Перед стадионом его догнал Воронов.

— Максим Николаевич, вы уже домой?

— Рано домой, спать не хочется.

— Тогда, может быть, прогуляемся по лесу?

— Ты читаешь мои мысли, Илюха.

Они вышли за территорию лагеря, свернули на тропу, ведущую в лес. Воронов включил фонарик, Туманский тоже. Два узких луча резали темноту.

— Два дня прошло, — сказал Воронов, тщательно обходя кусты ежевики. — Что имеем?

Туманский сначала шел молча, потом произнес:

— Имеем лагерь, где все боятся говорить правду. Имеем участкового, который постоянно сует свой нос не в свои дела, но при этом забывает записывать себя в журнал. Имеем врача Ирину, у которой пальцы в зеленке, а в журнале нет записи о ребенке с ободранной коленкой.

— И еще Никифора по прозвищу Джон, — добавил Воронов. — Который не любит, когда его касаются. И стесняется расстегнуть рубашку.

— Да. Никифора. — Туманский остановился, посветил фонарем в сторону. — Знаешь, что меня больше всего настораживает? Взрослые здесь живут словно по сценарию. Все знают, что можно, а что нельзя говорить. Директор, участковый, вожатые — все как по команде повторяют одно: «Конфликтов не было, дети хорошие, лагерь нравится всем». При этом никто не паникует. Никто не заламывает руки, не рыдает, не мечется по лесу с криками. Будто знают, что дети живы.

Воронов присвистнул.

— То есть кто-то владеет информацией?

— Кто-то контролирует весь лагерь. И делает это так, что люди даже не понимают, что ими управляют.

— Никифор?

Туманский пожал плечами.

— Не знаю. Возможно. Но у меня ощущение, что он тоже в чем-то участвует, в каком-то обряде для посвященных. Не главный, но участвует.

Воронов посветил фонарем на ствол дерева. На коре — свежие царапины.

— Кто-то здесь ходил недавно. Видите?

— Вижу.

Они пошли дальше. Лес шумел вокруг, ветер играл в кронах, трещал ветками, шуршал в кустах.

— А тренер? — спросил Воронов. — Человек со стороны. Недавно приехал. Но и он уже что-то знает, кем-то управляет. Видели, как он смотрел сегодня на Валю?

— Он ее оценивал. Как угрозу, — Туманский остановился, повернулся к Воронову. — Потому что она эксперт. Она может заметить то, что другие не заметят.

Они дошли до поляны. Туманский выключил фонарик, присел на ствол поваленной березы.

— Я принял решение. Завтра попрошу военных прочесать лес. Всю округу. С собаками, с людьми. Если дети где-то здесь — найдем.

— А если не здесь?

— Тогда, значит, их увели. И тогда мы будем искать того, кто увел.

Воронов хотел что-то сказать, но промолчал. Прислушался.

— Слышите? — тихо спросил он.

Туманский насторожился. Откуда-то справа доносился тонкий прерывистый звук, напоминающий тихие, приглушенные голоса.

Они погасили фонари. Темнота обрушилась сразу, густая, непроглядная.

Нет. Никаких голосов. Им показалось. Просто ночной лес всегда полон звуков. Тут и ветер, и шорох мышей, и треск падающих веток. Туманский еще минуту прислушивался.

— Почудилось, — прошептал Воронов.

— Может быть.

Они еще постояли, потом включили фонари и пошли обратно.

* * *

Вернулись за полночь. Лагерь уже спал. Только в окне административного корпуса горел тусклый свет.

— Иди домой, — сказал Туманский Воронову. — Я еще пройдусь.

Воронов спорить не стал, пошел к домику.

Туманский не спеша побрел к корпусу отряда «Чижей». Поднялся на крыльцо, тихо толкнул дверь. Она не скрипнула.

Внутри пахло детским потом и свежими полевыми цветами, которые накануне принесла нянечка. Койки стояли по-армейски ровными рядами, пацаны спали без задних ног. Тишина и порядок.

Туманский медленно прошел между кроватями. Светил фонариком в лица — спят крепко, не разбудишь.

Крайняя койка у самого входа была пустая. Постель смята, одеяло откинуто. На тумбочке лежали флажки, свисток, компас, пачка карандашей… Это была койка Никифора. Но его самого нет. Где, интересно, черти носят старшего вожатого в час ночи?

Туманский вышел из корпуса, спустился с крыльца и зашагал по главной аллее. Внезапно увидел фигуру, идущую навстречу. Никифор!

Вожатый шел быстро, почти бежал. Увидев Туманского, резко остановился.

Какую-то секунду он пребывал в замешательстве.

Потом улыбнулся. Но улыбка была натянутая, неестественная.

— Максим Николаевич! Вам тоже не спится?

Голос веселый, но Туманский услышал в нем нотки напряжения и недоверия.

— Как и вам, — ответил Туманский спокойно.

— Да, решил прогуляться перед сном. Нервы, понимаете. Дети пропали, не могу успокоиться.

— И далеко гуляли?

Никифор помедлил.

— Да тут рядом. По территории. Проверял порядок.

Туманский закурил. Протянул пачку Никифору. Тот взял, прикурил. Возникло неловкое молчание.

— Вы знаете, Джон, — сказал Туманский, — у меня иногда появляется такое ощущение, что кто-то в этом лагере решает вопросы, о которых никто не должен знать.

Никифор затянулся, выдохнул дым. Рассмеялся. Смех получился натянутым, фальшивым.

— Вы, конечно, сейчас про меня?

— Я ни про кого конкретно. Просто ощущение.

— Ну, у вас работа такая. Всех в чем-то подозревать.

— Да, — согласился Туманский. — Работа именно такая.

Никифор докурил, бросил окурок, затоптал.

— Ну что ж, Максим Николаевич. Спокойной ночи. Надеюсь, завтра будет удачный день.

— Надеюсь.

Никифор пошел к своему корпусу. Туманский смотрел ему вслед. Вожатый вдруг обернулся через плечо и крикнул:

— Кстати, Максим Николаевич! Вам бы поосторожнее в лесу ночью. Там всякое бывает. Заблудиться можно. Или напороться на сук.

Голос у него был легкий, будто он и в самом деле шутил. Но Туманскому послышалось в этих словах что-то иное.

— Спасибо за совет, — ответил он так же легко. — Учту.

Никифор исчез в темноте. Туманский стоял на аллее один. Курил. Думал.

Шутка? Или предупреждение?

Он чувствовал: дело сдвинулось с мертвой точки. И теперь кто-то начал нервничать.