Дверь распахнулась, Илья и Никифор ввалились в комнату, оставляя за собой лужи. Валя обернулась от окна.
— Господи, вы с ума сошли? Так вымокнуть…
Илья стянул пиджак, швырнул на стул. Рубашка прилипла к телу, вода капала с рукавов.
— Не успели, — выдавил он сквозь стучащие зубы.
Валя достала из тумбочки бутылку водки, плеснула на ладонь.
— Снимай рубашку.
Илья расстегнул пуговицы. Валя помогла ему раздеться. Начала растирать спину, плечи, грудь. Водка жгла кожу и согревала.
— Никифор Степанович, — Валя обернулась к вожатому. — Давайте и вас разотрем.
Никифор стоял у двери. Руки скрещены на груди. Лицо напряженное. Мокрая насквозь рубашка по-прежнему застегнута на все пуговицы до горла.
— Не надо.
— Да вы же весь мокрый! Простудитесь.
— Сказал, не надо.
Илья обернулся, вытирая грудь полотенцем.
— Джон, не дурачься. Снимай рубаху. Так можно и воспаление легких подхватить.
Никифор отступил на шаг.
— Я сам. У себя.
Валя подошла ближе, протянула руку к его воротнику.
— Давайте хоть грудь разотрем.
Никифор схватил ее за запястье. Крепко. Больно.
— Не трогайте меня.
Голос резкий, злой. Валя замерла. Илья встал, сделал шаг вперед.
— Эй, полегче.
Никифор отпустил руку Вали. Отошел к двери.
— Извините. Просто… я не люблю, когда меня трогают.
— Надо хотя бы выжать рубашку, — сказала Валя тихо. — Вы же трясетесь.
— Не нужно. Я сам справлюсь.
Он развернулся, вышел на крыльцо. Дождь хлестал, но Никифор шагнул под него, словно это был горячий душ, и побежал через площадку к своему корпусу.
Валя смотрела ему вслед. Илья подошел, встал рядом.
— Странно он себя повел.
— Да.
— Может, правда не любит, когда трогают?
Валя молчала. Смотрела на фигуру Никифора, исчезающую за стеной дождя.
Что-то в этом было знакомое. Как он отшатнулся от нее, как схватил за руку. Как будто ждал удара. Как будто привык защищаться.
Вечером, когда дождь стих, Валя вышла на крыльцо. Воздух был свежий, пахло мокрой землей и листвой. Тучи разошлись, на западе проглядывало розовое небо.
Она шла к административному корпусу, когда услышала голоса. Резкие. Злые. Остановилась у угла здания. У двери санчасти стояли двое — Никифор и врач. Они говорили тихо и по-украински. Ирина качала головой, руки сжаты в кулаки.
— …не можу бильше, — шептала врач. — Не можу.
Валя смогла разобрать только отдельные слова: «У мене руки…», «Я боюся…», «Я не знала, що так буде…», «Ты говорыв…»
Никифор схватил ее за плечи, близко придвинулся к ее лицу, едва не касаясь носом ее лба, и что-то сказал. Затем отпустил ее, развернулся. Валя не успела спрятаться. Никифор увидел ее. Замер.
Секунда. Две.
Потом он пошел мимо нее. Не глядя. Будто ее не было.
Валя стояла, слушала, как удаляются его шаги.
Ночью она не спала. Лежала на кровати, смотрела в потолок. Думала о том странном мальчике из ее детства.
Они сидели у реки на скамейке. Лето, жара. Валя пыталась разговорить его. Снова и снова задавала вопросы, но он молчал. Смотрел на воду, прятал глаза.
— Так откуда ты, говоришь?
— С Ленинграда.
— А купаться часто ходишь?
Он посмотрел на нее, не понимая.
— Куда?
— Ну как куда? На Черное море! Ведь Ленинград стоит на Черном море. Пальмы, пляжи, белые корабли.
Он насупился, взглянул на нее исподлобья. Понял, что она его ловит. Отвернулся.
— Не знаю я.
— А где твои родители?
Мальчик напрягся. Весь сжался. Руки сжались в кулаки.
— Погибли. На войне.
— А папа кем был?
Пауза. Долгая.
— Летчиком.
Валя тогда не поняла. Не поняла, что мальчик врет не потому, что так хочет. А потому, что боится сказать правду. Боится того, что будет, если «не так скажет». Страх у него был не детский. Как будто он хорошо знал, что бывает, когда взрослые узнают правду…
Валя перевернулась на бок. Закрыла глаза.
Некоторые дети боятся не темноты. Они боятся взрослых.
И Никифор был одним из них.