Кабинет полковника Заварзина, начальника отдела КГБ Свердловска-46, был точной копией кабинета Зуева на Лубянке, только вид за окном был другой — сосны вместо площади Дзержинского. Та же зелёная лампа, те же телефоны правительственной связи, тот же запах «Герцеговины Флор» и крепкого чая.

Заварзин, мужчина из уральского гранита, листал мое досье на группу внедрения.

Серов сидел рядом, помешивая ложечкой чай в подстаканнике. Звон серебра о стекло был единственным звуком в кабинете.

— По Волкову, — я нарушил молчание. — Предлагаю перевести наблюдение из режима «пассивный контроль» в режим «плотная опека».

Заварзин поднял на меня взгляд.

— Основания? Он что, пытался выйти на связь? Искал контакты?

— Нет.

— Может, саботировал настройку оборудования?

— Нет. Работает как проклятый. Стойки смонтированы, тесты проходят штатно.

— Тогда в чем дело? — Заварзин захлопнул папку. — У нас тут не 37-й год. Человек работает, старается. А ты хочешь обложить его флажками, как волка. Это нервирует. А нервный архитектор может наделать ошибок.

Я выдержал его взгляд.

— Фактор личности, товарищ полковник. Волков — нарцисс. Ему тесно в ЗАТО. Он считает себя гением, запертым в клетке. Такая психика нестабильна. Сегодня он работает на нас, а завтра решит доказать миру свое величие.

— И как он это сделает? — усмехнулся Заварзин. — Голубиной почтой чертежи в Вашингтон отправит? Он заперт, Виктор. Периметр на замке. Мышь не проскочит. Все каналы связи — через коммутатор. Он здесь как в подводной лодке.

Я посмотрел на Серова, ища поддержки.

Юрий Петрович перестал мешать чай.

— Николай, прислушайся к лейтенанту, — тихо сказал он. — Помнишь дело Толмачева?

Заварзин нахмурился. Тогда тоже не было фактов, только моя «чуйка».

— Помню, — буркнул начальник отдела. — Если бы не Ланцев…

— Вот именно. У Виктора интуиция… специфическая. Звериная. Если он говорит, что от Волкова фонит угрозой — значит, фонит. Даже если дозиметр молчит.

Полковник побарабанил пальцами по столу.

— Ладно. Черт с вами, москвичи. Интуиция так интуиция.

Он повернулся ко мне.

— Будет тебе «комплекс мероприятий». Любой чих будет фиксироваться.

— Спасибо, товарищ полковник.

— Но учти, Ланцев. Если Волков заметит хвост и встанет в позу — разгребать будешь сам. Мне срыв пуска не нужен.

Я вышел из кабинета, чувствуя странную пустоту. Вроде бы я добился своего. Гайки закручены. Волков под колпаком. Но удовлетворения не было.

Было другое. Странное, вязкое спокойствие. Мои оперативные инстинкты, вечно сканирующие горизонт на предмет опасности, сейчас молчали. Неужели всё так гладко?

В голове крутилась одна мысль: чего я испугался? Тетрадки сумасшедшего математика? Нудельман нарисовал страшную картину. Взрыв, сингулярность, конец света. Он утверждал, что Волков — это детонатор.

Но вот результаты московского полиграфа. Волков формально чист. Вопросы были жесткие: «Имеете ли вы скрытые намерения?», «Планируете ли диверсию?», «Связаны ли с иностранной разведкой?». Ответы: «Нет». «Нет». «Нет».

Приборы не зафиксировали ни одного скачка давления, ни одного изменения кожно-гальванической реакции. Всплески были только на теме Запада, но оператор списал это на банальный восторг. Либо Волков — просто амбициозный пижон, любящий джинсы, либо он агент такого уровня, которого я еще не встречал. Такой, который умеет обманывать собственную вегетативную систему.

«А может, ты просто устал? — спросил я сам себя, закуривая в курилке на лестничном пролете. — Может, Нудельман заразил тебя своей паранойей? Ты видишь заговор там, где есть просто амбициозный мужик, которому скучно в тайге».

Я посмотрел на дым сигареты.

Нудельман исчез. Это факт. Но его исчезновение могло быть не связано с Волковым. Может, он просто не выдержал напряжения? Свихнулся окончательно и сбежал?

Но сейчас у меня был единственный реальный ориентир. Срок.

Пять дней. Первое Главное Управление КГБ форсировало операцию и подтвердило ускоренный канал доставки. Через пять дней спецкурьер привезет «дополнение». Тот самый прогностический модуль, который превратит американскую SCADA в полноценный мозг станции.

Пять дней тишины.

Пять дней контроля.

Спокойствие пугало меня больше, чем истерика Нудельмана. Потому что в моей прошлой практике такое «штилевое» состояние обычно наступало за секунду до того, как снайпер нажимал на спуск.

Оставалось ждать и смотреть. И надеяться, что цифры на этот раз ошиблись. Пять дней тишины — это не отпуск. Для оперативника это время, когда пружина сжимается до предела.

Пока ПГУ везло нам цифровые мозги, я занялся тем единственным, что всегда остается под контролем бойца.

Собственным телом. Уральская зима — дама с характером. Тайга вокруг ЗАТО гудела. Снег в лесу осел, стал ноздреватым, серым, пропитанным водой, но воздух… Воздух можно было пить, как березовый сок. Он пах хвоей, мокрой корой и тем особым, тревожным запахом озона, который бывает только в горах перед грозой.

Каждое утро, пока город еще спал, я выходил на пробежку.

Трасса шла вдоль «колючки» внешнего периметра. Слева — бетонные столбы и гудение тока, справа — вековые ели, смыкающие кроны над головой. Я бежал, чувствуя, как горят легкие.

Тело Виктора Ланцева, этого кабинетного интеллигента, сопротивлялось. Оно привыкло к креслу, к бумажной пыли, к гиподинамии.

Но воля Черепа ломала эту инерцию.

— Терпеть, — хрипел я, когда в боку начинало колоть. — Еще километр.

Кроссовки «Адидас» — дефицитный трофей из «Березки» — месили грязь пополам с хвоей. Пот заливал глаза. Но с каждым днем дистанция давалась легче. Организм вспоминал. Генетическая память бойца переписывала рыхлый код штабиста.

После бега — железо. Я нашел старую спортплощадку за стадионом «Труд». Ржавые турники, брусья, сваренные из толстых водопроводных труб, вкопанные в землю покрышки. Никаких модных тренажеров. Только свой вес, гравитация и чистая механика тела.

Холодный металл обжигал ладони.

— Раз… Два… Три…

Подтягивания давались тяжело. Мышцы спины ныли, но я заставлял себя тянуться подбородком к перекладине.

— Десять…

На брусьях было проще. Трицепс у Ланцева оказался на удивление живым. Я отжимался, глядя в свинцовое небо, и чувствовал, как наливаются кровью плечи.

К третьему дню ушла первоначальная, свинцовая боль в мышцах, сменившись плотным, тугим тонусом. Прогресс был налицо. Тело начало «сушиться», избавляясь от лишней воды и рыхлости. Мышечная память брала свое, подстраивая физиологию штабиста под въевшиеся боевые рефлексы. В зеркале гостиничного номера на меня уже смотрел не «ботаник», а собранный, готовый к броску оперативник. Глаза чуть ввалились, скулы заострились.

Нормальная стартовая кондиция.

Вечерами, чтобы сбросить адреналин, я ходил в местный Дворец Спорта. Секция рукопашного боя базировалась в подвале, где пахло сыростью, гуталином и мужским потом.

Контингент здесь был серьезный: офицеры внутренней охраны; спецназ, охраняющий периметр; крепкие заводские парни. Тренер, майор в отставке с перебитым носом, посмотрел на меня скептически.

— Из москвичей? — спросил он. — У нас тут не группа здоровья, товарищ лейтенант. У нас контакт полный. Зубы береги.

— Сберегу, — коротко ответил я, наматывая эластичные бинты.

В спарринг меня поставили с местным «медведем» — прапорщиком весом под сто двадцать килограммов. Он пошел на меня, как танк, рассчитывая смять массой.

В «прошлой» жизни я бы вырубил его одним ударом в кадык. Или сломал колено. Но здесь я был лейтенантом КГБ Ланцевым. Мне нельзя было показывать технику будущего. Это вызвало бы вопросы.

Поэтому я работал в стиле старого доброго самбо. Уход с линии атаки. Захват рукава. Подсечка. Прапорщик с грохотом рухнул на маты, подняв облако пыли.

В зале стало тихо.

— Еще раз, — прохрипел он, вскакивая.

Мы работали час. Я пропускал удары — специально, чтобы не казаться неуязвимым. Но каждый раз переигрывал его тактически. Использовал инерцию противника, ловил на противоходе.

К концу тренировки меня зауважали.

— Крепкий ты, москвич, — сказал тренер, протягивая мне руку.

Ладонь у него была жесткая, как наждак.

— Школа чувствуется. «Динамо»?

— Оно самое, — соврал я. — Спасибо за науку.

Я возвращался в гостиницу через парк. Вечерний Свердловск-46 зажигал огни. В окнах «сталинок» горел теплый, уютный свет. Люди возвращались со смен, обсуждали планы на выходные, смеялись.

Мирный советский атомный рай.

Я шел, чувствуя приятную, гудящую боль в мышцах. Тело пело. Оно было готово к драке. Оставалось, чтобы к драке был готов и разум.

Пять дней истекали завтра.

Груз был уже в пути.

Серов прилетел спецрейсом на рассвете. Он выглядел помятым, с красными от бессонницы глазами, но в его движениях сквозила злая, деловая энергия. В руках он сжимал пухлый кожаный портфель так, словно внутри лежал ключ к победе в Холодной войне.

— Собирай группу, — бросил он мне вместо приветствия. — Прямо сейчас.

В зале совещаний повисла тишина, когда Юрий Петрович выложил на стол бобины с магнитной лентой и толстую папку с документацией. На пластиковых коробочках не было ни советских инвентарных номеров, ни штампов «Секретно». Только лаконичная заводская маркировка на английском.

— Это оно? — голос Волкова дрогнул.

— Оно, — Серов рухнул в кресло. — «Дополнение». Прогностический модуль. Достали. Не спрашивайте как.

Волков первым схватил распечатку технической спецификации. Он читал жадно, перескакивая через строчки, и лицо его менялось на глазах. Скучающая маска слетела. Появилось выражение почти религиозного экстаза.

— Вы только посмотрите… — прошептал он, тыча пальцем в схему архитектуры. — Какая элегантность!

Он поднял на нас горящие глаза.

— Виктор Сергеевич, это же шедевр! Наши бы этот алгоритм на трех шкафах распаяли, а эти черти уложили всё в один поток. Скорость реакции — миллисекунды! Умеют же работать, гады!

— Валерий Николаевич, — я постучал карандашом по столу, охлаждая его пыл. — Давайте без од к империализму. Вопрос один: мы это запустим?

— Запустим? — Волков усмехнулся. — Да эта штука сама полетит! Нам нужно только прописать драйверы и состыковать с нашими датчиками.

Коган, который все это время внимательно изучал схемы, снял очки.

— Объем работы приличный, Виктор Сергеевич. Нужно перекомпилировать ядро под наши частоты.

— Сроки? — коротко спросил я.

Волков и Коган переглянулись.

— Трое суток, — твердо сказал Волков. — Мы будем работать в три смены. Спать по очереди, прямо в машзале. Еду носите туда. Через 72 часа ОГАС будет готова взять реактор под полный контроль.

В комнате повисло странное наэлектризованное напряжение. Это был тот момент, когда страх перед сложностью задачи сменяется азартом. Они, советские инженеры, получили в руки лучшую игрушку мира, и им не терпелось ее разобрать.

— Трое суток, — кивнул Серов. — Время пошло. Работайте.

Когда группа, возбужденно переговариваясь, покинула кабинет, унося драгоценный портфель, мы с Серовым вышли в коридор.

Нужно было выдохнуть.

Юрий Петрович достал папиросу, закурил, жадно затягиваясь.

— Ну что, Витя? Мы на финишной прямой…

— Вроде да. Волков, конечно, пижон, но дело знает. Если говорит три дня — значит, сделает.

Я подошел к окну. Внизу, во дворе, техники уже грузили аппаратуру.

— Юрий Петрович, а что по нашей «потере»? — спросил я тихо. — Есть новости из Москвы?

Серов помрачнел. Выпустил струю дыма в форточку.

— Глухо. Денисов землю носом роет. Все больницы, морги, вокзалы перетряхнули. Тишина. Опер говорит: «Сквозь землю провалился». Ни следов, ни свидетелей. Как будто и не было человека.

— Чудес не бывает, — возразил я.

— Знаю, — Серов потер переносицу. — Нервирует это меня. Очень нервирует. Но есть один момент, Витя, который меня успокаивает. Граница.

Серов стряхнул пепел.

— У Нудельмана первая форма допуска. Загранпаспорт хранится в режимном отделе ВЦ Академии Наук. Это железное правило. Без паспорта он за кордон не уйдет. А новый ОВИР ему не выдаст — без нашего согласования не получить, он в стоп-листах как носитель секретов.

— Логично, — согласился я. — Значит, он где-то в Союзе.

— Именно. Сидит где-нибудь на даче у троюродной тетки, решает задачки и боится нос высунуть. Или… — Серов замялся. — Или руки на себя наложил. С его-то психикой.

— Будем надеяться, что на даче, — сказал я, хотя мои оперативные инстинкты кричали об обратном. — Но все равно… Странные дела, Юрий Петрович.

— Странные, — эхом отозвался Серов. — Ладно. Главное, что он не в Лэнгли. А здесь мы его рано или поздно выкурим. Никуда он из Союза не денется.

Семьдесят два часа.

В обычной жизни это просто трое суток. Выходные плюс понедельник.

В машзале спецсектора время спрессовалось в одну бесконечную смену. Здесь не было дня и ночи, было только монотонное гудение стоек ЭВМ и мерцание зеленого текста на терминалах.

Воздух в помещении стал плотным, хоть ножом режь. Он состоял из табачного дыма, запаха пережженного кофе и человеческого пота. Уборщиц мы не пускали — режим секретности не предусматривал посторонних ушей, даже если эти уши принадлежат бабе Клаве с ведром и тряпкой.

Группа работала на износ.

Профессор Коган посерел, под глазами залегли черные круги, но он продолжал методично, как метроном, отстукивать команды на клавиатуре. Жанна Берг спала урывками, прямо в кресле, накрывшись пиджаком, и вскакивала по первому зову, чтобы перепаять очередной шлейф или проверить вольтаж.

Они были в потоке. В том особом состоянии технократического транса, когда усталость отступает перед величием задачи. Они заставляли чужеродный американский код работать на советский реактор.

Мы с Серовым дежурили посменно в «аквариуме» — за стеклянной стеной.

Шла вторая ночь марафона.

— Спят? — спросил я, входя в наблюдательную с двумя стаканами чая.

Серов кивнул на стекло.

— Коган и Берг отрубились в комнате отдыха. Час назад. Старики, ресурс не тот.

— А этот?

Я посмотрел в зал.

За центральным терминалом, в одиночестве, сидел Волков. Он не выглядел уставшим. Наоборот. В пустом, полутемном зале, освещенном только сиянием экранов, он казался капитаном космического корабля.

— Работает, — буркнул Серов. — Не ложился. Говорит, вдохновение.

Я подошел к стеклу вплотную. Волков что-то быстро печатал. Но это не было похоже на компиляцию или отладку. При отладке программист смотрит на экран, хмурится, ищет ошибки.

Волков же писал. Писал быстро, уверенно, словно под диктовку. И периодически косился на лежащий перед ним маленький блокнот. Не на техническую документацию, которая горами громоздилась на столах, а на свой личный, карманный блокнот.

— Что он делает? — спросил я, чувствуя, как внутри ледяной волной поднимается оперативная паранойя.

— Дописывает программы сопряжения, наверное, — предположил Серов. — Он же архитектор.

— Архитектор строит по утвержденным чертежам, Юрий Петрович. А он сейчас занимается отсебятиной. Этого нет в регламенте.

Текст на экране был слишком мелким, разобрать символы было невозможно. Но динамика движений…

Он торопился. Он пользовался моментом, пока Коган спит.

— Остановить? — рука Серова легла на кнопку селектора.

Я колебался секунду. Если я сейчас ворвусь туда и спрошу: «Что ты пишешь?», он ответит: «Оптимизирую код, товарищ». И будет прав. У меня нет математика, чтобы поймать его за руку на уровне алгоритмов. А скандал собьет настрой. Группа на финишной прямой. Спугнем — он затаится или запорет работу.

Я посмотрел на профиль Волкова за стеклом. Он улыбался. Едва заметно, одними уголками губ.

— Мы прогоним систему через все возможные тесты на холостом ходу, — жестко сказал я. — Но сейчас не мешай ему. Он думает, что он самый умный. Пусть думает. Я возьму его тепленьким, если система выдаст хоть малейшую аномалию.

Ровно через 72 часа, минута в минуту, гул в машзале стих.

Коган, шатаясь от усталости, но чисто выбритый и в свежем галстуке, вышел к нам в «аквариум». За ним стояли Берг и Волков.

— Товарищи кураторы, — торжественно произнес профессор, снимая очки. — Докладываю. Программно-аппаратный комплекс «Симбиоз» готов к эксплуатации.

Он положил на стол распечатку финальных тестов. Везде стояли: «+».

— Интеграция американского ядра с нашими датчиками — сто процентов. Прогностический модуль… — Коган на секунду запнулся и бросил быстрый взгляд на Волкова. — Модуль эмулирован и встроен в систему.

— Ошибки? Сбои?

— На холостом ходу — ноль. Архитектура держит нагрузку идеально, — Коган устало потер переносицу.

Я посмотрел на Волкова. Тот смотрел на меня прямо, честно, с выражением выполненного долга.

— Отличная работа, товарищи, — сказал я. — Вы совершили подвиг. Теперь идите спать.

— А запуск? — разочарованно спросила Жанна. — Мы не увидим, как оно полетит?

— Увидите. Но позже. Сначала — приемка.

Когда они ушли, Серов достал из сейфа красную папку. На ней стоял гриф: «Особой важности».

— Доклад от Громова, — сказал он, кладя папку на стол.

Я открыл документ.

Александр Николаевич Громов, человек-призрак, писал сухо, по-военному.

«Активная зона загружена. Теплоноситель разогрет. Физика реактора в норме. Готовность к подключению внешней системы управления — полная. Жду команды на подъем стержней защиты».

«Железо» готово. «Мозги» готовы.

Оставалось получить разрешение на соединение одного с другим.

Серов пододвинул к себе аппарат ВЧ-связи. Черная трубка с гербом СССР казалась сейчас тяжелее автомата.

— Серов, соедините с Зуевым. Срочно.

Гудки.

— Зуев, — раздался в трубке далекий, искаженный мембраной голос полковника.

— Товарищ полковник, докладывает подполковник Серов. Объект «Свердловск-46».

Юрий Петрович выпрямился, словно Зуев мог его видеть.

— Операция «Симбиоз» вышла на финальную стадию.

— Результаты?

— Программный код адаптирован. Стендовые испытания успешны. Группа внедрения подтверждает готовность реактора к физическому пуску под управлением ОГАС.

— Громов?

— Тоже докладывает о готовности.