Москва не хотела отдавать свои тайны. Она прятала их в бесконечных лабиринтах переулков, за тяжелыми дубовыми дверями, в коммунальных коридорах, пахнущих жареной рыбой. Я методично отрабатывал адреса, но след петлял, дробился и каждый раз уходил в пустоту.

Первой в моем списке была тетя Белла с Речного вокзала. Типовая панельная девятиэтажка, продуваемая ветрами с канала имени Москвы. Дверь, обитая дерматином с вылезшей ватой.

Белла Моисеевна оказалась маленькой, сухонькой старушкой с испуганными глазами за толстыми линзами очков. Когда я показал удостоверение, она схватилась за сердце, но не упала — привычка бояться людей в форме у этого поколения была в крови, как и умение выживать.

— Илюша? — переспросила она, комкая в руках кухонное полотенце. — Нет, что вы! Он не был у меня уже месяц. Он же занят, он большой ученый…

Она затащила меня на кухню, где пахло лекарствами и крепким куриным бульоном. Пыталась накормить, суетливо двигала тарелки.

— Может быть, он заболел? — спрашивала она, заглядывая мне в глаза. — У него желудок слабый. Если вы его найдете, скажите, чтобы он заехал. Я ему шейку нафаршировала…

Я смотрел на нее и понимал: здесь пусто. Она не играет. Она действительно не знает, где ее племянник, и этот страх за него — настоящий, живой. Нудельман не стал бы прятаться здесь. Он знал, что к тете Белле придут. Он пожалел ее нервы. Или просто вычеркнул из уравнения как лишнюю переменную.

Следующий адрес. Университетский проспект.

Аспирантка Вера. Здесь атмосфера была другой. Прокуренная комната в общежитии, плакаты с рок-группами на стенах, запах дешевого кофе и дорогих духов «Climat» (откуда у аспирантки?).

Вера встретила меня в халатике, с сигаретой в тонких пальцах. На новость об исчезновении научного руководителя отреагировала с циничным равнодушием.

— Илья Исаакович? Сбежал? — она выпустила струйку дыма в потолок. — Давно пора. Он же чокнутый.

— В каком смысле?

— В прямом. Он женат на своей математике. Для него люди — это функции. Если они полезны — он их интегрирует, если нет — выносит за скобки. Я его неделю не видела. Мы с ним… разошлись во взглядах на мою диссертацию.

Она лгала насчет равнодушия — глаза ее бегали, — но насчет местонахождения говорила правду. Нудельмана здесь не было. Для него она была пройденным этапом.

Третий адрес. Академические дачи в Мозжинке. Аркадий Семенович, старый профессор, научный наставник Нудельмана. Я нашел его в саду, закутанного в плед, сидящего перед шахматной доской. Он играл сам с собой.

— Илюша… — прошамкал старик, передвигая белого коня. — Да, звонил. Вчера. Или позавчера? Время так быстро летит…

— Что он говорил? — я наклонился к нему, чувствуя запах старости и валокордина.

— Спрашивал про теорему Гёделя о неполноте. Говорил, что нашел противоречие в системе. Странный был. Голос дрожал. Я ему говорю: «Илья, математика не терпит суеты». А он: «Аркадий Семенович, иногда, чтобы решить задачу, нужно выйти за пределы системы». И повесил трубку.

— Откуда он звонил?

— Откуда? Из автомата, наверное. Был шум улицы.

Тупик. Я вышел за калитку дачи, сел в машину и глухо захлопнул дверь, отрезая шум ветра.

Водитель выжидательно покосился на меня в зеркало.

— На Лубянку?

— Нет, — я посмотрел на часы. Половина третьего. Время утекало как песок. — На улицу Вавилова. Вычислительный Центр Академии Наук.

Если Нудельман не у людей, значит, он у машин. Это была его единственная настоящая страсть.

Здание ВЦ АН СССР. В разгар рабочего дня коридоры были пустынны — все научные сотрудники сидели по лабораториям. Но тишина эта была обманчивой. Здание гудело. Глухо, утробно вибрировали системы охлаждения гигантских ЭВМ БЭСМ-6, спрятанных в машинных залах.

На проходной сонный вахтер долго изучал мое удостоверение, сверяя фотографию с оригиналом, потом неохотно выдал ключ от 304-го кабинета.

Я поднялся на третий этаж. Длинный коридор, застеленный красной ковровой дорожкой, был пуст. Лампы дневного света мигали, создавая эффект стробоскопа.

Кабинет 304. Я повернул ключ. Замок щелкнул мягко, смазанно. Дверь открылась.

Я прошел в центр помещения. Ощущение присутствия хозяина было физическим. Казалось, он вышел минуту назад. На спинке стула висел забытый серый пиджак. В пепельнице дымился окурок (нет, показалось — просто запах был въевшимся).

Начал осмотр. Быстро, профессионально, не тратя времени на сантименты. Ящики стола. Черновики, отчеты, графики загрузки процессора. Ничего личного.

Мусорная корзина. Я перевернул ее на пол. Обрывки бумаги, скомканные салфетки, пустые пачки из-под сигарет. Я разгладил один из комков. Обрывок формулы. И слово, написанное жирно, с нажимом: «Ошибка!». И три восклицательных знака.

Я вернулся к столу. Мой взгляд скользнул по клавиатуре терминала.

Под ней, уголком наружу, белел край конверта. Вытянул его. Обычный почтовый конверт, без марок. На лицевой стороне, знакомым бисерным почерком, было выведено:

«Виктору Сергеевичу».

Внутри всё подобралось. Охотничий инстинкт сделал стойку.

Он знал. Он знал, что я приду. Он оставил это послание именно мне.

Я вскрыл конверт. Внутри лежал тетрадный лист в клетку, исписанный убористым, скачущим почерком. Местами чернила были размазаны, словно рука писавшего дрожала или потела.

'Виктор Сергеевич!

Простите меня. Я знаю, как это выглядит.

Дезертирство. Предательство. Трусость. Называйте как хотите. Но я не могу лететь. Я физически не могу сесть в этот самолет и отправиться на закрытый объект.

Вы считаете меня сумасшедшим? Возможно. Но именно сумасшедшие видят то, что скрыто от нормальных людей.

Я не просто испугался полиграфа. Я испугался того, что я увидел в коде. Точнее, того, чего я там НЕ увидел, но что должно было быть.

Присмотритесь к Волкову. Умоляю вас, включите свою интуицию. Он не тот, за кого себя выдает. Он приведет нас к непоправимым последствиям.

Я не герой. Я математик. Я не хочу быть рядом с этой трагедией.

Поэтому я исчезаю. Не ищите меня. Это невозможно. Я умею решать задачи топологии, я найду нору, в которую не заглянет даже КГБ. Я уезжаю. Там нет реакторов и нет интриг спецслужб. Я буду доказывать теоремы. Я хочу заниматься чистой наукой, а не участвовать в вашей Холодной войне.

Остановите Волкова. Пока не поздно.

И простите меня.

И. Н.'

Я опустил письмо.

В кабинете стояла звенящая тишина. Всё сходилось. Детали мозаики идеально легли на свои места.

Моя интуиция не подвела меня. Волков. Этот лощеный пижон, у которого полиграф скакал на вопросах о Западе.

Нудельман не предатель. Он — жертва. Он свидетель, который испугался собственной тени и масштаба заговора. Он увидел диверсию, запаниковал и сбежал, чтобы не стать соучастником.

Его письмо — это не алиби. Это донос. Крик о помощи.

Я почувствовал странное, горькое облегчение. Враг определен. И враг не этот несчастный ученый, который сейчас трясется в электричке по дороге в какую-нибудь Тьмутаракань. Враг летит в спецборте, курит «Мальборо» и улыбается Серову.

«Волков», — подумал я, сжимая письмо в кулак.

Я хотел уже выйти из кабинета, но мой взгляд зацепился за одну деталь.

Стена слева от стола. Там висела большая грифельная доска. Черная, покрытая серым налетом меловой пыли. Она была чисто вымыта. Влажная тряпка оставила на ней характерные разводы.

Но память — штука коварная. Она вдруг выбросила на поверхность кадр из прошлого. Нудельман стоял у этой доски. Он писал что-то быстро, яростно. Формулы, стрелки, фамилии. Увидев меня, он дернулся, закрыл доску спиной. А потом все быстро стер.

Я подошел к доске вплотную. Под определенным углом, в косых лучах низкого послеобеденного солнца, пробивавшегося сквозь жалюзи, на черной поверхности проступали призраки букв. Мел не исчезает бесследно. Он въедается в микротрещины.

Прищурился. Что там было? Схема? Список?

Различались фрагменты: «…группа…», «…внедр…», и что-то похожее на «…Лан…». А ниже — цифры. Или даты?

Внезапно уверенность в том, что все просто, пошатнулась. Если он сбежал в глушь доказывать теорему Ферма, зачем он стер расчеты по группе внедрения? Зачем уничтожил информацию, которая могла бы подтвердить его слова против Волкова?

Письмо говорило одно, а стертая доска — другое.

Письмо было криком души, а доска выглядела как зачистка следов.

Что если письмо — это дезинформация?

Я замер.

Мне нужны факты.

Я сел за стол, придвинул к себе аппарат городского телефона и крутнул диск, набирая прямой номер дежурного по Управлению.

— Дежурный? — мой голос звучал сухо, как треск статики. — Это Ланцев. Срочно направьте в 304-й кабинет ВЦ Академии Наук эксперта-криминалиста из технического отдела. С полным набором.

— Что случилось? Взлом?

— Нет. Мне нужно восстановить угасший текст на грифельной доске.

Я посмотрел на черную доску, хранящую молчание.

— Нам нужно прочитать то, что гражданин Нудельман так старательно пытался забыть.

Положил трубку. Письмо я убрал во внутренний карман.

Кабинет полковника Зуева на третьем этаже Лубянки всегда действовал на входящих одинаково: он давил. Давил высокими потолками, массивными дубовыми панелями, тяжелыми портьерами, которые, казалось, глушили не только звуки улицы, но и мысли.

Я вошел без стука — секретарь кивнул мне еще в приемной, но глаза у него были такие, будто он провожал меня на эшафот.

Зуев не сидел за столом. Он стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на площадь Дзержинского. Его широкая, обтянутая рубашкой спина выражала крайнюю степень напряжения.

— Товарищ полковник, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Докладываю. «Бином» к месту сбора не прибыл.

Зуев не обернулся.

— Продолжай, — его голос был сухим, как шелест бумаги.

— Проведены первичные оперативно-розыскные мероприятия. Квартира осмотрена. Родственники и связи опрошены. Следов насильственного захвата не обнаружено.

Я сделал паузу, набирая воздух для главного маневра.

— Есть все основания полагать, что имеет место банальный нервный срыв. Гражданин испугался предстоящей командировки, режима секретности и ответственности…

Я нагло врал полковнику, чувствуя, как внутренний карман пиджака жжет спрятанное письмо Нудельмана. Я не отдал его экспертам. Если я сейчас выложу этот конверт на стол — Зуев вчитается в истеричные строки о «просчитанном будущем» и неминуемой трагедии. Я слишком заигрался с математиком, направляя его цифры в нужное мне русло. В Комитете не оценят мои эксперименты с предсказаниями — за такие «игры разума» с секретоносителем первой категории можно легко лишиться погон, а то и загреметь на беседу к психиатрам. Мне нужно было спрятать концы в воду и разобраться с Волковым самому, там, на объекте.

— Я считаю…

Зуев резко развернулся.

Его лицо было серым, под глазами залегли глубокие тени. Он медленно подошел к своему Т-образному столу и, не садясь, ударил ладонью по полированной столешнице. Звук получился хлестким, как выстрел.

— Ты считаешь? — переспросил он тихо, и от этой тишины мне стало холоднее, чем от крика. — Ты считаешь, что у нас студент прогулял лекцию?

Он взял со стола папку — я узнал личное дело Нудельмана — и швырнул ее мне. Папка проскользила по сукну и замерла у самого края.

— Открой.

Я открыл страницу с закладкой.

— Читай!

— «Склонен к ипохондрии, замкнут, в стрессовых ситуациях теряет контроль над собой. Рекомендован к научной работе без доступа к гостайне», — прочитал я вслух знакомые строки.

— Дальше. Медицинское заключение.

— «Неврастения, вегетососудистая дистония, противопоказаны командировки в районы с суровым климатом».

— Дальше! — рявкнул Зуев. — Рапорт Мастрюкова!

— «Считаю нецелесообразным привлечение гр. Нудельмана И. И. к операциям особой важности ввиду его психологической неустойчивости и неблагонадежности профиля».

Зуев тяжело опустился в кресло. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было злости. Было что-то хуже — разочарование.

— Я был против, Виктор, — сказал он. — Мастрюков костьми ложился, чтобы не давать ему допуск. Даже кураторы из Академии Наук крутили пальцем у виска.

Он посмотрел на меня пристально.

— Но кто настоял? Кто в этом кабинете битый час доказывал мне, что этот мальчик — гений, без которого проект рухнет? Кто положил на стол рапорт с фразой «Беру ответственность на себя»?

Я молчал. Крыть было нечем. Это сделал я.

Я был так уверен в своем послезнании, так опьянен первыми успехами операции, что нарушил базовые правила работы с агентурой. Я знал, что ОГАС и БН-800 — это шанс спасти страну. Я смотрел на Нудельмана не как на живого человека с расшатанной психикой, а как на функцию. Как на носитель данных, который нужно просто вставить в разъем.

Я решил, что жесткостью смогу удержать психа в узде.

Гордыня и самоуверенность — самые опасные враги чекиста.

— Товарищ полковник, — я попытался выправить ситуацию. — Да, я настоял. И я не отказываюсь. Но послушайте… Нудельман свою задачу выполнил. Код написан. Алгоритмы адаптации готовы. Он передал все материалы группе.

Я сделал шаг вперед.

— Его присутствие на Урале желательно, но не критично. Мы справимся силами группы внедрения. Нудельман просто сломался. Он не предатель. Он — балласт, который отвалился на старте. И слава Богу, что здесь, а не на объекте. Пусть сидит в своей норе. Главное — запустить реактор.

Зуев долго смотрел на меня, постукивая карандашом по столу.

Потом он покачал головой.

— Ты не слышишь меня, Ланцев. Или не хочешь слышать.

Он встал и подошел к карте СССР.

— Пропал не просто человек. Пропал секретоноситель высшей категории. Он знает все про БН-800. Он знает наши планы. Он знает про украденный у американцев софт.

Зуев повернулся ко мне.

— А ты мне рассказываешь сказки про «спрятался». Ты защищаешь его. Ты пытаешься оправдать его трусость, потому что это твоя ошибка. Ты субъективен, Виктор. У тебя замылился глаз.

— Я был у него дома. Я видел его мать. Это маменькин сынок!

— А ты уверен? — Зуев прищурился. — Или тебе просто удобно так думать? Ты сделал его своим протеже. Ты доверился ему. Почему? Не понимаю. Но вижу, что ты потерял хватку. Ты ищешь оправдания, а должен искать причины.

В кабинете повисла тишина.

Я вспомнил письмо Нудельмана. Вспомнил стертую доску.

Зуев был прав. Я действительно хотел верить Нудельману, потому что он предупредил меня о Волкове. Я был пристрастен. Я выбрал себе «любимчика» и «злодея» еще до начала игры, и теперь подгонял факты под этот сценарий.

— Побег за кордон? — спросил Зуев, впиваясь в меня взглядом. — Ты рассматриваешь вариант измены Родине? С его мозгами и нашими секретами его любая западная резидентура с руками оторвет.

— Исключено, Николай Иванович, — уверенно парировал я. — У Нудельмана первая форма допуска. Железный занавес. Загранпаспорт ему ОВИР физически не выдаст, он во всех стоп-листах пограничного контроля. А для нелегального перехода у него просто не хватит опыта. Он комнатный ботаник.

Зуев хмуро кивнул, признавая мою правоту.

— Данные Второго главка это подтверждают. Нудельман в посольствах не появлялся, на контакты с дипломатами не выходил. Граница на замке. Но это не меняет сути, Ланцев!

Полковник вернулся в кресло. Вид у него был уставший. Он вдруг стал похож не на всесильного чекиста, а на пожилого человека, у которого болит сердце за общее дело.

— Значит так, Ланцев. Слушай приказ.

Я вытянулся в струнку.

— С розыска Нудельмана я тебя снимаю. Ты провалил этот этап. У тебя личная заинтересованность, ты будешь искать смягчающие обстоятельства, а мне нужен результат.

— Кому поручите, если не секрет? — глухо спросил я.

— Во Второй главк. Майору Денисову. Знаешь такого?

Я похолодел. Денисов был известен на Лубянке своей жесткостью и эффективностью. Он не занимался психологией, он не играл в шахматы. Он просто загонял дичь.

— У Денисова нет сантиментов, — подтвердил мои мысли Зуев. — Он найдет твоего гения, даже если тот залезет в задницу к дьяволу. И допросит как положено. Без чая с вареньем.

— А я?

— А ты летишь на Урал. Немедленно. Борт ВТА уходит с Чкаловского через два часа. Твоя задача — Свердловск-46. Ты должен обеспечить внедрение системы. Любой ценой. Если Нудельман действительно просто сбежал — черт с ним, разберемся потом. Но если он… — Зуев не договорил, но я понял. — Если информация утекла, ты должен быть готов к диверсии.

— Я понял.

— Иди. И глаз не спускай с Волкова. Раз уж твой математик выбыл, этот пижон теперь наша единственная надежда. Или главная угроза. Разберись там на месте.

Я развернулся через левое плечо и вышел из кабинета. В приемной секретарь проводил меня взглядом. Теперь в нем читалось не сочувствие, а любопытство: «Вышел живым? Надо же».

Через два часа я сидел в холодном чреве военно-транспортного Ил-76, прижавшись спиной к ящику с маркировкой «Осторожно! Электроника».

Самолет ревел, набирая высоту.

Я закрыл глаза.

Впереди был Урал.