Новость о задержании Нудельмана стерла реальность ресторана. Оставшаяся часть собственной свадьбы превратилась для меня в фоновый шум. Разум мгновенно переключился в оперативный режим, но логистика диктовала свои условия: ближайший борт до столицы уходил только утром.

Времени на сон не было, да он бы и не пришел. Всю ночь мозг непрерывно просчитывал варианты допроса и последствия возвращения Ильи.

Я лежал с открытыми глазами, глядя в серый потолок служебной квартиры. Рядом ровно и спокойно дышала Лена. В комнате все еще витал едва уловимый аромат ее вчерашних духов и тот хрупкий, почти иллюзорный уют первых часов семейной жизни, к которому я даже не успел привыкнуть.

Я осторожно высвободил руку из-под головы жены, стараясь не потревожить ее сон. Мозг мгновенно переключился в рабочий режим. Череп уже начал просчитывать логистику: время на сборы, запрос служебной машины до Кольцово, бронирование места на ближайший утренний борт до столицы.

Шорох простыней заставил меня обернуться. Лена не спала. Она сидела на кровати, притянув колени к подбородку, и смотрела на меня. В ее взгляде не было ни слез, ни лишних вопросов. Вчера, стоя в ЗАГСе, она выходила замуж не просто за мужчину, а за систему координат, в которой мы жили.

— Надолго? — ее голос прозвучал ровно, лишь пальцы чуть сильнее сжали край одеяла.

— Не знаю, Лена. Возникла внештатная ситуация. Мне нужно быть в Москве как можно скорее.

Она молча кивнула, откинула одеяло и встала.

— Иди в душ. Я соберу тебе вещи.

Я смотрел на ее узкую спину, на то, как она деловито, без лишней суеты достает из шкафа мою чистую рубашку, и чувствовал глухую вину. Мой медовый месяц закончился, не успев начаться.

Через три с половиной часа утренний рейс начал снижение над затянутой плотной облачностью Москвой. Международный терминал Шереметьево-2 встретил меня привычным гулом. Здесь пахло хорошим кофе, дорогим табаком и авиационным керосином. Мимо шли иностранцы в ярких куртках, сотрудники «Аэрофлота» в синей униформе, дипломаты с атташе-кейсами. Но этот фасад меня не интересовал.

Предъявив развернутое красное удостоверение старшему смены пограничного контроля, я получил провожатого — молчаливого прапорщика. Мы свернули в неприметную дверь с магнитным замком и начали спускаться. С каждым лестничным пролетом лоск международного аэропорта исчезал.

Мы остановились у двери. Прапорщик коротко кивнул и отошел в сторону.

Я прислушался. Из-за неплотно пригнанной створки доносился ровный, методичный баритон. Никаких криков, никаких ударов по столу. Работал Денисов из Второго Главка. В конторе его знали как специалиста высочайшего класса, тяжеловеса, который не пользовался дешевыми приемами физического давления. Он ломал людей логикой, неотвратимостью фактов и монотонным, изматывающим прессингом.

— … давайте вернемся к хронологии, Илья Исаакович, — негромко говорил Денисов за дверью. — Вы покинули территорию Советского Союза, имея высший уровень допуска к гостайне, разработкам по проекту реактора БН-800 и системе ОГАС. Это факт. И сразу после вашего исчезновения в программном обеспечении обнаруживаются критические уязвимости. Я не верю в совпадения. Назовите имена ваших кураторов в западной резидентуре. Кто принимал информацию?

Я толкнул дверь и шагнул в кабинет.

Допросная была стандартной: выкрашенные масляной краской стены, привинченный к полу стол с поверхностью из серого пластика, два жестких стула.

Денисов сидел вполоборота к двери, ссутулившись над раскрытой папкой. Напротив него находился Илья Нудельман.

Я внимательно посмотрел на математика, оценивая его состояние. Он не превратился в старика и не покрылся театральными морщинами, но физическое истощение было налицо. Лицо приобрело тот оттенок, который бывает у людей, долго находящихся в состоянии перманентного стресса. Он сидел неподвижно, сцепив руки на коленях, и смотрел в одну точку на столе.

Денисов медленно повернул голову. Его взгляд, цепкий и холодный, остановился на мне. В выцветших глазах контрразведчика безошибочно читалось раздражение. Для него я был тем самым оперативником, который допустил утечку носителя государственных секретов.

— Ланцев, — сухо констатировал Денисов, аккуратно закрывая папку. — Оперативно. Однако ваше присутствие здесь нецелесообразно. Идут мероприятия.

— Товарищ майор, можно вас на минуту.

Мы вышли из допросной, и я прикрыл за собой дверь. Голос мой звучал ровно. Конфликтовать с Денисовым не было нужды, мы оба делали одну работу.

— Мой недосмотр, мне и расхлебывать, — прямо сказал я. — Есть вопросы по его уходу с объекта, которые не ложатся в официальный протокол. Дай с ним поговорить.

Денисов достал из кармана пачку сигарет «Ява», неспешно размял одну пальцами и понимающе кивнул.

— Свой материал нужно дорабатывать самому, согласен. Измена Родине тут и так налицо, но он уперся: агентом не был, диверсию не готовил.

— Дайте мне пятнадцать минут, — я посмотрел Денисову прямо в глаза, используя тот самый негласный язык профессиональной солидарности. — Вы ничего не теряете, а мне нужно закрыть этот вопрос.

Оперативник задержал на мне оценивающий взгляд. Затем чиркнул спичкой и глубоко затянулся.

— Пятнадцать минут, Ланцев. Не больше.

Он ушел, а я аккуратно открыл дверь. Тишину комнаты нарушало только слабое гудение люминесцентной лампы под потолком. Я пододвинул стул и сел напротив Нудельмана.

Математик медленно поднял глаза. В них не было страха. В них читалась полная опустошенность.

— Здравствуйте, Виктор Сергеевич, — его голос звучал глухо, словно из-под толщи воды.

Он сглотнул, смочив пересохшие губы.

— Они мне ничего не говорят. Товарищ Денисов отказывается отвечать.

— О чем? — спокойно спросил я.

— О матери. Она в реанимации Первой градской больницы. Обширный инфаркт. Вы думаете, почему я здесь? — Илья горько, безжизненно усмехнулся. — Я прекрасно знал, что меня возьмут прямо у трапа самолета. Я просчитал это с вероятностью в девяносто восемь процентов. Но счет шел на часы. Мне нужно было только одно — увидеть ее. Вы можете узнать, она жива?

Я смотрел на него, опыт Черепа подсказывал: он не лжет. Это не легенда прикрытия. Человек добровольно пошел под арест ради призрачного шанса постоять у больничной койки матери.

— Я свяжусь с больницей сразу после нашего разговора, Илья Исаакович, — ответил я, не меняя тона. — И если это в моих силах, я попробую организовать встречу. Но сейчас вы должны ответить на мои вопросы. Честно.

Нудельман безразлично кивнул.

— Спрашивайте. Мне уже нечего скрывать.

— Зачем вы ушли? — я подался чуть вперед, внимательно наблюдая за его реакцией. — Я читал ваше досье вдоль и поперек. Вы не похожи на алчного предателя, который продаст чертежи за пачку долларов или дом в Майами. Вы ученый. Что вы увидели в своих формулах? Когда мы работали вместе, вы смотрели на меня с подозрением. Вы что-то вычислили? Заметили нестыковки в моем поведении и испугались?

Математик несколько секунд смотрел на меня, а затем его губы тронула слабая, болезненная улыбка.

— Дело совершенно не в вас, Виктор. Вы, если выражаться языком математики, были единственной положительной погрешностью в общей формуле. Вы действовали не по шаблону, принимали решения, игнорируя бюрократические алгоритмы. Глядя на вас, у меня даже появлялась надежда, что система еще способна к регенерации. Но я испугался другого. Я испугался неизбежности.

Илья перевел дыхание. Его взгляд стал более осмысленным, сфокусированным. В нем проснулся тот самый гениальный аналитик, который выстраивал макроэкономические модели для всего Союза.

— Вы считаете, что я организовал диверсию, — заговорил он ровным, лекционным тоном. — А я видел грядущую аварию. Это разные вещи, Виктор Сергеевич. Работая с массивами данных ОГАС, анализируя логистику поставок Первого главного управления, теневые финансовые потоки и кривые распределения ресурсов, я построил прогностическую модель развития нашей технологической сферы. И эта модель показала крах.

— Крах из-за чего?

— Из-за системного разложения, — отчеканил Нудельман. — В общество, и что самое страшное, в его управленческую элиту, проник вирус. Назовите это вещизмом, назовите буржуазной моралью — суть не меняется. Люди, принимающие стратегические решения, начали оценивать свое счастье и свой статус через призму материального потребления. Идея построения коммунизма превратилась в мертвый ритуал, в заклинание, в которое никто не верит. Я видел по цифрам, как отдельные личности с высокими допусками начали конвертировать государственные интересы в импортные блага, в личный комфорт.

Я слушал его с пониманием. Нудельман не был гостем из будущего, как я. Он не знал про грядущий 1991 год, про развал страны, про малиновые пиджаки и дикий капитализм. Он все это просто вычислил. Его формулы безошибочно указали на скрытую эрозию системы. Фундамент государства — сам народ — никуда не делся, но начала стремительно гнить несущая арматура: управленческий аппарат, номенклатура и структурные связи.

— К власти рвутся пустые люди, Виктор, — продолжал математик, и в его голосе зазвучала скрытая боль. — Андропов тяжело болен. Юрий Владимирович не вытянет. А за ним идут карьеристы, партократы-коммерсанты, демагоги, для которых спецраспределитель важнее ядерного щита. Страна не выдержит этого курса.

Он ссутулился, словно тяжесть этих знаний снова придавила его к столу.

— Мои расчеты показали, что проникший вирус вещизма приведет к катастрофе. Я понял, что не в силах ничего изменить. Систему нельзя исправить докладной запиской. Я оказался слаб. Я просто по-человечески струсил и сбежал, чтобы не нести ответственность за последствия, которые не мог предотвратить. Я дезертир, Виктор Сергеевич. Я предал свою страну, потому что бросил ее на пороге катастрофы. Судите меня за это. Но я не работал на ЦРУ.

Мой аналитический аппарат, тот самый Череп, сопоставлял факты. Идеальная мозаика, которую я выстраивал в своей голове все эти недели, рушилась, чтобы собраться в совершенно новый, еще более страшный узор. Нудельман говорил правду. Он был трусом, пророком, сбежавшим от своих же пророчеств, но он не был предателем.

— Если не вы слили американцам информацию о программном обеспечении… — медленно произнес я, глядя в серые глаза математика. — Если не вы передали им данные о том, какие именно программы закупает ПГУ через подставные фирмы… То кто?

Илья Исаакович посмотрел на меня с горьким снисхождением.

— Вы все еще ищете врага по ту сторону океана, Виктор. А пора бы присмотреться к себе. Вина за то, что произошло на Урале, лежит на человеке, который пропитан этим самым вещизмом, о котором я говорил. Тот, кто предал, находится во властной структуре, возможно, среди ваших коллег.

Его логика сходилась с фактами. Серия провалов наших нелегалов в Соединенных Штатах, о которых вскользь упомянул Серов. Ювелирная точность американской кибер-диверсии. Уверенность Романчука, шедшего прямо к цели. Все это невозможно было организовать без высокопоставленного крота внутри Центрального аппарата КГБ. Мы гонялись за тенью сбежавшего ученого, пока настоящий предатель, продавший уральский проект ради счета в швейцарском банке или сытой старости, спокойно читал шифровки на Лубянке или в Ясенево.

И дать ниточку к этому кроту мог только Романчук. И до отлета делегации МАГАТЭ оставалось критически мало времени.

Я резко отодвинул стул и поднялся.

— Я прямо сейчас свяжусь с Первой градской, Илья Исаакович.

Нудельман опустил голову, закрыв лицо дрожащими ладонями.

Выйдя в коридор, я увидел Денисова, который вопросительно поднял бровь.

— Не ломайте его, товарищ майор, — жестко сказал я, направляясь по коридору в сторону выхода. — Он не шпион. Он ничего не передавал противнику.

Денисов недовольно скривился:

— А диверсию на Урале мне на Пушкина списывать?

Я остановился и посмотрел на него.

— Совсем скоро мы узнаем имя настоящего предателя.

Я развернулся и пошел к лестнице. Мне нужен был ВЧ-аппарат в ближайшем кабинете начальника смены. Мне нужно было срочно выбивать место на любой военный или гражданский борт, идущий в Кольцово.

Время играло против меня. Челночный бег выматывает не мышцы, он высушивает нервную систему. Когда ты пересекаешь часовые пояса туда и обратно за одни сутки, время начинает терять свою линейность, превращаясь в вязкую, пульсирующую субстанцию.

До убытия делегации МАГАТЭ, в составе которой находился Романчук, оставалось меньше суток. Это было мое последнее оперативное окно. Последний шанс получить ответы от единственного человека, который имел доступ к изнанке американского замысла.

Я прилетел в Кольцово ближайшим рейсом. Дежурная «Волга» домчала меня до закрытого периметра Свердловска-46, а затем и до номенклатурного санатория, где размещались иностранцы. Я миновал пост охраны, поднялся на нужный этаж и открыл дверь номера.

Романчук не спал. Он сидел в кресле под торшером, одетый, собранный. Рядом стоял наполовину собранный чемодан. Медикаменты сделали свое дело: американец выглядел уставшим, но лучевая болезнь была надежно загнана в ремиссию. Увидев меня, Петро не стал задавать пустых вопросов. По моему лицу, по жесткой складке у рта он мгновенно считал изменение оперативной обстановки.

— Что стряслось, Виктор? — он отложил книгу, которую читал.

Я прошел к столу, не снимая плаща. Придвинул к себе стул, сел. Достал из внутреннего кармана сложенный вдвое чистый лист бумаги и ручку.

— Садись, Петро, — ровно произнес я, откручивая колпачок. — У нас мало времени, и мне нужны предельно точные ответы. Мы будем восстанавливать хронологию.

Романчук подошел и сел напротив. Взгляд его стал цепким, профессиональным.

Я положил лист перед собой и провел горизонтальную линию — ось времени.

— Меня интересует техническая сторона диверсии, — я поднял на него глаза. — Программное обеспечение, которое ПГУ украло в США. Вы знали, что мы его воруем. Вопрос: на каком именно этапе технические специалисты ЦРУ внедрили в код логического «трояна»?

Петро нахмурился, мысленно обращаясь к архивам своей памяти.

— Троян был зашит в базовую архитектуру программы, Виктор. В ее ядро. Мы знали каналы, через которые работали ваши подставные фирмы в Европе, и подсунули инфицированный исходник в самом начале операции прикрытия.

— В самом начале, — я сделал короткую вертикальную засечку на линии и поставил дату: «Август. Исходник». — То есть, когда ваш софт попал в руки наших специалистов для адаптации под реактор БН-800, он уже был с двойным дном.

— Да. Именно так.

Я сделал еще одну засечку на оси координат, правее первой. И пробормотал себе под нос:

— Математик Нудельман, который адаптировал этот софт под нашу вычислительную систему. Когда он сбежал из Союза? Осенью. В октябре.

Я поставил дату: «Октябрь. Побег».

— А когда выкатили пакет обновлений?

— В ноябре.

Я провел жирную черту под датами и откинулся на спинку стула. Внутри меня, в той холодной аналитической зоне, которую я называл Черепом, только что со щелчком встал на место важнейший блок информации. Идеальная логическая цепь замкнулась, полностью оправдывая трусливого, но честного математика.

— Хронология не бьется, Петро, — сухо констатировал я, постукивая колпачком ручки по столу. — Если бы Нудельман был вашим агентом, если бы именно он был автором диверсии, то троян не мог быть зашит в базовый код еще в августе.

Романчук медленно кивнул, подтверждая, что я наконец-то докопался до сути.

— Вы зашили трояна изначально. Вы знали, что мы будем воровать, вы знали, что именно мы будем воровать, и вы подготовили капкан задолго до того, как Нудельман вообще притронулся к этим кодам, — я смотрел на Романчука в упор. — Вывод однозначен: Илья не предавал. Вы знали все изначально. У ЦРУ был другой источник. Тот, кто слил вам номенклатуру закупок ПГУ.

Романчук молчал. Как кадровый разведчик, он не мог не признать логику моих рассуждений.

Я подвинул лист к себе и начал быстро писать слова, произнося их вслух. Каждое слово ложилось на бумагу уликой.

— Осведомленность о похищении софта. Раз.

— Провалы наших нелегалов в Соединенных Штатах. Два.

Я остановился. Вспомнил измученное лицо Нудельмана в допросной Шереметьево и произнес его слово, которое он выплюнул, как диагноз:

— Вещизм. Три.

Я обвел эти три пункта в кружок и посмотрел на американца.

— Где сидит крот, Петро? Кто имеет доступ к спискам закупок технологической документации за рубежом? Кто знает агентурные сети нелегалов, осевших в США? Ни я, ни Батурин, ни генералы армейской разведки такой информацией не располагают.

— Первое главное управление, — тихо, без тени сомнения ответил Романчук. — Внешняя разведка КГБ СССР. Только они курируют научно-технический шпионаж за рубежом и агентурную сеть в Штатах.

— Тебе известен агент ЦРУ, Петро? Это важно!

— Я не располагаю таким уровнем информации, Виктор, — Петро покачал головой. — Имя источника подобного калибра знают два, максимум три человека в Вашингтоне. Директор ЦРУ и куратор. Но как профессионал, я могу с высочайшей долей вероятности предположить, что все именно так. Данные, которые мы получали, были слишком точны. Им доверяли безоговорочно. Уровень верификации источника был абсолютным.

Я выдохнул и потер переносицу. Найти крота такого уровня в структуре ПГУ — задача почти невыполнимая. Это закрытая каста, элита. Любая попытка Второго Главка (контрразведки) начать копать под внешнюю разведку вызовет аппаратную войну, которая дойдет до Политбюро.

И тут Романчук подался вперед, положив локти на стол. В его серых глазах зажегся холодный аналитический свет.

— Но есть один нюанс, Виктор. Загвоздка, которая ломает всю классическую схему агентурной работы.

— Какая?

— Если бы ЦРУ имело крота такого колоссального масштаба в руководстве ПГУ, они бы пылинки с него сдували, — жестко, по-профессорски начал объяснять американец. — Главное правило разведки: источник высшего уровня не должен быть расшифрован. Его берегут десятилетиями. Он должен поставлять стратегическую информацию, оставаясь в тени.

Петро постучал пальцем по написанному мной пункту «Провалы нелегалов».

— Если Лэнгли по наводке этого крота начинает пачками арестовывать ваших нелегалов в Штатах, что происходит в Москве? Ваша контрразведка немедленно понимает, что есть масштабная утечка. Начинаются служебные проверки, поиски предателя, анализируются каналы связи. Кольцо поиска неминуемо сузится до ПГУ. Арестовывая агентуру, ЦРУ само подписывает смертный приговор своему суперисточнику. Это оперативно безграмотно. Никто не станет менять стратегического крота на поимку нескольких рядовых нелегалов, пусть даже ценных.

Я замер, не сводя взгляда с листа бумаги.

Романчук ударил в самую суть парадокса. Если крот работает на ЦРУ, то они обязаны его защищать, имитируя неведение, проводя сложные комбинации, чтобы аресты нелегалов выглядели как случайность или их собственная ошибка. Но аресты шли открыто, жестко, цепной реакцией. Крота словно намеренно подставляли под удар внутренней безопасности КГБ.

В чем смысл? Почему источник сам генерирует информацию, которая неизбежно приведет к его разоблачению?

Мой взгляд скользнул по строчкам и намертво зацепился за третье слово.

Вещизм.

Слово, брошенное математиком, вдруг перестало быть просто социологическим термином. Оно приобрело конкретный, прикладной, оперативный смысл. Коммерция. Материальная выгода. Товарно-денежные отношения, в которых нет места идеологии, верности присяге или классической вербовке.

Разрозненные факты в моей голове — диверсия на реакторе, слив сети нелегалов, утечка информации о закупках софта — внезапно сорвались с привычных мест и начали выстраиваться в совершенно иную, парадоксальную, но пугающе логичную схему.

Я не моргая смотрел на белый лист. Череп работал на пиковых оборотах, просчитывая многоходовку, масштаб которой выходил далеко за рамки классического шпионажа.

И тут меня осенило.

Я медленно поднял голову и посмотрел на американца.

— Петро… Если в ЦРУ начали так открыто использовать его информацию, значит они утратили с ним связь!