Туманский шел по центральной аллее лагеря, когда увидел Тодеренчука. Участковый спешил навстречу, и что-то в его силуэте было странное. Китель топорщился, брюки тоже, будто он набил карманы камнями.

— Что с тобой, дружище?! — воскликнул Туманский, остановившись. — На склад идешь или со склада? Признавайся!

Тодеренчук усмехнулся, похлопал себя по карманам.

— Пачки сигарет. Конфисковал у пионеров. Вечером торжественно будем сжигать на костре.

— Много курят?

— Да полные карманы набил. Малолетки, а уже дымят как паровозы.

Тодеренчук вытер лоб платком. Жара стояла густая, воздух был плотный, как перед грозой.

— Максим Николаевич, есть предложение, — сказал участковый, бесцеремонно вытягивая сигарету из конфискованной пачки и закуривая. — А можете выступить перед пионерами у костра? Про вред курения, про здоровье. Вы ж из Москвы, авторитет.

Туманский отрицательно покрутил головой.

— Нет.

— Почему?

— Потому что сам дымлю как паровоз.

Тодеренчук пожал плечами.

— Ну и что? Дети ж не знают. А если даже знают, то никакой разницы. Не дело детей давать нам оценку.

Туманский прищурился.

— То есть лицемерить детям — это нормально?

— Какое лицемерие? — Тодеренчук поморщился. — Воспитание это. Им говоришь одно, а сам делаешь другое, и это нормально. Главное, чтоб они слушались, чтобы вникали в слова. А чем мы в свободное время занимаемся — их не касается.

— Они меня сто раз видели с сигаретой.

— Скажете: взрослым можно, детям нельзя. И все, точка.

Туманский скривил губы.

— Удобная философия. Взрослый всегда прав, даже когда не прав.

Тодеренчук хмыкнул.

— А как же еще? У нас пионерский лагерь! Дети должны молчать и слушать, что им говорят взрослые. Или вы предлагаете перед ними прятать сигареты? Ага, конечно! Сопляки они еще, чтоб нам оценку давать.

— Думаю, что тебе оценку они уже точно дали.

— Да и пусть. Главное, чтоб боялись! — Тодеренчук щедро затянулся, выпустил кверху струю дыма. — Дети — они как щенки. Добром их не возьмешь. Только страхом и наказанием. Иначе на шею сядут.

Он закинул окурок в кусты, стряхнул с галстука пепел.

— У тебя, наверное, дети послушные, — предположил Максим.

— Нет у меня детей, — буркнул Тодеренчук. — И слава богу.

Воздух стал еще гуще. Небо потемнело, тучи наползали с запада, тяжелые, черные. Где-то вдалеке глухо громыхнуло.

— Гроза будет, — сказал Тодеренчук, глядя на небо. — Давно не было… Ладно, пойду я.

Туманский посмотрел на тучи. Первые капли упали на пыльную дорожку, тяжелые, редкие. Он медленно пошел к своему домику, где его ждала Валя, вернувшаяся из санчасти. Из головы не выходили слова Тодеренчука: «Взрослый всегда прав», «Только страхом и наказанием».

И о том, что в этом лагере трое детей пропали. Может, именно потому, что боялись взрослых больше, чем темноты.

* * *

Илья Воронов шел к четвертому отряду, когда вдруг услышал детские стоны и плач. Свернул к игровой площадке и в изумлении остановился.

Двое мальчиков, второклассники, лет семи-восьми, стояли у стены дома с разведенными в стороны руками. Лица красные, искаженные гримасами. Их руки дрожали от напряжения. Рядом с каждым стоял «надзиратель» — мальчик того же возраста, с тонким прутиком в руке. Как только чья-то рука начинала опускаться, прутик свистел в воздухе и оставлял красную полоску на коже.

— Выше! — командовал один из надзирателей. — Строго в стороны! Не опускать!

Илья подошел ближе. Один из наказанных плакал, слезы текли по его щекам, но руки все еще держал навесу.

— Что тут происходит? — спросил Илья Никифора, который сопровождал его.

Джон внимательно, сквозь очки, посмотрел на экзекуцию. Потом улыбнулся, будто речь шла о какой-то безобидной детской забаве.

— А, это наша педагогическая находка. Игра такая. «Самолетики» называется. Провинился — стоишь самолетиком. Руки устают, болят, зато дети хорошо усваивают урок.

— Урок какой?

— Дисциплины. Послушания. — Никифор присел на корточки перед одним из мальчиков. — Ну что, юный хулиган, устал?

Мальчик всхлипнул, но ответил с достоинством:

— Нет, Никифор Степанович.

— Молодец. Еще пять минут, и свободен.

Никифор выпрямился, повернулся к Илье.

— Они на утренней линейке подрались. Теперь стоят рядышком, вместе страдают. Товарищи по несчастью.

Илья смотрел на детей. Их руки, словно налитые свинцом, медленно опускались. «Надзиратели» уже в готовности приподняли свои прутики. Один мальчик прикусил губу до крови.

— Будь я на его месте, — произнес Илья, направляясь дальше, — то сбежал бы из лагеря еще до ужина.

— Не преувеличивайте, — махнул рукой Никифор. — Это безобидная забава. Сегодня один из них «самолетик», а второй — «надзиратель». А завтра они поменяются местами.

Он некоторое время молчал, затем добавил:

— Если вы думаете, что трое «чижей» сбежали из-за какого-то насилия или невыносимых условий, то вы ошибаетесь. Это вам, приезжим, может показаться, что здесь все очень мрачно и дети содержатся в жутких условиях. На самом деле все не так. Ребятам тут очень нравится. Многие каждый год приезжают, да еще на две смены подряд… Вы-то сами в детстве ездили в пионерские лагеря?

— Нет, не приходилось. Мое детство прошло в суворовском училище.

— Аааа, — протянул Никифор и как-то по-иному взглянул на опера. — Понятно… А ваша коллега? Как ее… Валентина?

— Не знаю, не интересовался. Зачем вам?

— Да так, интересно. Красивая женщина. Умная. В милиции давно работает?

— Давно.

— Вот я и думаю, как она на такой работе… Ведь нелегко, наверное. Трупы, преступления. Для женщины это тяжело… Особенно если замужем. Она замужем?

Илья посмотрел на Никифора молча. Тот улыбнулся, но в глазах было что-то холодное. Оценивающее.

Где-то вдалеке громыхнуло. Тучи сгустились, небо почернело. Ветер прошелся по кронам деревьев, сорвал сухую ветку.

— Сейчас зарядит, — сказал Никифор, глядя на небо.

Они побежали к домику, где остановилась опергруппа. Дождь полил как из ведра. За несколько секунд мужчины промокли насквозь. Рубашки прилипли к телу, вода стекла за воротники, ботинки хлюпали по лужам.

Добежали до крыльца. Никифор отряхнулся, отжал рукав рубашки, вода с него потекла на пол. Илья вытер лицо рукой, стал расстегивать пуговицы пиджака. Посмотрел на Никифора. Тот стоял спокойно, будто бег под ливнем был для него обычным делом.

— Пойдем, посушимся, — сказал Илья. — У меня и сто грамм найдется.

Дождь грохотал по крыше. Гроза разошлась на полную.