Спортзал второго корпуса пропитан запахом старой парусины, магнезии и застоявшегося воздуха. Помещение было небольшим — стандартный зал для ЛФК, центральную часть которого занимал потертый, но добротный борцовский ковер из плотных матов. Свет из зарешеченных окон под потолком уже не падал, горели только тусклые люминесцентные лампы.

Мы переоделись молча. На Питере были легкие спортивные шорты и плотная армейская майка, облегающая торс. Я остался в свободных штанах для самбо и борцовках. Мы не использовали перчатки — только обмотали кисти эластичными бинтами, негласно договорившись работать без акцентированных ударов в лицо, чтобы не портить друг другу физиномии перед начальством. Открытые ладони, корпус, броски и партер.

Мы вышли на ковер. Никаких гонгов и рефери.

— Готов? — спросил Романчук, занимая правостороннюю стойку.

— Начали, — я мягко перенес вес на носки, опуская руки чуть ниже подбородка, в классическую позицию оперативного самбо.

Первые две минуты мы просто танцевали, прощупывая дистанцию. Питер двигался легко, пружиня на ногах, как классический боксер. Он бросил два коротких, хлестких джеба левой — я ушел скольжением, даже не пытаясь блокировать. Скорость у американца была феноменальной.

А затем он взорвался.

Романчук разорвал дистанцию стремительным рывком, показав удар в корпус, и тут же перевел атаку в жесткий лоу-кик по моему бедру. Я успел подставить жесткий блок коленом — звук удара кости о кость гулко разнесся по пустому залу. Не дав мне опомниться, Питер вошел в ближний бой, обрушив серию ударов открытой ладонью мне по ребрам и ключицам. Американская школа рукопашного боя: агрессия, подавление, град ударов и доминирование.

Я ушел в глухую защиту, принимая удары по касательной на предплечья. Череп хладнокровно анализировал тайминг противника. Романчук бил сильно, но в его ярости был определенный ритм.

На четвертом ударе я поймал этот ритм.

Когда его правая рука пошла вниз после удара по корпусу, я не стал отступать. Я шагнул навстречу, прямо в зону его поражения, жестко блокировал его предплечье левой рукой, а правой сделал резкий захват за ткань его футболки на плече. Моя нога пошла на подсечку под его опорную голень, одновременно я скрутил корпус, используя кинетическую энергию его же атаки.

Классическая «передняя подножка». Советская школа дзюдо и самбо.

Романчук понял, что летит на ковер, в ту же долю секунды. Американец не стал сопротивляться броску — это привело бы к травме спины. Он сгруппировался в воздухе, принял удар матов на плечо и мгновенно, как пружина, перекатился назад, вскакивая на ноги.

В его серых глазах вспыхнул неподдельный восторг. Игра перестала быть разминкой.

— Хороший баланс, — выдохнул он, утирая пот со лба.

Мы сошлись снова. Воздух в зале стал густым от нашего тяжелого дыхания. Спарринг перешел в фазу вязкой, изматывающей рубки. Романчук пытался навязать мне ударную дистанцию, работая сериями и постоянно меняя углы атаки. Я вязал ему руки, сбивал темп постоянными угрозами прохода в ноги и короткими тычками в нервные узлы на плечах.

Мы были равны. Его американская армейская агрессия разбивалась о мою вязкую, экономную советскую базу. Мы говорили на одном языке — языке рефлексов, тайминга и жесткой базы, и никто из нас не мог взять верх.

Кульминация наступила на пятнадцатой минуте.

Питер пробил ложный фронт-кик в живот, заставив меня опустить руки, и тут же выбросил мощный боковой в челюсть. Я успел нырнуть под бьющую руку, входя в плотный клинч. Мои руки сомкнулись у него на талии для амплитудного броска прогибом. Но Романчук мгновенно отреагировал: его правая рука мертвой хваткой легла мне на шею, готовясь провести удушающий «гильотину» в падении, а колено уперлось мне в живот, блокируя бросок.

Мы замерли. Сцепившись в жестком, напряженном узле. Мой бросок сломал бы ему ребра, но его захват пережал бы мне сонную артерию еще до того, как мы коснулись бы матов. Патовая ситуация. Ничья.

Мы стояли так несколько секунд, тяжело дыша, чувствуя, как под кожей бьется адреналин, а пот заливает глаза.

Питер первым расслабил хватку на моей шее. Я тут же убрал руки с его талии и отступил на шаг.

— Снято, — хрипло произнес я, опуская руки.

— Согласен, — Романчук выдохнул, упираясь руками в колени. На его губах снова появилась улыбка, но теперь в ней не было ни капли фальши или вежливой прохлады. Это была улыбка человека, который нашел достойного соперника и получил от этого искреннее удовольствие.

Мы сели прямо на ковер, привалившись спинами к холодной крашеной стене спортзала. Физическое напряжение спало, уступив место странному чувству товарищества, которое возникает только у тех, кто пролил пот на одном татами. Оперативная дуэль перешла на новый уровень. Американец понял, что перед ним профи, с которым нельзя играть по-детски, а я нащупал его границы.

— Отличная школа, Питер, — я стянул влажные бинты с кистей. — Давно не встречал такой плотной работы в клинче.

— У вас тоже, Виктор. Чертовски неудобный стиль. Словно пытаешься ударить воду, а она превращается в лед, — он покачал головой, разминая шею. — Вы здесь явно не лечебной физкультурой занимаетесь.

— Мы заботимся о здоровье нации, — в тон ему ответил я.

Мы помолчали, слушая гул люминесцентных ламп. Контакт был установлен, плацдарм подготовлен. Пора было делать следующий ход.

— Знаешь, Питер, после хорошей рубки в этих широтах принято снимать мышечное напряжение не только минералкой, — я посмотрел на него. — В субботу вечером я свободен. Предлагаю выпить. Посидим, поговорим без протоколов.

Романчук посмотрел на меня своим цепким, сканирующим взглядом. Он понимал, что приглашение выпить от сотрудника КГБ — это всегда продолжение оперативной игры. Но азарт игрока уже взял в нем верх над осторожностью.

— С удовольствием, Виктор, — кивнул он. — Послезавтра вечером.

Кабинет начальника отдела, Заварзина, дышал монументальной, тяжеловесной советской властью. Полковник сидел во главе стола. Совещание шло уже сорок минут. Докладывали руководители направлений, обеспечивающих операцию «Гости». Пока всё складывалось в идеальную, гладкую картинку, которую не стыдно было отправить наверх.

— … таким образом, товарищ полковник, наружное наблюдение контролирует объекты в круглосуточном режиме, — монотонно бубнил оперработник, перелистывая страницы своего отчета. — Делегация МАГАТЭ перемещается строго по утвержденным маршрутам. Вчера произведен вывоз группы на квадраты 41 и 42 для отбора проб грунта и воды.

— Что показали их приборы? — уронил Заварзин.

— Фон в пределах заявленной нами легенды. Фиксируются остаточные следы теплового выброса. Иностранные специалисты, включая Мюллера и Смита, констатировали факт аварии на гражданском реакторе. Никаких изотопов, указывающих на оружейный плутоний или испытания новейших систем, ими не выявлено. Попыток отклониться от маршрута или проникнуть в закрытые зоны не зафиксировано. Все идет по плану.

По столу прошел одобрительный шепоток. Батурин, сидевший напротив меня, едва заметно расслабил плечи. Пока его голова была в безопасности.

Заварзин потушил папиросу, аккуратно раздавив ее в пепельнице, и сцепил пальцы в замок.

— То, что они ковыряют правильную землю в правильных местах — это хорошо, — произнес полковник. — Но есть новая вводная. Глава делегации через официальные каналы МИДа запросил расширенную культурную программу в столице Урала.

В кабинете повисла настороженная тишина. Свердловск — город, полностью закрытый для иностранцев. Привезти туда делегацию такого калибра, да еще и с кадровым разведчиком США в составе — это не просто головная боль для Комитета. Это беспрецедентный риск.

— Сидеть в санатории им наскучило, — продолжил Заварзин, открывая тонкую папку. — Они хотят посмотреть «настоящий Урал». МИД и Лубянка дали добро. Планируется свозить их на пару дней в Свердловск.

По столу прошел глухой, нервный ропот. Город официально закрыт для посещения иностранными гражданами.

— Отставить панику, — жестко прервал Заварзин. — Решение политическое. Программа должна быть масштабной и показать мощь мирного атома и промышленности. Граница Европа — Азия — это обязательный пункт для галочки. Далее: Уральский геологический музей, посещение гражданского сектора Уралмашзавода по вычищенному маршруту, вечером — Оперный театр, дают «Лебединое озеро». Плюс официальный ужин в ресторане «Космос» с горисполкомом.

Я слушал этот перечень, и Череп мгновенно перешел в режим просчета угроз.

Свердловск — это город-миллионник. Одно дело — пасти иностранцев в лесу, на периметре санатория, где каждая белка имеет звание прапорщика. И совершенно другое — вывезти их в бурлящий мегаполис. Геологический музей с его лабиринтами залов, темный зрительный зал Оперного театра, толпы людей на проспекте Ленина, суета в ресторане. Для такого человека, как Питер Романчук — это идеальная, заботливо подготовленная нами же сцена. Именно там, в толпе или в полумраке театральных кулуаров, он сделает свой ход. Он оторвется от «топтунов». Обязательно оторвется.

— На этом все, товарищи офицеры, — подытожил Заварзин, обводя нас взглядом. — Батурин, готовите развернутый промежуточный отчет на Лубянку. Свободны.

Когда мы вышли в гулкий коридор, Батурин коротко кивнул мне на свою дверь.

— Ланцев. Зайди.

Его кабинет встретил меня привычным запахом табака и нервозности. Батурин скинул пиджак на спинку стула, оставшись в рубашке, подошел к сейфу и достал графин с водой. Налил себе полный стакан, выпил залпом. Было видно, что доклад Заварзина его не успокоил.

— Что по «Кедру-14»? — бросил он, не садясь. — Коротко и по существу.

— Территория законсервирована и надежно охраняется силами сводной роты ВВ, — так же сухо, по-уставному доложил я. — Инцидент с патрулем локализован, бойцы в госпитале. Научная группа Громова анализирует пробы. Никто из посторонних об аномалии не знает.

— Делегаты?

— Интереса к сектору «Кедра» не проявляют. Маршруты их перемещений пролегают в двадцати километрах западнее.

Батурин сел за стол, массируя виски.

— А этот… американец? Из военной разведки? Романчук.

— Пока никак себя не показал, — я выдержал паузу, позволив тишине повиснуть в кабинете. — Но, товарищ подполковник, еще не вечер.

Батурин поднял на меня взгляд.

— К чему ты клонишь, Ланцев?

— К тому, что пасти его из кустов — ошибка. В Свердловске, на этой культурной программе, он уйдет от наружного наблюдения. Театр, музей, толпа. У него спецподготовка, он сбросит хвост за три минуты, и мы даже не поймем, куда он делся и с кем встречался.

— И что ты предлагаешь? Привязать его наручниками к батарее? — огрызнулся Батурин. — У нас дипломатический протокол!

— Предлагаю держать его на расстоянии вытянутой руки. Точнее, я уже держу.

Я сделал шаг к его столу и произнес слова, которые сейчас взорвут этот кабинет:

— Вчера я вступил с Романчуком в прямой личный контакт. Сначала на спортивной площадке, затем мы провели спарринг на ковре в спортзале. А на завтра у нас запланирован совместный ужин.

Стакан в руке Батурина дрогнул, вода плеснула на зеленое сукно стола. Лицо подполковника на мгновение окаменело, а затем пошло красными пятнами. Карьерист в нем столкнулся с первобытным, чиновничьим страхом.

— Ты… что ты сделал? — его голос сорвался на хриплый шепот, словно он боялся, что нас услышат даже сквозь дубовые двери.

— Установил контакт, — невозмутимо ответил я.

— Без санкции⁈ Без утвержденного плана разработки⁈ — Батурин вскочил, грохнув кулаком по столу. — Ты в своем уме, Ланцев⁈ Ты вошел в контакт с кадровым офицером РУМО США!

Он поднялся, упершись пудовыми кулаками в столешницу, словно готовый раздавить меня на месте.

— Успокойтесь, Анатолий Сергеевич, — мой голос прозвучал намеренно холодно, как ледяной душ. — Я преподнес это как случайное стечение обстоятельств. Мы вместе тренировались на турниках. Завтра мы договорились вместе поужинать.

Если бы я сейчас достал гранату и выдернул чеку, реакция Батурина была бы более спокойной. Он смотрел на меня расширенными глазами, в которых читалась абсолютная паника аппаратчика, чью отлаженную бумажную реальность только что взорвали динамитом оперативной инициативы.

— С американским шпионом… — пробормотал он. — Пиши рапорт. Немедленно. Поминутно. Всё, что ты ему сказал, всё, что он ответил. Я пущу это по инстанциям, чтобы прикрыть свою задницу от твоего самоуправства! Тебя отстранят сегодня же!

— Рапорт будет на вашем столе через час, — я остался стоять ровно, невозмутимо выдерживая его взгляд. — Но прежде чем отстранять меня, Анатолий Сергеевич, доложите Зуеву. Инициатива исходила от меня, ответственность полностью моя. Но Москва эту комбинацию оценит.

Батурин решительно придвинул к себе желтый аппарат без диска номеронабирателя. ВЧ-связь. Прямой канал на Лубянку.

— Подполковник Батурин, — сухо бросил он в трубку. — Соедините с полковником Зуевым. Срочно.

Потянулись долгие минуты ожидания. В кабинете было слышно только тиканье настенных часов. Батурин нервно барабанил пальцами по столу, я стоял у окна, скрестив руки на груди, глядя на серый, промокший внутренний двор Управления.

Наконец, в трубке раздался щелчок. Батурин вытянулся в кресле, словно невидимый московский куратор стоял прямо перед ним.

— Здравия желаю, товарищ полковник. Докладывает Батурин. У нас внештатная ситуация по Романчуку.

Дальше последовал сжатый, сухой доклад. Батурин не стал меня выгораживать, он вывалил всё как есть: случайный контакт на спортплощадке, договоренность о спарринге и завтрашней выпивке. Подполковник говорил так, чтобы в случае чего вся вина пала на зарвавшегося оперативника Ланцева.

Он замолчал, слушая ответ Зуева. Его лицо постепенно меняло выражение — от панического напряжения к напряженному недоумению.

— Так точно. Понял вас… Да. Жду на линии.

Батурин прикрыл трубку ладонью и зло зыркнул на меня:

— Полковник связывается по параллельной линии со Вторым Главком. Молись, Ланцев. Если они решат, что ты перешел черту…

Прошло еще около пяти минут. Для Батурина они тянулись как часы. Наконец, он снова приложил трубку к уху.

— Слушаю, товарищ полковник… Вас понял. Санкция получена. Есть!

Батурин медленно положил эбонитовую трубку на рычаг. Достал носовой платок, вытер крупную испарину со лба и посмотрел на меня взглядом, в котором смешались ненависть и вынужденная безысходность.

— У тебя ангел-хранитель на Лубянке, лейтенант, — хрипло сказал он. — Или ты просто родился в рубашке. Зуев согласовал игру. Считают, что плотный личный контакт с офицером РУМО даст нам преимущество.

Я коротко кивнул. Череп внутри меня торжествовал. Мы получили легальный плацдарм для работы.

— Но, — голос Батурина лязгнул металлом. Он снова стал начальником, почувствовав твердую почву под ногами. — Зуев передал жесточайшие инструкции по твоему поведению. Слушай и запоминай, повторять не буду.

Он поднялся из-за стола, заложив руки за спину.

— Пить ты имеешь право, но напиваться — нет. В разговорах — строжайшее табу на любую конкретику. Никаких упоминаний «Кедра», никаких разговоров о реакторе БН-800. О политике не спорить. Тему Афганистана, если он ее поднимет, глушить на корню — сводить всё к общим фразам о сложном геополитическом положении. На провокации по поводу диссидентов и прав человека не вестись.

Батурин подошел вплотную ко мне.

— Твоя задача, Ланцев — быть гостеприимным русским мужиком. Слушать больше, чем говорить. Фиксировать каждую его фразу, каждую реакцию.

— Я всё понял, Анатолий Сергеевич, — спокойно ответил я, выдерживая его взгляд. — Инструкции ясны.

Я развернулся и вышел из кабинета, оставив Батурина наедине с его графином воды и валидолом. Машина Комитета со скрипом, но дала добро на ту игру, которую я навязал. Завтрашний вечер покажет, кто из нас умнее.

Гостиница в Свердловске-46 не отличалась от тысяч таких же по всему Союзу. Типовая мебель, пропахшие пылью шторы, гудящий пузатый холодильник «ЗИЛ» в углу и графин с мутной водой на тумбочке.

Подполковник Серов, прибывший в краткосрочную командировку из Москвы утренним рейсом, бросил на узкую кровать свой кожаный портфель и устало потер лицо руками.

— Держи, — Серов достал из внутреннего кармана плаща нераспечатанную пачку настоящего американского «Мальборо» и бросил мне на стол. — Конфискат, но курить можно.

Я кивнул, распечатал пачку и щелкнул зажигалкой. Мы закурили в приоткрытую форточку, глядя сквозь мокрое стекло на серые, залитые дождем улицы секретного города.

— Юрий Петрович, как там дела на Лубянке? — спросил я, стряхивая пепел за окно. — Что нового в Центре?

Серов вздохнул, присел на скрипучий стул и расстегнул воротник рубашки.

— На Лубянке сейчас дурно пахнет, Витя. ЧП всесоюзного масштаба, генералы на ушах стоят. Ты полковника Щукина помнишь? Из Первого главного управления?

— Научно-техническая разведка, — кивнул я, вспоминая холеного офицера в хорошем костюме. — Добыча западных технологий, промышленный шпионаж. Элита.

— Вот эта самая элита месяц назад устроила форменную резню на пустыре под Москвой, — Серов скривился с нескрываемой брезгливостью. — Банальная, грязная бытовуха, в которую даже поверить сложно. Сидел Щукин в машине со своей любовницей, она тоже из нашего аппарата. Что-то они там не поделили, разругались. Щукин сорвался с катушек, достал нож и начал ее резать.

Я недоверчиво поднял бровь. Поножовщина в «Жигулях»?

— Она вырвалась, закричала, — монотонно продолжал Серов. — Мимо шел какой-то мужик, бросился на помощь. Так этот интеллигентный полковник ПГУ заколол случайного свидетеля насмерть. Взяла его милиция по горячим следам. Сейчас Щукин задержан, идет следствие.

— М-да, — я покачал головой. — Допился? Или нервный срыв?

— Если бы. Когда начали шерстить квартиру этой самой недорезанной любовницы, всплыли очень интересные вещи. Швейцарские часы с бриллиантами. Импортные шубы. Золото. Подарки Щукина.

— Красиво жить не запретишь, — усмехнулся я. — Запустил лапу в оперативный бюджет?

Серов сделал затяжку.

— Пусть следователи разбираются, куда он там лапу запустил, — Серов махнул рукой, отгоняя московские проблемы. — Черт с ним, с Щукиным. У вас-то тут как дела? Что иностранцы?

— Пока тихо-мирно, — я отошел от окна. — Группа МАГАТЭ полностью под нашим контролем. Поселили в санатории, возим по утвержденным маршрутам. Собирают образцы почвы, воды, катаются по периметру. Полностью проглотили нашу легенду. Констатируют аварию на гражданской АЭС из-за теплового перегрева. Всё идет по плану.

— А этот американец? Романчук из военной разведки? — прищурился Серов.

— Ведет себя абсолютно спокойно, — я отошел от окна. — Никуда не лезет, лишних вопросов не задает. И именно это напрягает больше всего. Юра, он кадровый волкодав из военной разведки. Пентагон не стал бы присылать такого спеца просто посмотреть на старую воронку. У них и так есть все спутниковые снимки взрыва.

Серов покрутил в пальцах тлеющую сигарету и нахмурился.

— Думаешь, у него другая цель?

— Ему абсолютно плевать на последствия старой аварии, — я посмотрел Серову прямо в глаза. — Ему нужен БН-800. Военную разведку всегда интересует то, что будет работать завтра, а не то, что сгорело вчера. Они хотят пощупать, сломали они нам хребет той диверсией, или мы снова на ногах.

Серов обдумал мои слова и кивнул.

Мы затушили сигареты. Московские новости остались московскими новостями, а у меня впереди был ужин с Питером Романчуком.