В кабинете полковника Зуева окна были зашторены, несмотря на яркий полдень. Полковник сидел во главе массивного стола. По бокам — подполковник Серов и двое офицеров. Один — начальник отдела по объектам ВПК, другой — неизвестный мне, в безупречном гражданском костюме, с той неуловимой печатью «заграничности», которую всегда носили сотрудники ПГУ.

— Начинайте, — кивнул Зуев полковнику.

— По результатам испытаний прототипа ОГАС на базе завода «Салют»…

Полковник открыл папку.

— Программа была запущена в тестовом режиме на контуре энергоснабжения сборочных цехов. Результаты… уникальные. Система сама перераспределила пиковые нагрузки. Мы сэкономили 18% электроэнергии за сутки, не снижая темпов производства.

— Сбои? — коротко спросил Зуев.

— Ни единого. Программа видит «узкие места» в сети раньше, чем срабатывают предохранители. Группа разработчиков справилась с задачей блестяще. На объекте им останется только адаптировать ПО под масштаб реактора. Основное ядро работает как часы.

Зуев удовлетворенно кивнул и повернулся к человеку в гражданском.

— Что у нас по внешнему контуру?

Представитель ПГУ заговорил тихо, но весомо:

— Нашему источнику за океаном поставлена задача. Американцы готовят обновление для своей системы SCADA. Там есть модули, которых нам пока не хватает для полной автоматизации.

Он посмотрел на часы, словно сверяя время с Нью-Йорком.

— «Посылка» будет у нас через 14–30 дней. Маршрут через Вену уже отработан.

— Добро, — Зуев постучал пальцами по столу. — Этого времени достаточно, чтобы внедрить основную оболочку. А когда придет «обновление» — наши ребята накатают его уже на работающий реактор.

Теперь настала очередь Серова.

— Юрий Петрович, готовность объекта?

— Свердловск-46 докладывает: Блок БН-800 готов к физическому пуску. Главный инженер провел все необходимые работы. Тестирование систем защиты завершено. Реактор «вылизан», ждет только нашу команду и ваше программное обеспечение.

Серов продолжил после паузы.

— Сначала запускаем реактор на минимальную мощность, затем внедряем ОГАС.

Зуев добавил:

— План утвержден. Операция согласована на самом верху, лично товарищем Андроповым.

В кабинете повисла тишина. Одно только имя Андропова придавало совещанию статус государственной тайны высшего уровня. Ставки были слишком высоки.

— Ланцев, — Зуев посмотрел на меня тяжелым взглядом. — Что по людям?

— Докладываю о результатах проверки группы внедрения. Проведены оперативные мероприятия, включая опрос с использованием полиграфа.

Я сделал паузу, вспоминая графики Волкова.

— Прямых угроз безопасности не выявлено. Связей с иностранными спецслужбами не обнаружено. Группа к выполнению задачи готова.

Я встретился глазами с Зуевым и добавил:

— Однако отдельные сотрудники, в частности ведущий архитектор Волков, имеют психологические особенности, требующие контроля. Беру этот вопрос на личное сопровождение.

Зуев едва заметно кивнул. Он понял. Я не стал топить Волкова, но и не дал гарантию. Я взял риск на себя.

Полковник медленно поднялся. Мы все встали следом. Зуев подошел к карте и широким жестом обвел Уральский регион.

— Посмотрите сюда, товарищи. Здесь — стальное сердце Родины. Уралвагонзавод, Челябинский тракторный, Магнитка. Сотни предприятий оборонки и металлургии.

Голос Зуева стал жестким, пропитанным фанатичной государственной убежденностью.

— Сейчас мы работаем вслепую. Приписки, воровство, неэффективность. Центр не видит реальной картины.

Он повернулся к нам.

— Запуск БН-800 и грамотное распределение энергии через ОГАС позволят перейти стране на новый этап эволюции. Это не просто лампочка Ильича. Это цифровой контроль.

Зуев сжал кулак.

— КГБ будет иметь полную картину работы ОПК. Мы будем видеть каждый киловатт, потраченный на каждом станке. Мы будем докладывать Политбюро о всех недостатках работы предприятий на Урале в режиме реального времени.

Это была мечта о кибернетическом социализме. О системе, где порядок гарантирован не только страхом, но и математикой.

Зуев верил в это. И я, глядя на него, тоже хотел верить.

— Всё, — полковник вернулся к столу. — Время разговоров закончилось.

Он посмотрел на меня.

— Готовьтесь к командировке. Спецборт с Чкаловского. Вылет завтра утром.

Вечер перед отлетом в квартире на Проспекте Мира был наполнен тишиной. Но не той, что давит на уши, а той, что звенит натянутой струной. На широкой двуспальной кровати лежал раскрытый чемодан. Он походил на пасть зверя, которого нужно накормить, чтобы он позволил мне уйти.

Лена колдовала. Иначе я не мог назвать то, что она делала. Это были не просто сборы. Это был ритуал. Древняя женская магия, которой не учат в разведшколах, но которой владеет каждая жена офицера на генетическом уровне.

Она укладывала вещи слоями, плотно, без единого зазора.

— Свитер, — она разгладила шерстяную ткань ладонями, словно передавая ей свое тепло. — Там ветра с озера, Витя. Продувает до костей.

— Лен, — я попытался возразить, стоя в дверном проеме. — Я еду в город, а не в тайгу. Там гостиница, отопление.

Она не слушала. Поверх свитера легла стопка накрахмаленных рубашек. Белых, хрустящих. Каждая пуговица проверена, каждая складка отпарена.

Затем — шерстяные носки. Колючие, грубые, связанные еще ее мамой.

— Носки на ночь. Пол в гостиницах холодный.

Я подошел и положил руку ей на плечо, останавливая ее движения.

— Лена, перестань. У Заварзина склады ломятся. Если мне что-то понадобится, Воронин достанет хоть черта лысого, хоть тулуп из овчины. У них там полное обеспечение.

Она подняла на меня глаза. В них стояли слезы, но она не дала им пролиться.

— У Заварзина — казенное, — тихо, но твердо сказала она. — А это — домашнее. Казенное греет тело, Витя. А домашнее греет душу.

Она убрала мою руку и продолжила.

В боковой карман легла аптечка.

— Аспирин, анальгин, стрептоцид. Вот здесь — «Звездочка», если нос заложит. А тут, в марле — горчичники.

— Горчичники? — я усмехнулся. — Лен, я сотрудник КГБ, а не школьник.

— Ты мужчина, а мужчины болеют как дети.

Она аккуратно завернула банку малинового варенья в свежий номер «Известий» и плотно устроила ее между рубашками.

— Это от простуды. И… просто к чаю.

Я смотрел на нее и понимал: она знает, что делает. Она сама жила в этом ЗАТО, прекрасно помнит, что там есть и спецраспределители, и аптеки. Но каждый предмет, который она клала в чемодан, был оберегом. Она собирала меня спокойно, методично, укладывая в этот кожаный ящик свой невидимый барьер между мной и уральским холодом.

Щелкнули замки чемодана.

Лена села на край кровати, сложив руки на коленях. Плечи ее дрогнули.

— Я приеду, — вдруг сказала она, глядя в пол.

— Что?

— В мае. Я возьму отпуск. Поеду к маме. Она давно зовет, жалуется на давление.

Лена подняла голову, и я увидел в ее глазах надежду.

— У меня пропуск в ЗАТО действителен. Я приеду, Витя. Проведаю тебя.

— Конечно, — я сел рядом, обнял ее. — Конечно, приезжай. Я буду ждать, — сказал я.

Она повернулась ко мне и уткнулась лицом в мою шею.

— Ты пахнешь табаком и дорогой, — прошептала она. — Ненавижу этот запах.

Ее руки скользнули под мою рубашку, пальцы были горячими, требовательными.

— Лен…

— Молчи.

Она поцеловала меня. Жадным, отчаянным поцелуем, в котором было больше страха потери, чем страсти. В эту ночь мы любили друг друга глухо и молча. Без лишних слов и обещаний. Так прощаются перед долгой командировкой, из которой можно вернуться совсем другим человеком.

Лена пыталась запомнить меня каждой клеткой своего тела. А я пытался впитать ее тепло, чтобы заполнить им ту пустоту, которая ждала меня на Урале.

Утро наступило предательски быстро. Серое, московское, дождливое. Будильник я выключил за секунду до звонка. Лена спала, раскинув волосы по подушке. Лицо ее во сне было спокойным, почти детским. На щеке остался след от складки наволочки.

Я не стал ее будить. Прощания на пороге — это плохая примета. Да и не выдержал бы я ее взгляда сейчас.

Быстро оделся. Взял чемодан. Он оттянул руку — надежный, плотно упакованный домашний тыл.

Я посмотрел на спящую Лену.

— До встречи, — прошептал я одними губами.

Вышел в прихожую. Щелкнул замком, стараясь сделать это бесшумно. Ключ привычно лег в карман.

Аэродром Чкаловский встретил промозглым, липким туманом, который пах авиационным керосином и сырым бетоном. Ветер здесь гулял по-хозяйски, пробираясь под пальто и заставляя ежиться даже привычных ко всему техников.

05:50.

Серый борт Ан-24 с красной звездой на хвосте готовился к вылету. Огромные лопасти винтов пока стояли неподвижно — посадка у этих машин идет через хвост, и если бы движки уже работали, нас бы просто сдуло воздушным потоком в туман. Зато рядом надсадно ревел армейский ЗИЛ-131 с тепловой пушкой. От его кузова к мотогондоле тянулся толстый брезентовый рукав, накачивая замерзшее железо горячим воздухом перед запуском.

Мы стояли у откинутого трапа.

Борис Ефимович Коган, в добротном пальто с каракулевым воротником, держал в руках потертый саквояж и смотрел на самолет с философским спокойствием.

Анна Берг дрожала — то ли от утреннего холода, то ли от нервного напряжения, прижимая к груди папку с документами так, словно это был парашют.

Волков стоял чуть в стороне. Он курил, картинно отставив руку, и на его лице блуждала та самая, невыносимая полуулыбка. Ему нравилась эта сцена. Романтика тайных операций, спецборт, туман… Для него это было кино.

— Где он⁈ — Подполковник Серов был багровым от ярости. Он сжал перчатки в кулаке так, что кожа заскрипела. — Где этот чертов математик⁈

— Машина вернулась пустой, — доложил сопровождающий лейтенант, боясь поднять глаза. — В квартире на Ленинском только мать. Сказала, что он ушел еще в половине пятого пешком к Вычислительному центру. Якобы там его должна была забрать служебная машина до аэропорта.

Повисла пауза. В терминологии Комитета это называлось сухо: «Утеря секретоносителя первой категории». На практике это означало катастрофу. Человек, знающий слишком много, исчез за час до вылета.

— Сбежал? — Серов повернулся ко мне. В его глазах читался ужас. — Витя, если он ушел в посольство… Или если его перехватили… Нас расстреляют еще до обеда.

— Он не шпион, Юрий Петрович, — ответил я, стараясь сохранять голос ровным, хотя внутри все оборвалось. — Я видел его на полиграфе. Там не было измены. Там была паника.

— Паника? — фыркнул Волков, выпуская струю дыма. — Гении — народ капризный. Может, Илья Исаакович просто испугался летать? Или решил, что уравнение не сходится, и ушел в запой?

Я прожег его взглядом. Волков осекся и отвернулся.

К нам подошел командир экипажа.

— Товарищ подполковник, «окно» закрывается через десять минут. Диспетчер не будет держать полосу. Либо летим, либо отмена.

Серов посмотрел на меня. На его лице была написана мука выбора. Отменить вылет — значит сорвать график.

Решение пришло мгновенно. Холодный тактический расчет.

— Вы летите, — сказал я.

— Что? — Серов замер.

— Вы летите с базовой группой, Юрий Петрович. Начинайте развертывание без меня.

— А ты?

— Я остаюсь.

Я посмотрел в сторону Москвы, скрытой туманом.

— Я знаю, где его искать. Это не предательство, это срыв. У него тот самый «интеграл по контуру» в голове замкнуло. Я найду математика и доставлю его следующим спецрейсом.

Серов колебался секунду. Потом кивнул.

— Добро.

— По коням! — скомандовал Серов.

Коган и Берг потянулись к трапу. Волков бросил окурок под каблук, растер его и легко взбежал по ступенькам.

Серов задержался на секунду. Протянул мне руку.

— Удачи. Ждем тебя с «Биномом».

Люк захлопнулся с металлическим звуком, отрезая их от меня. Турбины взвыли, переходя на высокий, режущий свист. Самолет дрогнул, покатился по рулежке и, набрав скорость, оторвался от бетона, растворяясь в низком сером небе.

Я остался на огромном пустом поле. Ветер рвал полы плаща, бросал в лицо ледяную крошку. Подошел к черной служебной «Волге», которая еще не успела уехать. Водитель-чекист уже забрасывал мой чемодан, так и не доехавший до трапа, обратно в багажник.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Куда теперь? Домой?

Я сел в машину, хлопнув дверью.

— На Ленинский проспект, к его матери, — бросил я водителю. — У нас потерялся человек.

Черная «Волга» летела по шоссе, разбрызгивая лужи. Дворники метались по лобовому стеклу, пытаясь стереть серую морось, которая накрыла Москву плотным, душным колпаком.

Я сидел на заднем сиденье, сжимая в кармане мягкую пачку «Родопи» так, что тонкая бумага смялась, а внутри ломались сигареты. Внутри меня боролись два чувства: холодная профессиональная ярость и… облегчение. Да, именно облегчение. Потому что исчезновение Ильи Нудельмана укладывалось в ту картину мира, которую я сам себе нарисовал.

Гений с нервной системой моллюска. Человек, который видит красоту в дифференциальных уравнениях, но падает в обморок от грубого окрика. Я пережал его. Полиграф, давление, угроза отправить в закрытый город, где на каждом углу часовой с автоматом… Его тонкая душевная организация дала трещину.

Нудельман не предатель. Предательство требует воли, характера, злого умысла. А здесь — банальная паника. Истерика.

«Городской сумасшедший, — думал я, глядя на проплывающие мимо серые коробки хрущевок. — Спрятался. Забился в щель, как таракан, когда на кухне включают свет. Сейчас сидит где-нибудь, трясется и жалеет себя».

Москва просыпалась. Город жил своей тяжелой, инерционной жизнью. У метро толпились люди в темных пальто, очереди к газетным киоскам выстраивались за свежей «Правдой». Поливомоечные машины, похожие на оранжевых жуков, медленно ползли вдоль бордюров.

Глядя на этот мирный муравейник, я чувствовал себя чужим. Они едут на работу, будут пить чай, обсуждать хоккей. А у меня в голове тикает таймер.

Дом на Ленинском проспекте был из тех монументальных сталинок, что строились на века для советской профессуры. Высокие потолки, массивные дубовые двери, просторные парадные с широкими лестничными пролетами. Подъезд пах мастикой, старыми книгами и тем непередаваемым ароматом основательного, академического покоя, который был свойственен этому району.

Я поднялся на третий этаж. Лифт, затянутый в сетку рабицу, гудел где-то наверху, поэтому я взбежал пешком, перепрыгивая через ступеньку.

Квартира 14. Обитая дерматином дверь, медная табличка, на которой время почти стерло фамилию профессора — отца Нудельмана.

Я нажал на кнопку звонка.

Тишина. Нажал еще раз — длинно, настойчиво.

За дверью послышалось шарканье шлепанцев, потом лязг отодвигаемой задвижки и, наконец, щелчок замка. Дверь приоткрылась ровно на длину дверной цепочки.

В щели показалось лицо пожилой женщины.

Эсфирь Львовна. Я помнил ее по личному делу. Бывший библиотекарь Ленинки, вдова профессора, характер нордический, власть в доме — абсолютная.

— Молодой человек, вы сошли с ума? — ее голос был тихим, но в нем звенела сталь. — Вы видели время? Семь утра! Порядочные люди в это время только чайник ставят. Что вы трезвоните, как пожарные?

Она смотрела на меня не со страхом, а с негодованием королевы, к которой ворвался лакей без доклада.

— Комитет Государственной Безопасности, — тихо представился я, доставая удостоверение и раскрывая его перед ее носом. — Откройте, пожалуйста. Это срочно.

Цепочка звякнула. Дверь распахнулась.

Передо мной стояла невысокая, полная женщина лет шестидесяти пяти. Она была в стеганом домашнем халате, но — и это меня поразило — ее седые волосы были безупречно уложены в сложную прическу, а на лице не было ни следа сна. Казалось, она всегда готова к приему гостей.

— КГБ? — переспросила она, и в ее голосе вместо испуга прозвучало искреннее удивление, смешанное с раздражением.

— Разрешите войти, — я мягко отодвинул ее плечом, входя в полутемную прихожую, заставленную вешалками с одеждой. — Илья Исаакович не прибыл к месту сбора.

— Как не прибыл? — она всплеснула руками, и этот жест был настолько театральным и естественным одновременно, что я сразу поверил: она не знает. — Он вышел отсюда в четыре тридцать! Сказал, что пойдет пешком до Вычислительного центра, а оттуда его заберет ваша служебная машина прямо в аэропорт. Я еще ругалась: почему машина не к подъезду, с таким-то тяжелым чемоданом! Он что, опоздал? Ох, я так и знала!

— Видимо, перепутал время, — соврал я, осматриваясь. — Мне нужно осмотреть его комнату. Возможно, он оставил записку или… вернулся за чем-то.

— Проходите, только не топчите, я вчера паркет натирала, — Эсфирь Львовна пропустила меня, но тут же засеменила следом, как конвоир. — Ох, горе мне с ним… В быту — ребенок ребенком. Вы знаете, что он без меня не может решить, какую рубашку надеть? Вчера весь вечер метался по квартире, бледный, руки трясутся, пузырек с валерьянкой выпил!

Я вошел в комнату Нудельмана. Это было логово интеллектуала-отшельника. Кабинет, спальня и библиотека в одном флаконе.

Стеллажи, забитые книгами, упирались в высокий потолок. Тома Ландау и Лифшица соседствовали с англоязычными журналами Physical Review и Science. На полу возвышались шаткие стопки папок с завязками.

Стол у окна был завален бумагами так, что дерево столешницы не просматривалось. Чертежи, распечатки с ЭВМ, листы, исписанные мелким бисерным почерком. Среди этого бумажного моря стояла чашка с недопитым чаем, в котором плавал окурок, и тарелка с засохшей коркой хлеба.

— Здесь всегда так? — спросил я, кивнув на стол.

— Это творческий процесс, — с гордостью и вздохом ответила Эсфирь Львовна. — Я туда не лезу. Один раз убрала бумаги, так он неделю со мной не разговаривал. Сказал, что я нарушила энтропию его мысли.

Я начал методичный осмотр. Искал следы панического бегства. Или, наоборот, следы подготовки к чему-то большему.

Подошел к столу, быстро, не нарушая «энтропию», перебрал верхние листы — формулы, графики, ничего личного. Заглянул в корзину для бумаг под столом — пусто.

Шкаф.

Дверцы скрипнули. На полках зияли пустоты.

— Он вещи собирал? — спросил я, не оборачиваясь.

— А как же! — голос матери звучал уверенно. — Я лично контролировала. Чемодан кожаный, большой, дедушкин еще, трофейный. Свитер шерстяной — две штуки. Белье теплое, с начесом. Вы же его на Урал везете, в закрытый город! Там климат, говорят, жуткий. Ветра, морозы. У Илюши бронхи слабые с детства, ему нельзя переохлаждаться.

Я выдвинул ящики стола. Пусто. Никаких личных документов.

— Паспорт он взял? — спросил я.

— Конечно… — она запнулась на секунду, — и все документы, что требовались. Он десять раз проверял карманы. «Мама, я ничего не забыл? Мама, где пропуск?». Нервничал страшно.

Все складывалось в единую картину. И картина эта была для меня утешительной.

Нудельман не сбежал за границу. Он готовился к командировке. Честно, старательно, под маминым присмотром собирал теплые кальсоны и носки. Он собирался ехать. Но в последний момент, пока тащил чемодан по темным утренним улицам к ВЦ, его накрыло. Страх перед неизвестностью, перед ответственностью, перед людьми в погонах. Психика не выдержала. И он, вместо того чтобы послушно ждать машину на точке сбора, просто развернулся и ушел в темноту.

Психика не выдержала. Где он мог спрятаться?

Дома найдут. Значит, к друзьям. Или на дачу. Отсидеться, выпить, успокоиться.

— Эсфирь Львовна, — я обернулся к ней, стараясь говорить мягко. — У вас дача есть?

— Есть, в Кратово. Старый дом, еще от мужа остался. Но там сейчас холодно, печку надо топить полдня. Зачем ему туда? Он же мерзляк!

— А родственники в Москве? Друзья, у которых он мог бы… переждать, если перепутал рейсы?

Она задумалась, приложив палец к губам.

— Ну… есть тетя Белла на Речном вокзале. Она его любит, пирожками кормит. Есть Аркадий Семенович, его научный руководитель, они иногда в шахматы играют до ночи. Есть еще какая-то аспирантка, Верочка… но я ее не одобряю, ветреная девица.

Я достал блокнот.

— Диктуйте адреса. Всех. И телефоны.

Эсфирь Львовна диктовала, а я записывал, чувствуя, как внутри нарастает уверенность.

Я найду его. Он сейчас сидит на кухне у тети Беллы или у этой Верочки, пьет чай, жалуется на жестокий мир и боится позвонить маме.

— Вы его не наказывайте строго, — вдруг тихо сказала она, когда я захлопнул блокнот. — Он хороший мальчик. Просто… не для вашей работы. Ему бы преподавать, книжки писать. А вы его в какой-то бункер тащите.

В ее глазах впервые промелькнула тревога. Не за то, где он, а за то, что мы с ним сделаем, когда найдем.

— Никто его не накажет, — пообещал я. — Найдем, успокоим, отправим работать. Наука требует жертв, Эсфирь Львовна.

Я направился к выходу.

— Вы только проследите, чтобы он поел! — крикнула она мне в спину уже в дверях. — У него гастрит, ему нельзя всухомятку! И шарф! Пусть не снимает шарф!

Я сбежал по лестнице, вышел в сырой, холодный двор.

Водитель «Волги» курил у машины, ежась от ветра.

— Куда теперь?

Я посмотрел на список адресов. Речной вокзал, Университетский проспект, Кратово…

— На Речной, — бросил я, садясь в машину. — А потом по списку. И гони. У нас мало времени.