватив с собой полевой госпиталь. Набор, достаточный, чтобы лечить серьезную инфекцию или пневмонию.

Медсестра хмыкнула, качнув внушительным телом.

— А мне кажется, она узнала, что хахаль ее, Никифор, вешаться надумал. Вот и рванула за ним спасать. Любовь, знаете ли… — она произнесла это слово с нескрываемой алчностью.

Туманский посмотрел на нее с холодным интересом, затем перевел взгляд на Валю:

— Как тебе версия нашей бескорыстной и доброй помощницы?

Валя отрицательно покачала головой, глядя на пустую коробку из-под шприцев.

— Если бы Ковалык побежала реанимировать висельника, она бы не антибиотиками сумку набила, но обязательно взяла бы адреналин, да шприц в сердце колоть. А тут, скорее всего, набор для длительной терапии. Лечить она кого-то собралась. Основательно лечить.

Медсестру задело, что какая-то приезжая москвичка изображает из себя умную. Он фыркнула, скривила губы и с заметным пренебрежением уточнила:

— Врач, что ли?

Ее вопрос проигнорировали.

— Я пойду звонить в районное отделение, — сказал Максим Вале и повернулся к двери. — У нас есть туфли, так что собака может взять след. Шанс небольшой, но он есть.

— А я? — медсестра растерянно моргала, раздосадованная тем, что москвичи про нее уже забыли и не интересуются ее мнением.

— А вы, — Туманский уже был в коридоре, — составьте опись пропавших лекарств.

Он и Валя быстрым шагом вышли из корпуса. На улице дождь закончился, но воздух был сырым и тяжелым.