Санчасть располагалась в отдельном домике, выкрашенном в холодный белый цвет. Пахло карболкой, йодом и еще какими-то лекарствами. Валя поднялась по ступенькам, толкнула стеклянную дверь. В коридоре стояла тишина, только где-то играла радиоточка.

Врач вышла ей навстречу. Женщина лет тридцати трех, маленькая, миниатюрная, в белом халате, волосы убраны под косынку. Носик излишне длинный, губы тонкие. Взгляд настороженный. Руки в карманах.

— Ирина Ковалык, — представилась она. — Вы по поводу мальчиков?

Валя вошла в кабинет. Обычная обстановка: кушетка, шкаф с медикаментами, письменный стол. На стене — плакаты о гигиене и профилактике.

— Никто из пропавших детей накануне к вам не обращался?

Ирина покачала головой.

— Нет. Давно их не видела. Здоровые мальчики, крепкие.

Валя встала, прошлась по кабинету. У бачка с отработанным материалом остановилась. Заглянула внутрь. На дне лежали использованные бинты, вата, пустой пузырек из-под йода. И что-то еще… Трудно было разглядеть. Валя присела на корточки. Ну да, обычный бинт, только выпачканный в песке.

— Вы недавно кого-то обрабатывали?

Ирина обернулась, тоже заглянула в бачок.

— Ах, это. Да, вчера один мальчик упал, ободрал коленку. Я промыла, забинтовала. Ерунда.

Она взялась за крышку, с грохотом закрыла ее. Валя успела посмотреть на руки врача. На безымянном пальце едва заметный след от зеленки, который та старалась скрыть, сунув руки в карманы халата.

— Много работы?

— Обычно. Лето, дети активные. То ушиб, то порез, то занозу достать. Такое у них воспитание — на каждое дерево обязательно надо взобраться, через каждый забор обязательно перелезть, а на асфальте обязательно потолкать друг друга. А вообще, болеют мало, тьфу-тьфу-тьфу.

Валя смотрела на врача и вдруг почувствовала, как нахлынуло все то же чувство. Тот же запах карболки, те же белые халаты, та же настороженная приветливость в глазах. И та же взрослая привычка прикрывать неприглядное словом «воспитание».

В том подмосковном лагере медсестра тоже так говорила: «Их просто неправильно воспитали. Будем приучать к нашим порядкам». А мальчик-волчонок стоял перед взрослыми и смотрел на них ненавидящими глазами.

Стыд и жалость жили в ней вместе. Стыд за то, что не смогла понять его тогда. А жалость оттого, что он никак не мог избавиться от страха за какую-то свою тайну.

— Скажите, — спросила Валя, — а участковый Тодеренчук к вам часто заходит?

Ирина замялась.

— Заходит. По своим делам.

— По каким?

— Ну… проверяет. Медикаменты, документы. У нас строгий учет спирта… Имеется в виду медицинского, чистого.

— То есть у вас еще есть технический? — уточнила Валя.

— Ну что вы! — ответила врач с удивлением и даже с легким возмущением, мол, как можно сравнивать святое, возвышенное с порочным, низменным. — Технический у нас хранится вместе с красками и растворителями на складе средств пропаганды. И ключи только у директора.

— Правильно, — согласилась Валя. — Технический спирт — штука опасная.

Помолчала. Потом добавила, будто вспомнив:

— А можно посмотреть журнал приема?

Врач замерла на секунду.

— Журнал? Зачем?

— Просто интересно. Вы говорили, мальчик приходил, коленку ободрал. Хочу посмотреть запись.

Врач открыла журнал, пролистала страницы небрежно, даже не пытаясь найти нужную запись, потому что ее не было.

— Вспомнила… Нет такой записи. Пустяк же был. Промыла, забинтовала, все. О чем тут писать?

— Пустяк, — повторила Валя. — Понятно.

Закрыла журнал. Встала.

— Спасибо. Если что вспомните — скажите.

Вышла из санчасти. Врач осталась стоять у стола, руки на журнале.

Валя шла по дорожке к домику и думала: бинты с песком, зеленка на пальцах, нет записи в журнале.

Пустяк.