Илья и Максим сидели на деревянных ступенях крыльца, пуская дым в сырой воздух. Дождь перестал, но с крыши все еще падали редкие, тяжелые капли, разбиваясь о носки туфель.

— В поселке пусто, — докладывал Илья, щурясь от дыма местной «Орбиты». — У Ковалык дома никого. Дверь заперта, занавески на окнах задернуты. Соседи — бабки на лавке — говорят, как ушла вчера утром на смену, так и с концами. Они спокойные: мол, заезд в лагере, врач на суточном дежурстве, дело обычное.

— Не обычное, — мрачно отозвался Туманский. — Не хватало нам еще одного трупа для полного комплекта. Хотя… Сгорел сарай — гори и хата. Хуже уже не будет.

Илья уставился на свои повидавшие виды кроссовки, думая, как лучше преподнести вторую новость.

— Есть еще кое-что, Максим Николаевич. Поинтереснее пропавшего врача. Я на местную почту заскочил, чтобы узнать, не было ли каких срочных телеграмм для Ковалык. Так, на всякий случай. И тут выяснилось, что наш Джон в последние дни там буквально прописался. Заказывал переговоры по межгороду по три-четыре раза на дню.

— В последние — это в какие? — уточнил Максим, глядя на темный лес за оградой.

— С того дня, как мальчишки исчезли. И всякий раз требовал срочную линию. Я посмотрел журнал вызовов и пробил номера через справочную.

Илья сделал паузу, многозначительно посмотрев на начальника.

— И тут, Максим Николаевич, начинается цирк с конями. Звонил он всего по двум номерам. Днем — по одному, вечером — по другому. Но абонент один и тот же.

— Не тяни, Воронов.

— Дневной номер — приемная Первого секретаря Львовского обкома партии Олеся Лыткива. А вечерний — квартира того же высокопоставленного товарища.

Туманский поперхнулся дымом. Папироса замерла в пальцах.

— Ого… — выдохнул он. — Первому секретарю обкома? Ты уверен?

— Как в том, что меня Ильей зовут.

— Это большая шишка, — Максим присвистнул. — Царь, бог и воинский начальник в одном лице. Здесь, на Западной Украине, его слово закон, а его молчание — приговор. К нему на прием люди годами в очереди стоят, а наш пионервожатый названивает ему домой, как закадычному другу?

— Вот и я о том же, — кивнул Илья. — О чем могли говорить Никифор и хозяин области?

Максим вдруг подозрительно глянул на оперативника.

— Воронов, ты что, пил?

— Я? — удивился Илья. — Ни капли.

— А хочешь? — спросил Туманский. — Грамм сто. Для прочистки мозгов.

— Не откажусь, — честно признался Илья.

Договориться о спонтанном мероприятии они не успели. К крыльцу, разбрызгивая грязь, подлетел милицейский «уазик». Дверь распахнулась, и из машины вышла Валя. Вид у нее был уставший, глаза — под ноги. Она поднялась по ступеням, молча прошла мимо мужчин, только у своей двери обронила:

— Есть информация. Разговор не для улицы.

В комнате она сразу прошла к столу, швырнула на него папку с протоколом.

— Никифор не вешался, — сказала она ровно, глядя на мужчин. — Это убийство.

В комнате повисла тишина, тяжелая, как могильная плита.

— Интересно, почему я не удивился? — тихо произнес Туманский.

— Его задушили той же веревкой, а потом уже мертвого вздернули на сук, — уточнила Валя.

Она раскрыла папку, ткнула пальцем в схему.

— Странгуляционная борозда на шее замкнутая. А при повешении она, как правило, незамкнутая и идет косо вверх, к узлу. Это раз. Второе — кровоизлияния в мягкие ткани шеи и переломы хрящей гортани. Характер повреждений говорит о том, что давление оказывали руками, а не весом тела. И третье — самое главное. Волокна веревки. В борозде они расположены хаотично, со сдвигом. Веревка ерзала по шее. Его душили, он сопротивлялся.

Она устало потерла виски, словно пытаясь стереть головную боль.

— Местные эксперты даже слушать меня не стали. Старый хрыч из района уперся как баран: «Асфиксия при повешении, чистый суицид, типичная картина». Я ему про горизонтальную борозду, про переломы хрящей, про характер трупных пятен — а он смотрит сквозь меня и долдонит свое, как заведенный. Словно пластинку заело. Я требовала провести послойное препарирование мышц шеи — отказались наотрез. «Не видим оснований».

Валя сжала кулаки так, что побелели костяшки.

— Они получили команду, Максим Николаевич. Я это кожей чувствовала. Им приказали закрыть дело как самоубийство, и они подписали протокол не глядя. Наплевали на факты, на науку, на совесть. Но я свою подпись под этой липой не поставила. Я написала особое мнение. Приложила схему. Пусть теперь попробуют это опровергнуть в Москве. Это убийство, и я это докажу, даже если мне придется самой эксгумировать тело.

— Задушили… — Туманский подошел к окну. — Значит, убийца хорошо знал про веревку в клубе. Убийца смог подойти к Никифору практически вплотную, не вызвав подозрения, страха или желания убежать. И убийца достаточно силен, чтобы справиться с молодым мужчиной, а потом вздернуть тело на дерево.

— Максим Николаевич, — сказала Валя, без помощи рук скидывая с ног туфли. — А почему бы вам не допросить этого Лыткива?

Максим выразительно посмотрел на сотрудницу и негромко рассмеялся.

— Эх, мои наивные пушистые зайчики! Допросы такой фигуры, как Лыткив, проводятся под эгидой органов государственной безопасности, а не милиции и требуют санкции на уровне ЦК КПСС или Политбюро. А сами допросы проводят офицеры КГБ не ниже генерала. Обычная милиция типа нас с вами исключается из процесса.

— В таком случае мы вряд ли раскроем это дело, — обреченно произнес Илья.

— Будешь водку? — внезапно спросил Туманский у Вали.

— Буду, — ответила Валя без колебаний, но, скорее всего, она просто не поняла и не оценила вопроса, потому что думала о другом. — А вы знаете, мне его почему-то жаль. Он не успел мне сказать что-то очень важное. Его изнутри мучила какая-то детская тайна. Теперь, наверное, я об этом никогда не узнаю.

— Хотел полетать, как Д’Артаньян, но полетел почему-то не туда, — сделал глубокомысленный вывод Максим.