Утро моего главного дня началось с запаха хорошего одеколона и свежесваренного кофе.

Я открыл глаза. За окном служебной квартиры серело типичное уральское утро восемьдесят третьего года. На спинке стула, аккуратно отутюженный, висел мой парадный темно-синий костюм, добытый по большому блату через закрытый распределитель. Рядом белела хрустящая, накрахмаленная рубашка и лежал строгий галстук.

На кухне кто-то по-хозяйски гремел посудой. Я накинул халат и вышел из комнаты.

У плиты, в одних брюках и белоснежной майке, стоял подполковник КГБ СССР Юрий Петрович Серов. Он уверенно орудовал ножом, а на кухонном столе уже красовалась открытая бутылка армянского коньяка и два нарезанных лимона.

— Проснулся, жених? — Серов обернулся и тепло усмехнулся. — Давай, умывайся, брейся. У нас график плотный, как при разоблачении резидентуры. Через час за нами придут машины.

Я подошел к раковине, включил воду, щедро намылил лицо помазком и взялся за станок. Глядя в зеркало на свое отражение, я ловил себя на странном ощущении. Виктор Ланцев, офицер Комитета, не раз ходивший по краю и смотревший в ствол оружия, сейчас волновался так, как не волновался ни на одной засаде. У меня слегка дрожали руки.

После кофе с обязательной предсвадебной «штрафной» рюмкой коньяка для снятия мандража, мы спустились во двор.

У подъезда нас ждала черная «Волга» ГАЗ-24. Ее капот опоясывали три широкие атласные ленты — красная, розовая и голубая, а на решетке радиатора красовались сплетенные золотые кольца. На крыше, привязанная за талию, сидела традиционная свадебная кукла в фате, покачивая пластмассовыми ногами на ветру. За рулем сидел водитель из гаража нашего отдела, сияющий, как начищенный пятак.

— Ну, с Богом, — Серов хлопнул меня по плечу, и мы сели на заднее сиденье.

До дома Лены ехали с ветерком, сигналя на перекрестках. Закрытый, секретный Свердловск-46 жил своей мерной жизнью, спешили на смену рабочие, шли в школы дети, но при виде украшенной машины люди останавливались и улыбались. В Советском Союзе чужая свадьба всегда была немного общим праздником.

Возле Лениного подъезда нас уже ждала засада.

Весь лестничный пролет, начиная со второго этажа, был перекрыт табуретками, натянутыми веревочками и толпой хихикающих подружек невесты. Классический советский выкуп. Стены подъезда, выкрашенные до половины казенной синей масляной краской, были украшены плакатами, нарисованными гуашью: «Тили-тили тесто, здесь живет невеста!» и «Стой, жених, не с места, здесь живет твоя невеста!».

Серов, назначенный моим свидетелем, взял удар на себя. Он включил все свое оперативное обаяние. Когда свидетельница потребовала положить в таз «то, что громче всего звенит», Юрий Петрович со смехом высыпал туда горсть советской мелочи, а потом, подмигнув, добавил сверху три бутылки «Столичной» и дефицитную коробку конфет «Птичье молоко». Подружки ахнули, сопротивление было сломлено. Мы с боем прорвались на третий этаж, отгадывая загадки и выкупая каждый шаг по ступенькам звонкой монетой.

И вот дверь квартиры распахнулась.

Я шагнул в тесную прихожую, пропахшую пирогами и лаком для волос, и замер. Лена стояла посреди комнаты. В воздушном белом платье, с нежной фатой, усыпанной крошечными искусственными цветами, она была настолько прекрасна, что у меня перехватило дыхание. Вся моя оперативная паранойя, все мое знание будущего — все это показалось таким мелким и неважным по сравнению с ее сияющими глазами.

Ее мама тихо плакала, вытирая слезы краешком платка. Отец, суровый инженер, нервно теребил галстук и смаргивал влагу. Я подошел к Лене, протянул ей букет дефицитных белых гладиолусов и осторожно поцеловал в щеку. Она пахла весной и счастьем.

Затем был ЗАГС.

Официальное здание с высокими потолками, красными ковровыми дорожками и запахом мастики, которой натирали паркет. Нас пригласили в торжественный зал под величественные, громыхающие из колонок аккорды марша Мендельсона.

За массивным столом, покрытым зеленым сукном, стояла регистраторша — монументальная женщина с высокой прической и широкой лентой через плечо, на которой золотом горел герб СССР.

— Уважаемые новобрачные! — ее поставленный, звонкий голос разносился по залу. — Сегодня, в этот торжественный день, перед лицом своих родных и товарищей, вы вступаете в законный брак. Создание семьи — это важнейший шаг в жизни каждого советского гражданина…

Я держал Лену за руку. Ее пальцы были холодными и слегка дрожали. Я слушал правильные, немного казенные, но такие важные сейчас слова о долге, о любви, о ячейке общества. Потом мы ставили подписи в толстой амбарной книге актов гражданского состояния. Расписывались перьевой ручкой, которую регистраторша макала в мраморную чернильницу.

Серов торжественно подал нам блюдечко с кольцами. Два гладких, увесистых обручальных кольца из советского золота пятьсот восемьдесят третьей пробы. Я надел кольцо на тонкий палец Лены, она — на мой.

— Объявляю вас мужем и женой! Можете поздравить друг друга.

Я обнял ее и поцеловал. И в этот момент, под аплодисменты родных, под щелканье затвора фотоаппарата «Зенит» в руках приглашенного фотографа, я окончательно поверил, что моя жизнь обрела настоящий, железобетонный смысл.

После ЗАГСа была традиционная поездка к памятнику павшим воинам. Мы возлагали цветы к Вечному огню, а потом, открыв багажник «Волги», Серов разливал по пластиковым стаканчикам «Советское шампанское». Мы пили его на ветру, закусывая шоколадными конфетами прямо из коробки, смеялись, и фата Лены билась мне в лицо.

А вечером ресторан «Урал» гудел, как турбина реактора.

Свадьба пела и плясала, расколовшись на два совершенно разных, но чудесным образом уживающихся за одним столом мира.

Столы, сдвинутые классической буквой «П», поражали воображение. Закрытый город снабжался по высшей категории, и столы ломились от угощений: хрустальные салатницы с обязательным «Оливье» и «Селедкой под шубой», тарелки с тонко нарезанным финским сервелатом и бужениной, дрожащий студень с хреном, заливная осетрина, шпроты, красная икра в крошечных розетках. Пахло жареным мясом, чесноком, духами «Клима» и дорогим табаком.

По правую руку от нас гуляла родня. Моя мама, специально прилетевшая ради такого случая, то и дело промокала глаза кружевным платочком. Она сидела рядом с Лениными родителями, они тихо о чем-то переговаривались, умиляясь, следили, чтобы ни одна хрустальная рюмка у гостей не пустовала. Это был теплый, шумный, понятный мир простых советских людей.

А вот по левую руку располагался мир другой. Специфический.

Там сидела «контора». Оперативники из местного отдела КГБ. Вроде бы все в гражданском, в нарядных рубашках, шутят, смеются, пьют ледяную «Пшеничную» наравне со всеми. Но я безошибочно считывал эту профессиональную деформацию: их взгляды даже во время тостов автоматически сканировали зал, спины оставались прямыми, а пьянели они как-то слишком контролируемо.

Там же, в центре этого чекистского крыла, восседали Заварзин и Батурин. Местные начальники были в превосходном настроении. Операция с «дезой» для американцев ушла в Москву за подписью Батурина, он уже физически чувствовал тяжесть полковничьих звезд на своих плечах, и сегодня излучал начальственную благодать. Заварзин, сидящий рядом с ним, то и дело подливал коньяк.

Батурин поднялся, постучав вилкой по хрустальному фужеру. Зал послушно, уважительно стих.

— Дорогие молодожены! Виктор, Елена! — Батурин говорил весомо, с той особой правительственной интонацией, с которой зачитывают приказы о поощрении личного состава. — Я хочу поднять этот бокал за создание новой советской семьи. Виктор Сергеевич — человек у нас новый, москвич, но он уже успел доказать делом, в самых… непростых условиях, что значит настоящая офицерская честь и мертвая хватка. Мы тут, на Урале, куем ядерный щит Родины. И этот щит, Леночка, находится в надежных руках таких вот железных парней, как твой муж.

Он многозначительно, с легким прищуром посмотрел на меня, намекая на нашу общую тайну, и широко, по-отечески улыбнулся.

— Желаю вам крепкого тыла, уральского здоровья и побольше детишек! Горько!

— Горько! — тут же радостно подхватил Заварзин, и зал взорвался аплодисментами.

— Горько! Раз… два… три… пять… десять! — хором считали гости, отбивая ритм ладонями по столам.

Я повернулся к Лене. Ее глаза сияли, на щеках играл румянец. Я обнял ее за талию, притянул к себе и поцеловал под счет зала.

Когда гости наконец позволили нам сесть, за дело взялась бойкая тетушка Лены, приехавшая из Нижнего Тагила. Она самовольно возложила на себя обязанности тамады, и ресторанный зал мгновенно погрузился в пучину традиционного советского свадебного интерактива.

Сначала по рядам пустили двое детских ползунков — розовые «на девочку» и голубые «на мальчика». Гости со смехом совали туда трешки, пятерки, а кто побогаче — и красные червонцы. Я с легкой усмешкой наблюдал, как Серов, не моргнув глазом, опустил в голубые ползунки хрустящую фиолетовую двадцатипятирублевую купюру. Тетушка ахнула, оценив щедрость столичного гостя, а чекистское крыло одобрительно загудело. Победил, разумеется, «мальчик».

Потом наступило время подарков. Отдельный столик у стены стремительно обрастал символами советского благополучия. Нам дарили звенящие наборы чехословацкого хрусталя, кофейные сервизы из ГДР с перламутровым отливом, постельное белье и пухлые конверты с открытками.

Отец Лены, Николай Иванович, человек строгий и обычно немногословный, встал с места и смущенно протянул нам синюю книжечку.

— Мы с матерью тут посовещались… В общем, это сберкнижка. Здесь тысяча рублей. На первый взнос за «Жигули» или на хорошую румынскую стенку — сами решите. Стройте свое гнездо, ребята.

Лена ахнула и бросилась обнимать родителей. Для молодой семьи в восемьдесят третьем году это были огромные деньги, солидный и очень правильный фундамент.

Моя мама поднялась следом. Она казалась совсем маленькой и хрупкой среди плечистых уральских гостей. Мама не стала говорить длинных заученных тостов. Она подошла к Лене, тепло обняла ее, а затем достала из сумочки потертую бархатную коробочку.

— Леночка, дочка… — голос мамы чуть дрогнул. — Это бабушкины серьги. Они всю войну, всю эвакуацию с нами прошли. Я их берегла для этого дня. Пусть они теперь хранят вашу семью.

Лена расплакалась по-настоящему, осторожно принимая подарок, а мама тайком промокнула глаза кружевным платочком.

Заварзин, как старший по званию, вручил подарок от отдела КГБ. Это был дефицитный, цветной телевизор «Рубин», который уже ждал нас в служебной квартире. Государство в лице конторы заботилось о своих кадрах.

Через пару часов, когда официальная часть тостов иссякла, а галстуки на мужчинах начали опасно ослабевать, я технично выскользнул из-за стола и вышел на широкий балкон ресторана.

Апрельский вечер дышал прохладой. Внизу, в свете желтых фонарей, поблескивал мокрый асфальт, проезжали редкие машины. Я достал сигарету и чиркнул зажигалкой, наслаждаясь тишиной. Воздух здесь пах весной и фабричным дымом — вечный аромат Свердловска-46.

Дверь скрипнула, и на балкон вышел тесть. Николай Иванович поежился от ветра, достал из кармана мятую пачку «Космоса» и молча закурил. Мы стояли рядом, глядя на темнеющий город.

— Вроде только вчера с разбитыми коленками во дворе бегала, — тихо произнес он, стряхивая пепел.

Голос его потерял обычную заводскую твердость, в нем зазвучала уязвимость.

— А сегодня уже жена. Чужая фамилия, свой дом. Как-то быстро все…

Он глубоко затянулся и посмотрел на меня. Без начальственного тона, без попыток казаться суровым. Просто уставший, растроганный отец.

— Ты пойми, Виктор. У вас там, в вашей конторе, свои законы. Секреты, операции, командировки… Я мужик простой, я в это не лезу. Но Лена у нас одна. Она ведь в тебя верит безоглядно. Для нее твои погоны — дело десятое. Ты для нее все. Ты уж… не обижай ее. Береги. Работа работой, а дом должен быть крепостью.

Вся моя чекистская броня, все словесные заготовки мгновенно испарились. Передо мной стоял человек, который отдавал мне самое дорогое, что у него было в жизни.

— Я все понимаю, Николай Иванович, — просто и искренне ответил я. — Я ее люблю. И сделаю все, чтобы она со мной никогда не плакала. Обещаю вам.

Тесть долго смотрел мне в глаза, словно взвешивая эти слова. Затем вздохнул и кивнул.

— Верю, сынок. Верю.

Он неловко, но крепко обнял меня, похлопав по спине жесткой ладонью инженера.

— Ну, пойдем обратно. А то там сейчас торт резать будут.

Мы вернулись в шумный, распаренный зал. На сдвинутых столах уже красовался гигантский бисквитный торт, украшенный жирными масляными розочками — шедевр свердловских кулинаров. Лена, разрумянившаяся, смеющаяся, перехватила мой взгляд и помахала рукой.

Два мира за столом окончательно перемешались. Моя мама уже что-то оживленно обсуждала с мрачным опером Тарасовым, который ради такого случая снял пиджак и оказался вполне добродушным парнем. Серов травил байки Лениным подружкам, заставляя их заливаться смехом. Все было правильно. Все было по-настоящему.

Грянул местный ресторанный ВИА. Ребята с длинными волосами, в блестящих пиджаках ударили по струнам электрогитар. Из массивных колонок с легким перегрузом полился хит Юрия Антонова. Замигала самодельная цветомузыка, отбрасывая на стены и потолок красные, синие и зеленые зайчики.

Гости потянулись из-за столов на танцпол. Дядьки в расстегнутых пиджаках неуклюже приглашали раскрасневшихся тетушек, опера из отдела, поправив галстуки, пошли приглашать Лениных подружек.

— Потанцуем? — я встал и подал Лене руку.

— С удовольствием, — она рассмеялась, взяла меня за руку, и мы вышли в центр зала.

«Летящей походкой ты вышла из мая… И скрылась из глаз в пелене января…» — надрывался солист ансамбля, растягивая гласные.

Я обнял Лену. Она уткнулась лицом мне в грудь, пахнущая ландышами. Мы медленно кружились в свете мигающих лампочек. Шум зала отдалился, превратившись в ровный, уютный фон.

— Знаешь, о чем я сейчас думаю? — тихо спросила она, глядя на меня снизу-вверх.

— О чем?

— О том, что мне совсем не страшно. У тебя такая работа… вы вечно куда-то пропадаете, ночами не спите, возвращаетесь прокуренные и злые. Но сейчас, в твоих руках, я чувствую, что мы как за каменной стеной. Что все плохое осталось где-то там, далеко.

Я крепче прижал ее к себе, чувствуя, как внутри разливается горячая волна абсолютного покоя. Она была права. Все худшее позади. По крайней мере, мне тогда так казалось…

Мой взгляд, рефлекторно сканирующий периметр, скользнул поверх Лениного плеча в сторону входа в ресторан.

Возле дубовых дверей стоял человек. Дежурный офицер из местного отдела КГБ. Он быстро, тревожно оглядывал зал, пока не наткнулся взглядом на Серова, который курил у барной стойки. Офицер быстрым шагом подошел к Юрию Петровичу и что-то зашептал ему на ухо, одновременно протягивая сложенный вдвое бланк спецсообщения.

В одно неуловимое мгновение атмосфера праздника для меня треснула пополам. Я видел, как изменилось лицо Серова. Добродушный, слегка захмелевший свидетель исчез, словно его стерли ластиком. На его месте материализовался жесткий, ледяной оперативник, готовый к бою. Серов выхватил бумагу, пробежал глазами по строчкам. Его скулы окаменели. Он поднял взгляд, выискивая меня в толпе танцующих.

Наши глаза встретились. И я понял, что случилось нечто непредвиденное.

Серов быстрым шагом направился прямо ко мне, раздвигая плечами ничего не понимающих гостей. Он не обращал внимания на музыку, на Лену, на крики с соседних столиков.

— Витя, — Серов подошел вплотную, положив руку мне на плечо.

Его пальцы впились в ткань парадного пиджака, как стальные клещи.

Лена непонимающе отстранилась, с тревогой глядя на побледневшее лицо Юрия Петровича.

— Юра, что случилось? — я напрягся, рефлекторно заслоняя собой жену.

Серов наклонился к самому моему уху. И сквозь грохот барабанов, сквозь веселый смех и звон хрусталя, прозвучал его тихий, мертвый шепот, от которого у меня по спине прокатилась ледяная лавина:

— Витя… Илья Нудельман вернулся в Союз.

Зал вокруг качнулся. Грохот ресторанного ансамбля словно провалился в ватную глухоту.

— Его мать при смерти, — продолжал шептать Серов, и каждое слово впечатывалось в сознание тяжелым свинцом. — Час назад он был задержан пограничниками в Шереметьево. Он здесь, Виктор.