Свердловск-46. Город-фантом. Город-невидимка. Для картографов здесь была глухая тайга. Для почтовых отделений Союза — абонентский ящик.

Мы въехали в жилую зону, и контраст с «большой землей» ударил по глазам. Широкие проспекты, выметенные до стерильности. В витринах гастронома — пирамиды сгущенки, твердокопченая колбаса, венгерские компоты.

Люди на улицах не бежали, опустив головы, а прогуливались. Здесь не боялись грабителей, хулиганов и дефицита. Здесь боялись только режимного отдела и потери допуска.

Гостиница для командированных располагалась в центре, окнами на площадь с неизменным Лениным. Нам выделили целый этаж.

— Час на устройство, — скомандовал я, глядя на часы. — В 19:00 сбор в номере 305. Совещание.

В 305-м номере пахло мастикой и дорогими сигаретами Волкова. Я повесил на дверь табличку «Не беспокоить» и включил радиоприемник на прикроватной тумбочке, выкрутив громкость так, чтобы музыка создавала ровный звуковой фон — старая оперативная привычка.

Группа сидела за круглым столом.

— Докладывайте, Борис Ефимович.

Профессор Коган разложил перед собой блокнот. Он был спокоен, собран и деловит.

— По технической части идем с опережением, Виктор Сергеевич. Местные специалисты подготовили аппаратную базу идеально. Стойки смонтированы, охлаждение подведено.

Он поправил очки.

— Американский софт… — Коган на секунду замялся, подбирая слово. — Он встал как влитой. Архитектура у них гибкая. Мы протестировали контуры управления на холостом ходу. Конфликтов нет.

— Сроки?

— Если не будет форс-мажоров, через две недели ОГАС возьмет управление энергоресурсами. Система готова к интеграции. Дело за малым.

Коган поднял на меня взгляд.

— Нам нужно то самое «Дополнение», о котором вы говорили в Москве. Прогностический модуль. Без него система — это просто очень быстрый калькулятор. Она реагирует, но не предвидит.

Я кивнул.

— Дополнение будет. Канал доставки работает. Ваша задача — подготовить базу для его установки.

Перевел взгляд на остальных.

— Как настроение в коллективе?

Анна Берг нервно поправила очки и затушила недокуренную сигарету «Космос» в хрустальной пепельнице.

— Виктор Сергеевич, это… грандиозно. — Ее голос дрожал от нервного возбуждения. — Я видела схему разводки, которую они тут сделали. Идеальный порядок. Никаких допусков наугад. Если мы запустим эту штуку… Это же революция в энергетике. Я готова тут ночевать, лишь бы всё работало по протоколу.

Я усмехнулся. Технократ. Ей дай интересную задачу — она и в аду будет работать с энтузиазмом.

— А вы, Валерий Николаевич?

Волков сидел, откинувшись на спинку стула, и крутил в руках зажигалку Ronson.

— Скучно, — лениво протянул он. — Город — тоска смертная. Ни ресторана приличного, ни театра. Одни физики с лицами, как у покойников.

Он поморщился.

— Я, конечно, понимаю — секретность, долг, Родина… Но вдохновение в таких условиях дохнет. Мне бы хоть на денек в Свердловск вырваться? Там оперетта неплохая.

— Оперетту будете слушать по радио, — отрезал я. — Выезд из ЗАТО закрыт до особого распоряжения. Привыкайте, Валерий. Вы теперь не богема, вы — винтик оборонного комплекса.

Волков фыркнул, но спорить не стал. Понимал: здесь мои погоны весят больше, чем его диссертации.

— Виктор Сергеевич, — голос Когана прозвучал неожиданно тревожно.

— Да, Борис Ефимович?

Старый профессор снял очки и начал протирать их платком — верный признак волнения.

— Я хотел спросить… А где Илья Исаакович? Где Нудельман?

В комнате повисла тишина. Даже Волков перестал щелкать зажигалкой.

Все смотрели на пустой стул.

— Мы думали, он приедет следующим рейсом, — продолжил Коган. — Или спецбортом. Но прошло три дня. Работы начинаются, а главного вычислителя нет.

Я знал, что этот вопрос зададут. Готовил ответ.

Но под взглядом умных, проницательных глаз Когана врать было сложнее, чем я думал.

— Нудельман не приедет, — сказал я ровным, металлическим голосом. — В Москве изменились приоритеты.

— То есть как? — Коган даже привстал. — Вы хотите сказать, что мы будем внедрять сложнейший чужеродный код без математического аудита?

— Аудит проведен в Москве. Вы сами видели отчеты.

— Я видел первичные отчеты! — голос профессора сорвался. — Виктор Сергеевич, вы не понимаете! Мы — наладчики. Инженеры. Мы знаем, как соединить провода и как запустить драйвер.

Он ткнул пальцем в сторону Волкова.

— Валера — архитектор, он видит структуру. Жанна — технарь. Но только Нудельман понимал… суть. Он видел гармонию цифр. Он единственный, кто мог по-настоящему выпотрошить это американское нутро и гарантировать, что там нет логической бомбы на уровне философии кода!

— Борис Ефимович прав, — неожиданно поддержал Волков, и в его голосе не было привычного ехидства. — Илья псих, конечно, но он чувствовал код кожей. Без него мы идем по минному полю с завязанными глазами.

Я обвел их тяжелым взглядом.

Включать Черепа на полную мощность не хотелось, но придется. Демократия закончилась.

— Отставить панику.

Я встал и подошел к окну. За стеклом падал мокрый снег, засыпая город, которого нет.

— Решение принято руководством Комитета. Нудельман выполнил свою задачу.

Повернулся к столу.

— Базовый код прошел проверку на заводе «Салют» в Москве. Илья Исаакович и эксперты ВЦ отклонений не выявили. Значит, и от дополнения подвоха ждать не стоит. Мы внедряем чистую архитектуру.

— Вы в этом уверены? — тихо спросил Коган. — Или вы хотите быть уверенными?

Вопрос повис в воздухе.

Коган, старый ученый с опытом работы в «шарашках», видел меня насквозь. Он видел мою самоуверенность, за которой прятался страх.

— Я уверен в приказе, — жестко сказал я. — И я уверен в вас. Вы — лучшие специалисты Союза. Справитесь. Вопрос закрыт.

— Как скажете, — Коган пожал плечами, но в его глазах я прочитал приговор: «авантюра».

— Все свободны. Завтра в 08:00 выезд на объект.

Когда дверь за ними закрылась, я выдохнул и опустился в кресло. Я достал из кармана мятую пачку «Родопи», закурил, глубоко затягиваясь горьким дымом.

Нудельман. Коган прав: без тебя мы идем по минному полю.

Черт бы тебя побрал, Илья.

Конспиративная квартира, где Комитет прятал своего главного покойника, располагалась в так называемом «генеральском доме» на улице Ленина. Здесь, за двойными рамами и плотными шторами, время текло иначе, чем во всем остальном ЗАТО. Оно было густым, тягучим и пахло крепким чаем, валерьянкой и старыми книгами.

Александр Николаевич Громов, человек, чье имя было вычеркнуто из списков живых и внесено в закрытые некрологи ядерной физики, мерил шагами просторную гостиную. Он напоминал зверя в клетке. Но не загнанного волка, а скорее тигра перед прыжком — пружинистого, полного скрытой, клокочущей энергии.

— Вы понимаете, что мы сделали? — Громов резко остановился перед журнальным столиком, на котором была разложена схема активной зоны реактора. — Нет, Юрий Петрович, вы не понимаете! Вы мыслите категориями «свой-чужой», «секретно-совсекретно». А мы обманули саму природу!

Он схватил карандаш и ткнул им в центр чертежа.

— Быстрые нейтроны! Мы заставили уран гореть, рождая новое топливо. Это же философский камень двадцатого века! Плутоний из отходов! Мы замыкаем цикл!

Я сидел в глубоком кресле, наблюдая за этим воскресшим гением. Громов изменился. Исчезла та обреченная сутулость, с которой он жил в подполье последние годы. Глаза горели лихорадочным, молодым блеском. Сейчас, когда его детище — реактор БН-800 — стояло на пороге физического пуска, он сам словно подключился к источнику бесконечной энергии.

Серов, сидевший напротив, невозмутимо разливал коньяк. Его лицо, привыкшее носить маску спокойной усталости, сейчас выражало снисходительное понимание. Он знал цену этой эйфории.

— Мы понимаем, Александр Николаевич, — мягко произнес подполковник. — И страна понимает. Хоть и молчит.

— Страна… — Громов фыркнул, но рюмку взял. — Страна думает, что я пропал в Москве-реке. А я здесь! Я сделал это!

Он выпил залпом, даже не поморщившись.

— Когда?

— Что «когда»? — не понял Серов.

— Когда мы покажем им? Когда мы объявим миру, что СССР не просто жив, а обогнал Америку на полвека?

Серов поставил бутылку на стол. Звук стекла о лакированное дерево прозвучал как выстрел с глушителем.

— Никогда, — тихо, но веско сказал он.

Громов замер. Улыбка медленно сползла с его лица, сменившись выражением растерянного ребенка.

— Как… никогда?

— Александр Николаевич, сядьте, — Серов указал на кресло. — Давайте поговорим как взрослые люди. Без лозунгов.

Громов опустился в кресло, вопросительно глядя то на меня, то на куратора.

Я решил вступить в разговор. Здесь требовалась не жесткость чекиста, а логика.

— Александр Николаевич, вы знаете, почему мы сейчас здесь, в этой комнате, пьем коньяк, а не поминаем вас на самом деле?

— Потому что вы меня спасли. Инсценировали смерть.

— Верно. А от кого спасали?

— От ЦРУ.

— Именно. — Я подался вперед. — А теперь представьте ситуацию. Завтра ТАСС уполномочен заявить: «В СССР запущен первый в мире промышленный реактор на быстрых нейтронах БН-800. Главный конструктор — восставший из мертвых академик Громов».

Я сделал паузу, давая ему осознать картинку.

— Что произойдет в Лэнгли через пять минут после этого сообщения?

Громов молчал. Он был гением физики, но в политике он, как и многие ученые, оставался идеалистом.

— Я вам скажу, — продолжил я жестко. — Там начнется паника. Потому что для американцев проект «Атом» — это закрытая книга. Они знают, что мы строим здесь станцию. Их спутники видят тепловой выхлоп, видят подвоз материалов. Но они уверены, что мы лепим очередной, пусть и мощный, но стандартный «самовар» на тепловых нейтронах.

Серов кивнул, подхватывая мою мысль.

— Они убедили себя, что проект Громова зашел в тупик. Что технология слишком сложная, дорогая и опасная. Что Советский Союз надорвался, пытаясь ее освоить. И ваша «смерть» стала для них лучшим доказательством. Нет Громова — нет проблемы. Они закрыли ваше досье, Александр Николаевич. Списали в архив.

Громов начал нервно теребить пуговицу на манжете рубашки.

— Но ведь… это же триумф науки! Это достояние человечества!

— Это достояние Советского Союза, — отрезал Серов. — И наше стратегическое преимущество. Пока они думают, что мы отстаем, они расслаблены. Они тратят миллиарды на свои «Першинги», на космические челноки, на авианосцы. А мы тем временем тихо, без помпы, запускаем проект, который будет питать энергией весь промышленный Урал.

Я увидел, как в глазах ученого гаснет огонь. Он начинал понимать правила игры. Жестокие, циничные правила холодной войны, где правда — это оружие, а ложь — броня.

— Мы не просто даем ток, — добавил я, решив добить его аргументами. — Мы внедряем систему ОГАС. Кибернетический мозг, который будет распределять эту энергию с эффективностью, недоступной ни одному капиталистическому менеджеру. Мы создаем автономный энергетический кластер. Неуязвимый. Идеальный.

— И условие существования этого кластера — тишина, — подытожил Серов. — Полная, абсолютная тишина. Для всего мира БН-800 — это обычная «электричка».

Громов опустил голову. Его плечи поникли. Из триумфатора он снова превратился в пленника обстоятельств. В комнате повисла тяжелая пауза. Слышно было только, как тикают настенные часы — старые, с маятником. Тик-так. Тик-так. Время уходило, забирая с собой надежды на признание.

Вдруг Громов поднял голову. В его взгляде больше не было гордыни творца. Там была тоска. Простая, человеческая, от которой щемило сердце даже у меня, видавшего виды оперативника.

— Юрий Петрович, — голос его дрогнул. — Я всё понимаю. Государственные интересы, тайна, безопасность… Я солдат науки, я понимаю.

Он сглотнул, собираясь с духом.

— Но ведь запуск… Это же веха. Это черта. Я сделал всё, что вы просили. Я работал в подвале, я не видел солнца, я отдал этому реактору всего себя. Без остатка.

Серов насторожился. Он знал этот тон. Тон человека, который сейчас попросит невозможного.

— Что вы хотите, Александр Николаевич? Орден? Дачу в Крыму? Спецпаек?

— Нет! — Громов вскочил, и стул с грохотом отлетел назад. — К черту ваши ордена! К черту премии! Мне не нужны деньги, мне не нужна слава! Пусть я буду мертв для всего мира, плевать!

Он подошел к Серову вплотную. Его руки тряслись.

— Я хочу увидеть их.

— Кого? — тихо спросил Серов, хотя ответ знал заранее.

— Жену. Сына. Внуков. — Громов произносил эти слова как молитву. — Я не видел их больше года, Юрий Петрович! Я знаю, что они живы, вы показывали мне фотографии. Но фотографии не пахнут! Фотографии не смеются!

Громов схватился за лацканы пиджака подполковника. Это было грубым нарушением дистанции, но Серов не отстранился.

— Вы же живой человек, Юрий Петрович… Вы же не машина. Я прошу вас. Умоляю. Один раз. Пять минут. Издалека. Как угодно!

В его глазах стояли слезы. Не скупые мужские, а настоящие слезы отчаяния.

— Мне нужно просто знать, что они… что я могу их коснуться. Или хотя бы увидеть не на бумаге.

Я смотрел на эту сцену и чувствовал, как внутри меня шевельнулось что-то давно забытое. И сам хотел, чтобы я из прошлой жизни, Максим Громов, вновь обрел отца.

Серов молчал. Он смотрел в покрасневшие глаза академика, и я видел, как в его голове крутятся жернова оценки рисков. Инструкция гласила: «Изоляция объекта абсолютная».

Серов аккуратно, но неумолимо разжал пальцы Громова, держащие его пиджак.

— Александр Николаевич, успокойтесь.

— Я не могу успокоиться! — выдохнул Громов, отступая. — Я не железный! Реактор железный, а я — нет!

Он рухнул обратно в кресло и закрыл лицо руками.

— Господи… За что мне этот талант, если он отнимает всё, что я люблю?

Серов медленно налил себе коньяка. Выпил. Потом посмотрел на меня. В его взгляде я прочитал немой вопрос. «Что скажешь, Витя?».

Я чуть заметно кивнул.

Риск был. Огромный риск. Если жена Громова увидит его, если у нее сдадут нервы, если она проговорится кому-то… Цепочка может потянуться в Москву, а оттуда — за океан.

Но отказывать сейчас было нельзя. Громов был на грани срыва. А нервный срыв главного конструктора накануне пуска реактора — это катастрофа похуже шпионского скандала.

Да и по-человечески… Он заслужил.

Серов глубоко вздохнул, принимая решение.

— Александр Николаевич.

Громов не убрал рук от лица, только плечи его вздрогнули.

— Посмотрите на меня.

Ученый медленно поднял голову. В его глазах не было надежды, только бесконечная усталость.

— Мы не можем раскрывать замысел операции, — голос Серова был твердым, но в нем появились теплые нотки. — Мы не можем позволить вам прийти домой, сесть за стол и пить чай с вареньем. Это исключено. Слишком велик риск. Если американцы узнают, что вы живы — они не остановятся. И под ударом будете не только вы, но и ваша семья. Вы этого хотите?

— Нет, — прошептал Громов. — Конечно, нет.

— Но… — Серов сделал паузу. — Вы правы. Требовать от человека стать машиной мы не имеем права. Вы сделали для Родины больше, чем кто-либо.

Серов встал, прошел по комнате и остановился у окна, за которым сгущались сумерки закрытого города.

— После пуска. Когда реактор выйдет на проектную мощность. Когда мы убедимся, что ОГАС держит нагрузку.

Он обернулся и посмотрел Громову прямо в глаза.

— Я что-нибудь придумаю.

Громов замер, боясь поверить.

— Правда?

— Я не даю пустых обещаний, Александр Николаевич. Офицерское слово.

Лицо ученого начало меняться. Морщины словно разгладились, в глазах снова затеплилась жизнь. Это была не та яростная эйфория творца, что пять минут назад. Это была тихая, светлая радость узника, увидевшего в щель кусочек неба.

— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, Юра.

— Рано благодарить, — буркнул Серов, возвращаясь к маске сурового чекиста. — Сначала дело. Реактор должен заработать как часы.

— Заработает! — Громов вскочил, энергия снова била из него ключом. — Я головой ручаюсь! Там каждый шов проверен! Там физика идеальная!

— Вот и отлично.

Серов посмотрел на часы.

— Поздно уже. Вам, Александр Николаевич, отдыхать надо.

Мы вышли в прихожую. Громов провожал нас, и я видел, что он уже не здесь, не в этой квартире. Он мыслями был там, на станции, и одновременно — где-то в Москве, рядом со своей семьей.

Надежда — отличный стабилизатор. Работает куда надежнее борных поглотителей.