В воскресенье вечером ресторан «Арагви» на улице Горького гудел, как потревоженный улей. Здесь пахло жареным мясом, дорогими духами, табачным дымом и тем особенным, пьянящим ароматом советского шика, который был доступен немногим.

Мы со Стасом сидели в углу, в кабинке, отгороженной тяжелой бархатной портьерой. Стол ломился. Цыплята табака, истекающие чесночным маслом, горы зелени, сациви, хачапури, от которых шел пар. И, конечно, графин запотевшей водки, покрытый крупными слезами конденсата.

Стас разлил. Жидкость тягуче, маслянисто плюхнулась в хрустальные рюмки.

— Ну, за знакомство, Витя. И за твою лихость.

Мы выпили. Водка обожгла горло, но упала мягко, придавленная куском пряного сулугуни.

Стас вытер губы салфеткой и посмотрел на меня с ожиданием.

— Ну, рассказывай. Что увидел?

Я достал из кармана сложенный вчетверо тетрадный лист. Разгладил его на скатерти, отодвинув тарелку с лобио.

— Значит так, Стас. Слушай.

Я начал говорить, и с каждым моим словом глаза опера округлялись все больше. За один вечер, стоя «на шухере» и попивая пиво с братвой после «дела», я вытащил информации больше, чем он за квартал.

— Первое. Бежевая «шестерка» «Хана» — это прикрытие. К бане подъезжала черная «Волга», госномер 24−18 МКМ.

— МКМ? — переспросил Стас. — Это же милицейская серия, но не патрульная.

— Или хозяйственная. Пробей машину. За рулем сидел парень, молодой, стриженный под «битлов». «Хан» называл его «Мажор». Передал ему сверток. Я думаю, это сын кого-то из торговли или ОБХСС. Крыша.

Я ткнул вилкой в сторону.

— Второе. Лёха-Бык — это мясо. Он ничего не решает. Реальный мозг там — бухгалтер, такой тихий мужичок в очках, Вениамин. Он не тренируется, он сидит в каптерке и считает. Все потоки идут через него. Если хотите взять кассу — берите Вениамина.

— Бухгалтер… — Стас покачал головой. — Мы думали, он просто завхоз.

— Третье. В группе раскол. Молодняк недоволен «Ханом». Там есть такой «Рыжий», он мутит воду. Хочет уйти под кавказцев.

— Откуда такие подробности за пару часов? — прищурился Стас.

— Они при мне языки не держали, — пожал я плечами. — Я же для них «ботаник», мебель. Они глушили пиво и хвастались друг перед другом, а я просто сидел в углу и слушал. Если нажать на «Рыжего» — он сдаст «Хана» с потрохами.

Я перечислял клички, номера машин и детали разговоров. Я сухо раскладывал структуру их банды на составляющие, как часовой механизм.

Стас смотрел на меня как на инопланетянина.

— Ты кто вообще такой, Витя? — спросил он тихо, забыв про цыпленка. — Ты же не просто опер из отдела по науке. Ты рентген. Ты их всех просветил за три часа.

— У меня хорошая память, — усмехнулся я, наливая по второй. — И я умею слушать, когда люди думают, что я просто мебель.

Стас схватил мою руку и крепко пожал.

— Витя, это бомба. С этой фактурой я их раскручу за месяц.

Он наполнил рюмки до краев.

— Слушай, давай к нам? Или давай работать в связке? Ты — мозг, я — мышцы. Мы с тобой горы свернем. Я тебе «зеленую улицу» сделаю, премии, звания…

Я посмотрел на прозрачную жидкость в рюмке. Искушение было. Адреналин, живая работа, реальный результат. Это затягивало.

Но я вспомнил синий контейнер. Вспомнил Волкова. Вспомнил реактор.

— Нет, Стас, — я покачал головой. — Поиграли и хватит. У меня своя война. Я тебе дал патроны — дальше стреляй сам.

— Жаль, — искренне сказал он. — Но я тебя понял. За дружбу?

— За дружбу.

И мы выпили. А потом еще. И еще.

Напряжение последних недель — паранойя Нудельмана, игра с Волковым, постоянный контроль чужого тела, жесткие тренировки — всё это требовало выхода. И алкоголь стал тем ключом, который открыл шлюзы.

Я пил жадно, стараясь смыть с себя адреналин, усталость и это липкое ощущение двойной жизни.

Домой я вернулся глубоко за полночь. Такси остановилось у подъезда, и я долго не мог найти в кармане трешку, чтобы расплатиться. Водитель смотрел на меня с пониманием.

Ноги были ватными, чужими. Язык распух и не помещался во рту. Асфальт качался, как палуба авианосца в шторм.

Я кое-как открыл дверь квартиры.

— Лена… — позвал я в темноту. — Я… это… прибыл.

Свет в прихожей зажегся не сразу, а мягко, щадяще. Лена вышла из спальни в ночной сорочке.

Любая другая жена устроила бы скандал. «Где ты шлялся?», «На кого ты похож?», «Ты пьяная скотина!». Но Лена была женой офицера. Дочерью офицера. Она знала, что такое «снятие стресса» после спецзадания.

Она молча оценила мое состояние. Взгляд был не злой, а скорее клинический.

— Так, — тихо сказала она. — Герой вернулся. Ранен, контужен, но не убит.

Она подошла, подставила плечо. Я навалился на нее, вдыхая родной запах сна и тепла, перебиваемый моим перегаром.

— Прости, Лен… — пробормотал я. — Мы с ребятами… оперативную обстановку…

— Тссс. Молчи, разведчик. Явка провалена.

Она ловко расстегнула мое пальто. Стянула пиджак.

— Садись на пуфик. Ботинки снимай. Или помочь?

— Я сам… — я наклонился и чуть не клюнул носом в пол.

— Понятно. Сиди смирно.

Она сняла с меня ботинки, носки. Потом потащила в ванную.

Умыла ледяной водой. Я фыркал, отплевывался, пытался шутить про каратэ, махал руками, изображая блоки.

— Тише, Брюс Ли, — усмехнулась она, вытирая мне лицо полотенцем. — Тише. Война кончилась. Ты дома.

Она раздела меня, уложила в кровать, накрыла одеялом по самый подбородок.

Поставила на тумбочку стакан с водой и половинку лимона. Рядом — тазик. На всякий случай.

— Спи, Витя. Завтра будет новый день.

Утро понедельника встретило меня звоном в ушах, похожим на набат. Голова была чугунной и, казалось, стала больше подушки в два раза. Во рту ночевал эскадрон гусар, причем вместе с конями. Свет, пробивающийся сквозь шторы, резал глаза. Я застонал, пытаясь перевернуться. Каждое движение отдавалось болью в висках.

Дверь открылась. Вошла Лена. Бодрая, свежая, в строгом рабочем костюме. В руках она держала поднос.

— Доброе утро! — провозгласила она безжалостно громко. — Подъем, товарищ лейтенант! Родина в опасности, а защитник в коматозе.

Она поставила поднос на тумбочку.

— План реанимации, — скомандовала она тоном главврача. — Пункт первый.

Она протянула мне граненый стакан с мутной желтоватой жидкостью.

— Капустный рассол. Холодный. Пей до дна.

Я послушно выпил. Живительная, резкая, солено-кислая влага обожгла пищевод и упала в желудок благословенной бомбой. Меня передернуло, но глаза немного открылись.

— Пункт второй.

На ладони у нее лежали две таблетки.

— Аспирин и глюкоза. Глотай.

Я проглотил, запив водой.

— Пункт третий. Марш в душ. Сначала горячий, потом ледяной. Я проверю.

Она буквально вытолкала меня из кровати. Под душем я стоял минут десять, пока контрастные струи не выбили из меня остатки вчерашнего угара. Кровь побежала быстрее, сердце перестало спотыкаться.

Когда я вышел на кухню, на столе дымилась тарелка, а рядом стояла чашка свежесваренного, обжигающе крепкого кофе.

— Пункт четвертый и последний, — Лена поставила передо мной бульон.

Крепкий, жирный куриный бульон с зеленью и гренками. Эликсир жизни. Я ел, чередуя его с глотками горького черного кофе, и чувствовал, как силы возвращаются в тело. Головная боль отступала, превращаясь в тупую, но терпимую пульсацию. Мысли прояснялись.

Лена сидела напротив, подперев щеку рукой, и смотрела на меня с легкой улыбкой.

— Ну как? Жить будешь?

— Буду, — выдохнул я, отодвигая пустую тарелку. — Спасибо, Лен. Ты волшебница.

— Ну что, нагулялся? Выпустил пар?

— Выпустил. До дна.

— Вот и славно. Глаза у тебя теперь чистые. Злые, но чистые.

Я встал, посмотрел на себя в зеркало в прихожей. Лицо было бледным, но собранным. Никакой расхлябанности.

Каратэ кончилось. ОПГ и бандиты остались в прошлом. Поиграли и хватит.

Впереди был Урал. БН-800. Волков, Нудельман и американский софт.

Физическая и алкогольная встряска сработала как жесткая, но необходимая перезагрузка. Я поправил узел галстука. Механизм снова работал как часы, без сбоев и лишних эмоций.

Пора было ехать на работу.

Спецполиклиника на Сивцевом Вражке была похожа не на больницу, а на министерство. Мраморные полы, ковровые дорожки, тишина, которую нарушал только шелест шин правительственных «Чаек» за окном. Здесь лечили тех, кто принимал решения. И здесь же их проверяли.

Я собрал группу в холле третьего этажа. Лица у всех были напряженные. Слово «спецпроверка» в нашей стране действовало на нервную систему лучше любого электрического разряда.

— Товарищи, — я старался говорить голосом заботливого профсоюзного лидера, а не куратора из КГБ. — Перед отправкой на объект особой важности мы обязаны пройти финальный этап. Медицинский контроль стрессоустойчивости.

— Опять анализы? — проворчал Борис Ефимович Коган, протирая очки носовым платком. — У меня в карте и так написано: «Здоров, годен к строевой в военное время».

— Не анализы, Борис Ефимович. Психофизиология. Новая методика Академии Наук совместно с… профильными ведомствами. Мы будем работать в условиях повышенного риска. Нам нужно знать, как ваши организмы реагируют на пиковые нагрузки.

Волков стоял у окна, изучая вид на старую Москву. Он обернулся, и на его губах играла та самая полуулыбка, которая так меня раздражала.

— Детектор лжи? — спросил он лениво. — Как в американских фильмах?

— Комплексный регистратор реакций, — поправил я сухо. — Прошу не путать кино с наукой. Заходим по одному, время проверки не менее двух часов. Проверяемся в порядке очереди: Коган, Берг, Нудельман, Волков.

Кабинет №308 был затемнен. Пахло спиртом, нагретым пластиком и озоном. В центре стояло глубокое кресло, похожее на стоматологическое, только вместо бормашины к нему тянулся пучок проводов.

На столе оператора громоздился «Риф» — гордость 30-й лаборатории. Тяжелый металлический ящик с тумблерами и широкой лентой диаграммной бумаги. Над лентой нависали четыре чернильных пера-самописца.

Оператор, капитан медицинской службы, одетый в халат, кивнул мне на стул в углу, за ширмой.

— Начинаем? — спросил он одними губами.

— Начинаем.

Первым пошел Коган.

Борис Ефимович сел в кресло, с любопытством наблюдая, как оператор закрепляет на его груди гофрированную трубку дыхания, а на пальцы надевает датчики кожно-гальванической реакции.

— Как космонавта снаряжаете, — хмыкнул он.

— Не шевелитесь, пожалуйста. Смотрите перед собой.

Перо самописца заскрипело, выводя ровную, уверенную синусоиду.

— Ваше имя Борис?

— Да.

— Вы родились в 1928 году?

— Да.

— Вы когда-нибудь передавали секретные сведения посторонним лицам?

Перо даже не дрогнуло.

— Нет.

— Вы присваивали государственное имущество?

Тут перо сделало маленький скачок.

— Гвозди с дачи считаются? — невозмутимо спросил Коган.

Оператор ровно через два часа закончил.

— Чисто, — шепнул он мне, когда Коган вышел. — Старая гвардия. Нервы как канаты. Ему скрывать нечего, кроме пары досок с пилорамы.

Второй была Анна Берг.

С ней пришлось повозиться. Едва на нее надели датчики, перья начали плясать чечетку.

— Пульс 110, — констатировал оператор. — Женщина, успокойтесь. Мы вас не судим.

— Я спокойна, — соврала она, и перо метнулось вверх, оставив кляксу.

Берг боялась не разоблачения. Она боялась ошибки. Синдром отличницы.

На вопросе «Нарушали ли вы должностные инструкции?» прибор зашкалило.

— Да, — выдохнула она. — Один раз. В 1979-м. Я не выключила стенд перед обедом. Забыла.

— Это не измена Родине, — успокоил ее оператор.

— Чисто, — кивнул он мне. — Она сама себя съест за любую мелочь. Предатели такими не бывают. Предатели себя любят.

На Берг мы потратили три часа.

Третьим зашел Нудельман.

И тут начался цирк. Илья Исаакович сел в кресло, как на электрический стул. Он был бледным, пот катился градом.

— Расслабьтесь, — попросил оператор.

Куда там. Едва включили ленту, перья начали рисовать кардиограмму инфарктника во время землетрясения. Хаос. Рваные пики, провалы, дрожь.

— Ваша фамилия Нудельман?

— Да! — выкрикнул он.

Перо дернулось.

— Вы работаете на иностранные разведки?

— Нет!

Перо дернулось точно так же.

Оператор нахмурился, переключил тумблер чувствительности.

— Вы боитесь этой проверки?

— Нет… то есть да! Я боюсь всего!

Я смотрел на ленту. Это был не «детектор лжи». Это был детектор паники. Нудельман вибрировал весь. В его голове роились мысли о катастрофе, о моей «истинной сущности», о Волкове, о формулах. Для него каждый вопрос был триггером апокалипсиса.

— Я не могу работать, — оператор посмотрел на меня. — Это шум. Сплошной белый шум. У него эмоции перекрывают физиологию. Он либо псих, либо гениальный актер, либо он врет даже когда дышит.

— Отпускай, — махнул я рукой. — С ним все ясно.

Нудельман вылетел из кабинета пулей, забыв попрощаться.

И, наконец, Волков. Он вошел вальяжно, поправил манжеты вельветового пиджака. Сел, закинув ногу на ногу.

— Ногу опустите, — сухо сказал оператор. — Пятки на пол. Руки на подлокотники.

— Конечно, конечно, — Волков с интересом разглядывал «Риф». — Многоканальный? Датчики КГР старого образца, я смотрю. В Штатах уже используют бесконтактные, читал в Scientific American.

— Мы не в Штатах, — отрезал оператор. — Смотрите в точку на стене.

Началась калибровка. Волков отвечал легко, с ленцой. Перья писали ровную линию. Он владел собой идеально. Дыхание ровное, пульс редкий.

Я дал знак оператору. Пора бить в цель.

— Бывали ли вы за границей? — нейтральный вопрос.

— Да.

— Имели ли вы несанкционированные контакты с иностранными гражданами во время командировок?

Пауза. Доля секунды.

— Нет.

Я посмотрел на ленту. Перо дыхания чуть замерло и пошло дальше. Микро-пауза. Организм на секунду насторожился.

— Получали ли вы предложения о материальном вознаграждении от третьих лиц?

— Нет.

Снова тот же микро-сбой. Едва заметный всплеск на канале давления.

— Вам нравится западный образ жизни?

— Это философский вопрос, — усмехнулся Волков.

— Отвечайте «да» или «нет».

— Да.

И тут перо КГР (потоотделение) плавно пошло вверх. Не резкий скачок страха, а длинная, пологая волна… удовольствия? Возбуждения?

— Планируете ли вы использовать командировку в личных целях?

— Нет.

Снова всплеск.

Проверка Волкова длилась дольше всех. По завершении он встал, аккуратно снял датчики.

— Надеюсь, мой организм вас не разочаровал?

— Все в пределах нормы, Валерий Николаевич. Ждите в коридоре.

Когда дверь закрылась, я вышел из-за ширмы.

Оператор сидел над лентой Волкова, покусывая колпачок ручки.

— Ну что? — спросил я. — Врет?

Капитан развел руками.

— Сложно. Очень сложно.

Он провел пальцем по кривой.

— Смотрите. Классической реакции лжи — резкого спазма, выброса адреналина от страха разоблачения — тут нет. Он не боится.

— Но реакция есть.

— Есть. На слова «Запад», «деньги», «контакты». Но это… — оператор замялся. — Это эмоциональный отклик. Понимаете? Как если бы я спросил голодного про еду. Или влюбленного про женщину.

— То есть?

— Когда мы говорим про Запад, у него меняется фон. Учащается сердцебиение, меняется проводимость кожи. Это не страх. Это… интерес. Азарт. Или восхищение.

Оператор посмотрел на меня.

— Я не могу написать в заключении, что он шпион. Прибор не показывает обмана в фактах. Он показывает, что тема «Запада» для него сверхзначима. Эмоционально окрашена. Может, он просто хочет туда свалить? Или мечтает о джинсах? Или он там влюбился?

— Или его там завербовали, и он испытывает азарт игрока, — закончил я.

Оператор пожал плечами.

— Интерпретация — это ваше дело, товарищ оперативный сотрудник. Мое дело — графики. График говорит: клиент не врет прямо, но тема для него «горячая». А вот Нудельман ваш…

— Что Нудельман?

— Это не диаграмма, это кардиограмма зайца, за которым гонится волк. Там вообще ничего разобрать нельзя. Сплошной хаос. Я бы такому даже велосипед не доверил, не то что закрытый проект.

— Спасибо, капитан. Вы мне очень помогли.

— Чем? — удивился он. — Я же ничего конкретного не дал.

— Вы дали мне сомнение, а в нашем деле сомнение трактуется в пользу обвинения.

Я вышел в коридор. Волков стоял у окна, насвистывая какой-то джазовый мотивчик. Он выглядел победителем. Он думал, что обыграл машину.

«Ты не обыграл, Валера, — подумал я, глядя на его расслабленную спину. — Ты просто показал мне, где у тебя кнопка. Ты вибрируешь от одной мысли о Западе. И это делает тебя идеальной мишенью».

— Проверка окончена, — объявил я громко. — Все здоровы. Все допущены.

Волков обернулся и улыбнулся мне. Широко, по-американски.

— Я же говорил, Виктор Сергеевич. Мы — команда.

Я шел к выходу, сжимая в кармане бумажную ленту с «линией лжи» Волкова.

Команда.

Старик, который ворует гвозди. Истеричка-отличница. Сумасшедший пророк, генерирующий хаос. И нарцисс, влюбленный во врага.

И я. Человек, которого здесь быть не должно.

Идеальный экипаж для машины Судного дня.