Изолятор временного содержания УВД Свердловска-46. Конвойный прапорщик, не проронив ни слова, провел меня по узкому, крашеному в казенный зеленый цвет коридору, где пахло хлоркой, кислым потом и страхом. Лязгнул засов, и я шагнул в допросную, где время, казалось, застыло еще в пятидесятых.

Дмитрий сидел за привинченным к полу столом под тусклой, зарешеченной лампочкой. За то время, что Тарасов прессовал его группу, ветеран-сталкер заметно сдал, но не сломался. Серое армейское х/б висело на нем мешком, под глазами залегли глубокие тени, но взгляд выцветших глаз оставался жестким, немигающим. Усталый тигр в клетке, который ждет своего часа, а не затравленная мышь.

Я прошел к столу, выдвинул табурет и сел напротив. Череп хладнокровно фиксировал мельчайшие реакции объекта: напряжение плеч, судорожный сглот, чуть расширенные зрачки. Он ждал очередного раунда допроса, угроз, давления.

— Как кормят, солдат? — спросил я ровным, лишенным эмоций голосом, доставая из кармана пачку красного «Мальборо» — конфискат от Серова сегодня пришелся как нельзя кстати.

Дмитрий дернул углом рта, криво усмехаясь. Голос его прозвучал хрипло, прокуренно, но без тени заискивания.

— Тюремная пайка — не сухпаек в «зелёнке», начальник. Жрать можно, если желудок луженый. Но Тарасов твой, сука, курить не дает. Третьи сутки уши пухнут.

Я, не спеша, распечатал пачку, достал сигарету и щелкнул зажигалкой. Глубоко затянулся, позволяя ароматному дыму заполнить пространство между нами. Это был жестокий, но необходимый психологический прием доминирования. Я видел, как у Дмитрия дернулся кадык. Молча пододвинул пачку и зажигалку по столешнице к нему.

Ветеран не заставил себя ждать. Схватил сигарету трясущимися пальцами, прикурил, затягиваясь с такой жадностью, словно это был последний глоток воздуха. Зал наполнился дымом. Мы помолчали пару минут, слушая гул люминесцентной лампы и отдаленные крики из коридора. Спешка сейчас была моим главным врагом.

— Тарасов готовит материалы в прокуратуру, Дима, — наконец произнес я, стряхивая пепел на бетонный пол. — Статья тяжелая. Покушение на хищение государственного имущества по 89-й, плюс Указ по режиму. С твоим «афганским» прошлым и репутацией сталкера — это семь лет лесоповала минимум. Адвокат тут не поможет, только разорит семью. Подельники твои поплыли, валят всё на тебя как на организатора.

Дмитрий выпустил струю дыма в потолок и перевел на меня скучающий взгляд. Он был фаталистом. Армейская школа научила его принимать неизбежное.

— Я в Кандагаре под минометными обстрелами сидел, начальник. Думаешь, меня твоя тайга испугает? В тюрьме хотя бы не стреляют. Мне что здесь сидеть, что на лесоповале дрова пилить — один хрен. Отставить страшилки. Мы с тобой уже договорились. Я на связи, жду сигнала. Какого хера я здесь парюсь?

— Сегодня вы с парнями выходите на волю под подписку о невыезде и надлежащем поведении. Понял? Суд будет, но приговор — условный срок и штраф. Считай, легко отделались.

Дмитрий задумчиво затушил окурок. Он оценивал расклад. Свобода, сохранение авторитета на улице — он снова становился «фартовым мужиком».

— Подписка… Допустим. И какова цена вопроса? Что я должен за это сделать?

Я не стал отвечать сразу. Медленно залез во внутренний карман ветровки и достал толстую пачку денег. Советские десяти- и двадцатипятирублевые купюры, туго перевязанные банковской резинкой. Сумма была значительной — восемьсот рублей. Кинул пачку на стол. Глухой звук удара денег о дерево гулко разнесся по камере.

Дмитрий посмотрел на деньги, затем на меня. В его взгляде смешались недоумение, подозрение и алчность. Он был циником, он знал, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, но сумма была слишком большой, чтобы ее игнорировать.

— Это что? Аванс за «хабар» из Зоны? — хрипло спросил сталкер.

— Это тебе на банкет, Дима, — спокойно ответил я. — Слушай внимательно и запоминай, повторять не буду. Сегодня вечером вы выходите. Завтра. Суббота. Девятнадцать ноль-ноль. Ты собираешь своих парней, всю группу. Вы едете в Среднеуральск, в ресторан «Тайга». Заказываете стол, водку рекой, икру, балык. Всё по высшему разряду. Деньги я тебе дал.

Я сделал паузу, давая информации уложиться у него в голове.

— Ваша задача — нажраться. Громко. Отметить освобождение. Рассказать всем, кто будет слушать, какой ты крутой мужик. Чтобы весь город знал: Дима — солдат удачи. Все понятно?

Дмитрий молчал, барабаня пальцами по столешнице. В его голове крутились шестеренки, он пытался просчитать мою игру.

— В Среднеуральск? В «Тайгу»? — задумчиво протянул он. — С чего такая щедрость, начальник? И к чему этот цирк в ресторане? Это не мой стиль. Я привык тихо ходить, тихо хабар таскать, тихо деньги тратить. А тут — шоу на весь район. Палево сплошное. Для чего это всё? Какова боевая задача?

Череп хладнокровно анализировал его подозрения. Старый армеец и опытный сталкер, он чуял подвох. Нельзя было рассказывать ему про Романчука и игру с РУМО. Это было не его ума дело.

— Твое дело — не задавать вопросов, Дима, а выполнять приказ, — мой голос лязгнул металлом, отсекая любые дискуссии. — Я не благотворительный фонд. Я покупаю твою репутацию фартового мужика. Почему именно «Тайга» и именно в девятнадцать? Потому что я так сказал.

Дмитрий сглотнул. Он понял всё по моему тону. Азарт игрока, получившего второй шанс, перевесил осторожность. Он медленно протянул руку и забрал пачку денег со стола, пряча ее под армейское х/б. Это был момент подписания контракта.

Я поднялся, поправил ветровку и постучал в дверь, вызывая конвойного.

— Не подведи, солдат, — бросил я через плечо.

Я вышел из камеры, не оборачиваясь. Дверь допросной с грохотом закрылась за мной, отрезая от Дмитрия.

Ресторан «Тайга» в соседнем Среднеуральске, куда мы с Романчуком вырвались на стареньком такси, жил своей привычной, густой советской жизнью. Бархатные портьеры, впитавшие табачный дым десятилетий. Запах жареного мяса, чеснока и дешевого парфюма. На эстраде в углу ресторанные лабухи в мятых пиджаках старательно, с надрывом выводили какой-то цыганский романс, заглушая звон посуды.

Это был обычный открытый город рабочих и инженеров. Никаких тройных периметров, никаких пропусков. Идеальная декорация для того, чтобы человек расслабился и снял маску.

Мы сидели за угловым столиком, накрытым жесткой, накрахмаленной скатертью. Между нами стоял уже второй запотевший графин водки. Питер пил не по-американски. Он не цедил алкоголь через губу, разбавляя его льдом. Он пил по-нашему — опрокидывая стопку в горло, резко и жестко, словно гася внутри какой-то пожар.

И под воздействием этого алкоголя безупречный офицер военной разведки Питер Романчук начал таять, обнажая свой истинный, спрятанный под дорогой оболочкой каркас. Он превращался в Петро.

Его фирменная, приклеенная к лицу американская улыбка — этот обязательный атрибут успешного гражданина свободного мира — сползла. Лицо отяжелело, черты заострились, а в серых глазах появилась та самая глухая, беспросветная славянская тоска, которую невозможно подделать ни в одной разведшколе мира.

— Ты не понимаешь, Витя, — его голос стал глуше, мелодика речи неуловимо изменилась. — Вы здесь живете бедно, серо, в очередях стоите. Но вы — живые. У вас кровь горячая. А там… Там всё из пластика. Улыбки из пластика, отношения из пластика. Общество дантистов и адвокатов. Там не с кем просто сесть и вот так, до дна, поговорить. Чтобы душу вывернуть.

Он крутил в пальцах пустую рюмку, глядя куда-то сквозь меня.

Я работал с ледяной, математической точностью, перебирая версии. Что это? Блестящая оперативная игра? Подстраивается под меня, использует классическую технику отзеркаливания и «разговора по душам», чтобы вызвать эмпатию и втереться в доверие? РУМО учит мимикрировать под любую среду. Я взял эту исповедь на карандаш. Нужно было проверить его рефлексы. Слова можно контролировать, спинной мозг — нет.

Я молча наполнил наши рюмки до краев.

— За то, чтобы всегда оставаться человеком, — коротко произнес я, поднимая стекло.

— Давай.

Питер чокнулся со мной. Он резко выдохнул воздух в сторону — характерным, рубленым движением, чтобы не обжечь гортань спиртовыми парами. Опрокинул водку в рот. А затем сделал то, что окончательно расставило всё по местам.

Он не потянулся к вилке с маринованным грибом или куску селедки. Его рука на автомате, повинуясь глубочайшему, вбитому в подкорку генетическому коду, взяла с тарелки кусок черного бородинского хлеба. Романчук уткнулся в него носом, глубоко, с закрытыми глазами вдыхая густой, кисловатый запах дрожжей и ржаной муки, и только после этого откусил половину.

Череп мысленно поставил жирную галочку. Это память поколений. Это послевоенное детство в лагерях для перемещенных лиц, где запах настоящего черного хлеба был запахом жизни. Передо мной сидел не американец. Передо мной сидел наш человек, надевший чужую форму и давший присягу чужому флагу. И это делало его опаснее в десять раз.

В этот момент в другом конце зала, у самых колонок, грохнул смех и звон разбитого стекла.

Я повернул голову. За сдвинутыми столами гуляла шумная компания. В центре, вальяжно откинувшись на спинку стула и обнимая за талию какую-то ярко накрашенную девицу, сидел Дмитрий. Мой сталкер. На нем была все та же выцветшая песчаная «мабута», грудь распахнута, на столе перед ним батарея бутылок и небрежно брошенная пачка крупных купюр. Он играл свою роль загулявшего солдата удачи идеально.

Питер тоже перевел взгляд на шумный стол. Его брови слегка сошлись на переносице.

— Местный колорит? — усмехнулся он, кивая в сторону Дмитрия. — Бандиты?

Я как бы невзначай усмехнулся, подливая нам еще по чуть-чуть. Пришло время вкидывать наживку.

— Хуже. Местная головная боль. Сталкеры. Стругацких читал? «Пикник на обочине»?

— Слышал, — Питер чуть подобрался, хотя его поза оставалась расслабленной.

— Вот эти идиоты начитались, — я пренебрежительно махнул рукой в сторону Дмитрия. — Лезут в закрытые зоны, за периметр. Туда, куда их не просят. У нас тут хватает промышленных могильников, старых полигонов, отвалов. Ищут какой-то радиоактивный хлам, фонящие куски металла, оплавленную породу. Думают, что это артефакты. Тащат всё это дерьмо в город, продают подпольным коллекционерам за бешеные деньги. Романтика, мать их.

Я отпил из стакана с минералкой и краем глаза посмотрел на американца.

Питер Романчук сидел, подперев подбородок рукой, и смотрел на стол Дмитрия. На его лице всё еще блуждала пьяная, сентиментальная улыбка, но глаза… Глаза протрезвели мгновенно. В них исчезла влага ностальгии. Это был взгляд хищника, который увидел брешь в заборе. На долю секунды зрачки американца сузились, словно диафрагма объектива, намертво фиксируя лицо Димы, его одежду и тех, кто с ним сидит.

Клюнул. Заглотил по самые жабры. Он искал неформальный выход на зону аварии — и я ему его дал.

— Дикий край, — Питер отвернулся от чужого стола и поднял свою рюмку, снова натягивая маску захмелевшего собеседника. — Давайте выпьем, Виктор. За порядок.

Из ресторана мы вышли далеко за полночь. Уральский дождь сменился колючим, мелким снегом. Такси — дребезжащая «Волга» с шашечками — довезло нас до главных ворот санатория.

Мы молча прошли через вахту и поднялись на третий этаж, к номеру Питера.

— Зайдешь? — Романчук остановился у своей двери, позвякивая ключами.

В его голосе не было и следа ресторанной меланхолии.

— У меня есть бутылка отличного бурбона. Настоящего, из Кентукки. Проведем сравнительный анализ с вашей водкой.

В голове мгновенно всплыл ледяной голос Батурина: «Никакой самодеятельности! Шаг влево — расстрел». И жесткие инструкции полковника Зуева из Москвы. Моя задача на сегодня была выполнена — наживка вброшена, контакт установлен. Дальше нужно было уходить.

Но мой внутренний Череп, въевшийся в кровь оперативный инстинкт, требовал обратного. Отказываться сейчас — значит разрушить ту хрупкую, пьяную связь, которую мы выстроили в ресторане. Разведка не работает по графику с девяти до шести.

— Сравнительный анализ — дело научное, — я усмехнулся. — Наливай.

Мы зашли в номер. Обычный люкс советского санатория. Никаких следов секретной аппаратуры на виду, вещи аккуратно сложены.

Питер подошел к тумбочке, даже не сняв куртку. Достал из своего знаменитого армейского рюкзака пузатую бутылку «Мейкерс Марк» и поставил на стол два гостиничных стакана.

— Закуски нормальной нет, — он развел руками. — Только фрукты, которые администрация заботливо оставляет на подносе.

Он взял крупное зеленое яблоко, пошарил в тумбочке и извлек небольшой складной нож. Раскрыл лезвие с негромким щелчком.

И тут Питер Романчук совершил действие, которое окончательно, железобетонно выдало его нутро. То, что невозможно симулировать.

Любой европеец или американец, чтобы разрезать яблоко или отрезать кусок колбасы, положит его на доску или тарелку, и будет резать лезвием от себя, упираясь в стол. Это базовый бытовой навык западного человека.

Питер не стал искать тарелку. Он зажал яблоко в ладони, поднес к нему нож и начал быстро, профессионально срезать дольки лезвием на себя, направляя острый клинок прямо к подушечке своего большого пальца. Срезал кусок — и ловким движением с ножа отправил его в рот.

Так резали сало и картошку в окопах. Так резали закуску мужики в гаражах и на заводах по всему Союзу. Это была крестьянская, окопная, чисто наша привычка — резать на весу, доверяя своему пальцу больше, чем разделочной доске.

Я молча смотрел на эту картину, принимая из его рук стакан с янтарной жидкостью.

Американец мог носить костюмы за тысячу долларов, мог цитировать Томаса Джефферсона и служить в элите Пентагона. Но внутри он навсегда остался нашим. Сложнейшим, умным, смертельно опасным врагом, с которым мы говорили на одном языке.

Утром с хмельной головой я ехал в горотдел КГБ. Сигнал я заметил, когда служебная «Волга» притормозила у железнодорожного переезда рядом с промзоной. На красном, облупленном металле пожарного щита, висевшего на глухой кирпичной стене трансформаторной будки, появился четкий, жирный крест, нарисованный белым мелом.

Мой внутренний оперативник мгновенно перешел в рабочий режим, отсекая сонливость и воспоминания о вчерашней водке. Это был экстренный канал связи. Система, старая как само ведомство, но работающая безотказно. Меловой крест означал одно: ситуация получила развитие. Я не зря сунул ему в ИВС вместе с деньгами бумажку с инструкцией по экстренной связи. Требуется немедленная личная встреча на запасной точке.

Я ударил по тормозам, развернулся через сплошную и погнал машину к стадиону «Труд».

Место явки я выбирал сам, строго по учебникам оперативной работы. Открытая, продуваемая всеми ветрами бетонная чаша стадиона. На верхних ярусах трибун обзор составляет все триста шестьдесят градусов. Срисовать «хвост» здесь проще простого, а плотный весенний ветер надежно глушит любые разговоры.

Припарковав машину за два квартала, я поднялся по влажным, выщербленным ступеням на самый верхний сектор.

Дмитрий уже ждал. Сталкер сидел на облезлой деревянной скамейке, подняв воротник своей выцветшей «афганки», и неторопливо курил. Заметив меня, он не стал вскакивать или суетиться. Он просто сплюнул табачную крошку и проводил меня цепким, оценивающим взглядом. В его позе не было ни капли вчерашней кабацкой расслабленности, но не было и страха. Передо мной сидел собранный, включившийся в работу ветеран, который только что понюхал порох и теперь прикидывал сектора обстрела.

— Погода дрянь… — я остановился в метре от него, засунув руки в карманы плаща.

Дмитрий криво усмехнулся, стряхивая пепел.

— Ты мне вчера кого подкинул? Сказал, серьезный соперник будет, а сам под танк меня бросил. Причем под тяжелый.

— Не по зубам оказался? — я спокойно выдержал его взгляд.

— По зубам, не по зубам — вскрытие покажет, — хмыкнул сталкер. — Но мужик этот твой… из другой лиги. Я таких не встречал.

— Рассказывай, — коротко приказал я.

— Пошел я, значит, отлить, — Дмитрий затянулся, вспоминая детали. — В туалете никого. Умываюсь. Заходит этот твой дружок. Спокойно так, без суеты задвигает щеколду на двери. Подходит к соседней раковине, включает воду. Никаких наездов, никаких бычьих взглядов. Просто моет руки и смотрит на меня через зеркало.

Дмитрий чуть подался вперед, и в его глазах я увидел тот самый знакомый, нездоровый блеск человека, поймавшего дозу адреналина.

— И говорит мне, тихо так, вежливо: «Есть работа. Плачу хорошо. Если готов работать — приходи».

— Дата? Место? — я чеканил слова, фиксируя фактуру.

— Четырнадцатое число. Ровно в девятнадцать ноль-ноль. Свердловск, центр города, на Плотинке, — Дмитрий скомкал пустую пачку из-под сигарет. — Сказал, будет ждать ровно пять минут.

Четырнадцатое апреля. Семь вечера. Именно в этот день делегация МАГАТЭ в рамках культурной программы должна была приехать в Свердловский государственный академический театр оперы и балета на «Лебединое озеро».

Питер Романчук отработал блестяще. Никаких угроз, никакого физического давления на незнакомой территории. Только деловое предложение, бьющее точно в цель — в жадность и авантюризм уральского контрабандиста. Он спланировал свой отрыв от нашей наружки прямо в центре мегаполиса, в театральной сутолоке. Он думал, что переиграл систему. Он не знал, что весь его побег был срежиссирован мной еще вчера вечером за рюмкой водки.

— И что ты ему ответил? — спросил я.

— Сказал, что подумаю, — сталкер пожал плечами. — Он кивнул, вытер руки и вышел. Никаких «не придешь — урою». Но знаешь… У него глаза как прицел у снайпера. Одно неверное движение с моей стороны на этой встрече, одна попытка кинуть — и он меня просто выключит. Сломает кадык и пойдет дальше.

Дмитрий замолчал, глядя на мокрый бетон стадиона.

— Включаешь заднюю? — я чуть прищурился, прощупывая его настрой.

Я знал ответ. Пугать его тюрьмой было не нужно. Ему нужно было дать то, ради чего он вообще жил. Игру со смертью.

Дмитрий поднял на меня взгляд и вдруг широко, искренне оскалился.

— Обижаешь. Я с самого Афгана так не заводился. Тут у вас на гражданке с тоски сдохнуть можно — водка, бабы, да менты на проходной. А этот твой дружок… с ним интересно. Ставки настоящие.

— Ставки будут еще выше, Дима, — я тоже позволил себе легкую, холодную усмешку. — Ты пойдешь на эту встречу. Сыграешь с ним в его игру.

Сталкер с шумом втянул в себя холодный воздух. Выбор между скучной отсидкой и игрой на грани фола для него даже не стоял.

— Заметано! Четырнадцатого я буду в Свердловске.

Я коротко кивнул, развернулся и пошел вниз по ступеням.

Ветер на стадионе усилился, разгоняя утренний туман. Партия стремительно приближалась к эндшпилю. Питер Романчук сделал свой ход.