Лязгнул сбитый кувалдой засов, и стальная дверь, скрытая за фальшивым стеллажом, с грохотом ввалилась внутрь, сорванная с петель.

Мы вошли в подвал следом за штурмовой группой.

Резкий запах озона, свинца и паяльной кислоты ударил в ноздри. Тайная лавка Фадея, главного скупщика радиоактивной дряни из Зоны, представляла собой нечто среднее между кустарной лабораторией и воровской малиной. Тусклый свет ламп в проволочных плафонах выхватывал из полумрака массивные верстаки, обитые потускневшими свинцовыми листами. На столах — точные аналитические весы, армейские дозиметры ДП-5В, стопки контейнеров, экранированные ящики, мотки изоленты и небрежно брошенные пачки советских рублей.

В центре комнаты застыли четыре фигуры. Сам Фадей — кряжистый, с бычьей шеей — как раз перекладывал длинным пинцетом в контейнер кусок оплавленного, фонящего графита. Напротив него стояли трое сталкеров-продавцов, только что притащивших свежий хабар из Зоны и ожидавших расчета.

Фадей среагировал на голом животном чутье. Едва дверь содрогнулась от первого удара, он двинул коленом под столешницу, вышибая скрытый тумблер. Подвал провалился в абсолютную, черную слепоту за секунду до того, как внутрь ворвалась штурмовая группа. Темноту хаотично распороли желтые лучи фонарей, намертво примотанных синей изолентой к цевьям автоматов.

— Работает КГБ! Лицом в пол! — рявкнул командир сквозь грохот сапог.

Сталкеры отреагировали на голом инстинкте выживания, покорно подняв руки вверх.

— Уходит! — крикнул я, заметив, как грузная тень хозяина скользнула за массивный короб вентиляции.

Я рванул следом. В тот же миг Фадей дернул страховочный трос, и стеллаж с аппаратурой рухнул поперек прохода, намертво блокируя путь для бойцов штурмовой группы. Я оказался единственным, кто успел проскользнуть в сужающуюся щель. За коробом зияла черная дыра запасного хода.

Уральский дождь хлестнул по лицу. Впереди, метрах в двадцати, месил грязь сапогами темный силуэт.

Началась погоня.

Фадей шел по своей территории. Он петлял между ржавыми остовами списанной техники, перепрыгивал через трубы теплотрассы, нырял в узкие, заваленные мусором щели между кирпичными гаражами. Земля под ногами скользила мазутом, глина налипала на ботинки пудовыми гирями. Вода заливала глаза. Я не доставал табельное — стрелять на поражение в темноте по ключевому фигуранту было нельзя, он нужен был нам живым.

Легкие обжигало холодом, сапоги вязли в раскисшей глине, но дистанция неумолимо сокращалась. Вязкая, изматывающая работа на результат. Никаких мыслей, только жесткий ритм погони и дыхание. Пятнадцать метров. Десять.

Мы выскочили на тупиковый участок заброшенного завода. Фадей понял, что оторваться не выйдет. Он резко затормозил в узком проходе между двумя глухими кирпичными стенами и развернулся. Грудь его ходила ходуном, он хрипел, жадно глотая холодный воздух.

Я сбавил скорость, переходя на пружинистый шаг борца. До него оставалось три метра.

— Стоять! — рявкнул я.

— Пошел ты… — выдохнул он, медленно поднимая пустые ладони в примирительном жесте.

Инстинкты Черепа сработали раньше сознания, я мгновенно считал биомеханику врага. Плечи барыги сжались, как пружина, центр тяжести сместился на опорную ногу для рывка. Его рука молниеносно выхватила из кармана штормовки открытый стеклянный флакон и плеснула мне в лицо остатками едкой паяльной кислоты. Я едва успел отшатнуться. Фадей попытался использовать момент, чтобы ускользнуть от меня.

Левой рукой я намертво перехватил запястье барыги, блокируя ему проход, а правой нанес короткий, жесткий удар основанием ладони снизу вверх, точно в челюсть.

Клацнули зубы. Голова торговца дернулась назад. Не давая ему опомниться, я провел подсечку под опорную ногу и скрутил его корпус. Мы вместе рухнули на залитый дождем и грязью асфальт.

Я оказался сверху. Колено с хрустом впечаталось в спину Фадея, выбивая из легких остатки кислорода. Руку я заломил далеко за спину, доводя плечевой сустав до болевого предела. Свободной рукой я выдернул из-под штормовки стальные браслеты.

Щелк. Щелк.

Наручники стянули запястья Фадея за спиной. Он дернулся в последней попытке освободиться, сплюнул кровь в грязь и обмяк, со свистом втягивая носом воздух.

Я поднялся на ноги, вытирая рукавом залитое дождем и грязью лицо. Позади, в лабиринте гаражей, уже замелькали лучи фонарей и послышался топот тяжелых ботинок группы захвата. Я сплюнул горькую слюну, глядя на Фадея. Он хрипел подо мной, пуская кровавые пузыри из разбитых губ. Главный канал сбыта был перекрыт.

Гостиница в безымянном промышленном городке под Североуральском мало чем отличалась от тысяч таких же казенных приютов, раскиданных по всему Союзу. Выцветшие обои с нелепым узором, запах хлорки и старой пыли, въевшийся в шторы. За мутным стеклом окна моросил нудный, бесконечный весенний дождь.

Я придвинул к окну шаткий журнальный столик. Мой оперативный план строился на классическом приеме — резком перепаде давления. Сначала расслабить объект, дать ему почувствовать себя победителем, а затем ударить в самую болевую точку. Я выложил на стол то, что должно было развязать нам языки в этой последней дуэли перед Зоной.

На поцарапанной полировке появилась пузатая бутылка армянского «Арарата», привезенная мной из офицерского спецраспределителя. Рядом легли нарезанная толстыми ломтями «Любительская» колбаса, вскрытая консервным ножом банка рижских шпрот в золотистом масле и половина буханки черного хлеба. Классический, фактурный советский натюрморт, за которым в этой стране решались вопросы жизни и смерти.

Дмитрий сидел на краю узкой кровати, небрежно закинув ногу на ногу. Он наблюдал за моими действиями с легким, почти плотоядным прищуром.

— Фадей всё. Лавочка закрыта, — ровно произнес я, откупоривая коньяк и разливая густую янтарную жидкость по двум граненым стаканам. — Спецназ сегодня ночью упаковал его вместе с товаром.

Я пододвинул один стакан на край стола, ближе к сталкеру.

— Конкурентов у тебя больше нет, Дима. Романчуку не у кого покупать готовый хабар. Американец теперь только твой.

Дмитрий взял стакан, повертел его в пальцах, любуясь игрой света на гранях, и криво усмехнулся.

— Туда ему и дорога, — хмыкнул сталкер, и в его голосе проскользнула жесткая, звериная удовлетворенность. — Оборзел барыга в край. Думал, самый хитрый — перехватить моего клиента на готовеньком. Решил, что раз у американца зелени куры не клюют, то можно меня из цепочки выкинуть и напрямую всё провернуть. Ну-ну. Пусть теперь за полярным кругом снег лобзиком пилит.

Мы не чокаясь выпили. Коньяк обжег горло, расходясь по телу теплом. Дмитрий зацепил пальцами шпротину, отправил в рот и с хрустом откусил черного хлеба.

Я смотрел на него, не отрывая взгляда. Оперативный опыт Черепа работал на максимальных оборотах, фиксируя каждую микрореакцию. Сталкер проглотил мою наживку целиком и даже не поперхнулся. Он свято верил, что убрал конкурента в борьбе за американца.

— Ты технично его слил, — произнес я, нарезая колбасу. — Дал точные координаты, время. Ни одной ошибки. Возникает резонный, профессиональный вопрос, Дима.

Я поднял на него глаза.

— Где гарантии, что там, за колючей проволокой, когда мы останемся на разных концах радиоактивного болота… ты так же технично не сольешь меня? У Романчука дипломат набит валютой. Он может предложить тебе столько, сколько ты за десять жизней не заработаешь. Что тебе мешает вывести его, забрать деньги и раствориться?

В номере повисла тишина, нарушаемая лишь барабанной дробью дождя по карнизу. Дмитрий перестал жевать. Его рука, тянувшаяся к сигаретам, замерла. Он медленно поднял взгляд, и вся его кабацкая расслабленность слетела в одно мгновение.

— Ты думаешь, я за эти бумажки зеленые туда лезу? — его голос стал тихим, но в нем зазвенел такой металл, что мне стало не по себе.

Он резко чиркнул спичкой, закурил, выпустив струю сизого дыма прямо в тусклую лампочку под потолком. Алкоголь снял с него внутренние предохранители, убрал ту шелуху, которой он прикрывался в городе.

— Да плевать мне на твои гарантии, — хрипло, с накипевшей, черной злостью бросил он. — Ты думаешь, меня можно напугать тюрьмой после того, как я из-под Кандагара пацанов по частям в мешки собирал?

Его глаза потемнели. Это говорил не вор и не контрабандист. Это говорил человек с выжженной душой, простой русский мужик образца восемьдесят третьего года, у которого внутри всё кровоточило.

— Вы там, в своих кабинетах с коврами, думаете, вы всё контролируете? — Дмитрий рубанул ладонью по воздуху, едва не опрокинув стакан. — Я из-за речки полгода как вернулся. Там всё понятно: вот духи, вот свои. А здесь? Вижу, как мужики на заводах спиваются, потому что в магазинах шаром покати, а по телеку — сплошные съезды да ордена. Вранье одно! Мы же сами себя изнутри жрем, понимаешь ты это⁈

Я слушал его, и по моей спине пробежал ледяной озноб. Дмитрий, обычный уральский мужик, не имевший доступа к аналитике Центробанка или закрытым докладам ПГУ, сейчас бил наотмашь страшной, неприкрытой правдой. Правдой, которая пугающе, до дрожи совпадала с моим «послезнанием». Он чувствовал надвигающуюся катастрофу нутром.

— И раз всё так паршиво, — я чуть подался вперед, провоцируя его до конца, — зачем ты мне помогаешь? Мог бы забрать бабки у Романчука и попытаться свалить за бугор. Или просто лечь на дно.

Дмитрий замер. Он посмотрел на меня так, словно я только что плюнул ему в лицо. В этот момент его стальной, негнущийся стержень обнажился полностью.

— Ты не путай, Виктор, — процедил он сквозь зубы. — То, что меня тошнит от наших тыловых гнид, не значит, что я продам свою землю. Это моя страна. Понимаешь? Моя. И если она болеет, если она кашляет кровью — это наши внутренние разборки.

Он наклонился через стол.

— А этот твой американец… Он пришел сюда, как хозяин. Он думает, что мы здесь уже сдохли. Что нас можно за доллары купить, об колено сломать и наши секреты по карманам рассовать. Хозяева жизни, мать их, решили, что могут покушаться на то, что мои деды строили. Так вот хрен им по всей их сытой американской морде.

Дмитрий сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Я знаю, что такое «Кедр-14». И я прекрасно понимаю, с кем иду. — Сталкер усмехнулся страшной, волчьей улыбкой. — Я знаю, что как только я доведу его до радиоактивного подвала, этот американец может попытаться свернуть мне шею. Или тупо спихнет в болото. Ему не нужны свидетели. Он профи, обученный убивать без шума.

— И понимая это, ты всё равно пойдешь с ним один на один? — тихо спросил я.

— Пойду, — твердо, как приговор, ответил Дмитрий. — И знаешь почему? Потому что мне проще сдохнуть там, в грязи, чем сидеть здесь и смотреть, как они вытирают о нас ноги. Я помогу КГБ. Не из страха. А потому, что вы сейчас — единственный щит, который остался. И я хочу, чтобы эта заокеанская гнида обломала зубы о нашу землю.

Он откинулся на спинку скрипучей кровати и посмотрел на недопитую бутылку «Арарата».

— Так что заканчивай свои игры в психолога. Готовь своих людей. Я доведу американца до точки. А дальше — ваша работа. Не промажьте.

Я молча взял бутылку и долил ему коньяка до краев.

Череп удовлетворенно закрыл внутреннее досье. Передо мной сидел не предатель и не пешка. Передо мной сидел настоящий мужик с искореженной судьбой, но кристально чистым пониманием долга. Человек, готовый рискнуть жизнью ради глубинного, кровного чувства справедливости.

Проверка была пройдена.

— Мы не промажем, Дима, — ответил я, поднимая стакан.

За окном продолжал хлестать холодный дождь. Мы допивали коньяк в молчании людей, которые всё друг про друга поняли без лишних слов.

Кабинет Батурина был пропитан запахом крепкого табака и концентрированным напряжением аппаратной работы. В просторном помещении, помимо меня и подполковника, находился майор Тарасов — старший оперуполномоченный, курирующий линию борьбы с хищениями радиоактивных материалов и местным сталкерским подпольем.

Тарасов стоял у Т-образного стола, выглядел уставшим после ночной работы по допросу и оформлению задержанных, но на его лице читалось нескрываемое профессиональное удовлетворение. Перед подполковником лежал лист с его шифротелеграммой.

— … Таким образом, канал сбыта ликвидирован полностью, — чеканил Тарасов, докладывая результаты. — Фадей и трое активных продавцов находятся в изоляторе, дают признательные показания. Изъято четырнадцать свинцовых контейнеров с фонящим хабаром, наличность, черная бухгалтерия. Прошу утвердить шифровку в Главк о пресечении деятельности организованной преступной группы.

Батурин пробежал глазами текст, удовлетворенно кивнул и размашисто черканул визу в углу документа.

— Хорошая работа, майор. Грамотная реализация, — подполковник отодвинул бумагу Тарасова в сторону и посмотрел на меня. — Но ваш успех, Тарасов, это лишь побочный эффект. Верхушка айсберга. А теперь давайте посмотрим на главное блюдо.

Батурин взял второй лист, лежавший на столе — черновик моей шифротелеграммы на имя полковника Зуева.

Тарасов чуть нахмурился, переведя взгляд на меня. Он еще не знал, откуда именно пришла та сверхточная наводка на подвал Фадея, благодаря которой он сегодня праздновал победу.

Батурин начал медленно зачитывать мой текст вслух, намеренно чеканя слова:

— «…Мною была доведена до источника „Дикобраз“ оперативная легенда о том, что объект „Старатель“ намерен отказаться от его услуг проводника. В качестве причины указано наличие у объекта более безопасного канала приобретения радиоактивных образцов через местного торговца артефактами. В связи с этим источнику было отработано проверочное задание: собрать исчерпывающие сведения в отношении указанного торговца…»

Я заметил, как изменилось лицо майора Тарасова. До местного опера начало доходить, что вся его блестящая, триумфальная операция по захвату Фадея была спланирована исключительно как тест на вшивость для одного-единственного агента.

— «…Источник, используя личные связи, выяснил всю необходимую информацию, что позволило местному отделу установить и задержать так называемого Фадея, — продолжал читать Батурин. — Оперативная логика диктует следующее: если бы „Дикобраз“ вел двойную игру и находился в сговоре со „Старателем“, он имел возможность проверить информацию у самого американца. В таком случае он ни при каких обстоятельствах не стал бы сдавать собственную сеть сбыта и подставлять подельников. Действия источника свидетельствуют об отсутствии двойной игры под контролем РУМО…»

Подполковник оторвал взгляд от бумаги.

— Правильно мыслишь, Ланцев.

Он перевел взгляд на последний абзац документа. Тот самый, который окончательно отстранял местное управление от силовой фазы.

— Запрашиваете санкцию на реализацию замысла? — сухо спросил Батурин.

— Так точно. Время пришло. Романчук готов к выходу. Я прошу Центр дать добро на захват объекта «Старатель» с поличным на территории «Кедра-14».

— И для силового обеспечения, согласно директиве Зуева, Центр присылает Серова с «Альфой»? — в голосе Батурина лязгнула тщательно скрываемая обида. — Местным кадрам Лубянка уже не доверяет?

Тарасов рядом со мной напрягся, понимая, что его парней к американцу на пушечный выстрел не подпустят.

— Считаете, местный спецназ не справится?

— Я считаю, что мы не имеем права на ошибку, товарищ подполковник, — жестко, без тени извинения ответил я. — «Старатель» — элита военной разведки США. Зона «Кедра-14» — радиационный капкан. Там не будет возможности для долгих маневров. Нужна хирургическая точность, которую обеспечит только Альфа. Внешнее кольцо оцепления остается за нашим отделом.

Батурин долго смотрел на меня. В его взгляде уязвленное самолюбие «хозяина территории» боролось с прагматизмом старого чекиста. Он прекрасно понимал: если операция сорвется, погоны полетят со всех.

Подполковник вздохнул, пододвинул к себе чернильный прибор и размашисто подписал телеграмму.

— Отправляйте обе шифровки, — Батурин посмотрел сначала на Тарасова, затем на меня. — Вашу, майор, — как отчет о закрытом уголовном деле. Вашу, лейтенант, — как запрос на начало операции государственной важности. Готовьтесь встречать гостей из Москвы.

Я забрал подписанный документ. Маховик государственной машины провернулся, переходя в боевой режим. Теперь между Питером Романчуком и крахом его карьеры стояли только уральский дождь, радиация и молчаливые парни из группы «А».