В номере номенклатурного санатория пахло дорогой туалетной водой и чем-то еще, неуловимо-тревожным. Шторы были плотно задернуты, отсекая серый уральский день, и единственным источником света служил торшер в углу, бросавший желтоватый круг на журнальный столик.

Я вошел без стука, открыв дверь своим ключом.

Романчук сидел в кресле, накинув на плечи теплый плед. Когда я подошел ближе, он медленно поднялся. Мы обменялись коротким, жестким мужским рукопожатием. Его ладонь была сухой и неестественно горячей.

Я внимательно посмотрел на него. Петро выглядел неважно. Радиационный удар, полученный им у подвалов «Кедра-14», не прошел бесследно, несмотря на ударную дозу спецпрепаратов.

— Как здоровье, Петро? — спокойно поинтересовался я, садясь на диван напротив.

— Хреново. Будем смотреть правде в глаза, дозу я хапнул серьезную, — он криво усмехнулся, опускаясь обратно в кресло. — Меня тошнит, слабость такая, будто вагоны разгружал. Мне нужны препараты. Специфические медикаменты для стимуляции кроветворения и подавления симптомов.

— Все будет, — кивнул я.

Затем расстегнул свой портфель, достал сегодняшнюю дозу препаратов и два свинцовых пенала, поставив их на стеклянную столешницу. Металл глухо звякнул.

— Образцы грунта. Фон, изотопный состав, период полураспада — всё подобрано ювелирно.

Романчук подался вперед. Его взгляд утратил болезненную муть, сменившись холодной, профессиональной цепкостью. Он взял один из пеналов, покрутил в руках, оценивая вес.

— Знаешь, Виктор… — Петро откинулся на спинку кресла, не выпуская свинцовую колбу из рук. — Ты ведь думаешь, что Зона отчуждения — это результат вашей ошибки? Просчет инженеров, халатность персонала, сбой техники?

Я промолчал. Лицо мое оставалось каменным. Ни один мускул не дрогнул. Я не собирался давать ему ни малейшей обратной связи, не собирался подтверждать или опровергать его слова. Пусть говорит. В оперативной психологии молчание — это вакуум, который собеседник подсознательно стремится заполнить информацией.

Петро прекрасно понимал этот прием, но ему нужно было купить мое доверие. И платить он решил по самому высокому тарифу.

— Это диверсия, — тихо, но веско произнес Романчук. — Идеальная, технологичная диверсия ЦРУ США. В программное обеспечение, которое ваше Первое главное управление так старательно воровало через подставные фирмы на Западе, был внедрен «троян». Логическая бомба. Мы знали, что вы заберете этот софт и поставите его на свои системы управления реактором. Он должен был устроить вам ядерную катастрофу.

Череп мгновенно включился в работу, анализируя каждое сказанное слово. Вот оно.

Романчук выдержал паузу, ожидая моей реакции. Я по-прежнему молчал, глядя ему прямо в глаза. Сотрудник РУМО вздохнул и выложил на стол главные козыри. Следующие его слова ударили меня по живому.

— Мы знаем всё, Виктор, — голос Петро стал глуше. — Мы знаем, что академик Громов жив. Что вы спрятали его в Свердловске-46, и что он, в режиме строжайшей секретности, продолжает работу над созданием нового реактора на быстрых нейтронах. Американской стороне это прекрасно известно.

У меня внутри всё похолодело, хотя внешне я оставался расслабленным.

— Аналитики ЦРУ не сразу, но через некоторое время поняли, что через Толмачева была передана дезинформация, — продолжал рубить правду Романчук. — В Лэнгли просто взяли паузу и начали наблюдать. Потом они получили подтверждение, что вы намерены внедрить наш «троянский» софт на новую АЭС. И в Вашингтоне решили: раз уж не вышло достать самого Громова, и не получается сорвать постройку нового реактора — надо его просто взорвать вашими же руками.

Романчук поставил свинцовый пенал на стол и посмотрел на него с мрачным удовлетворением.

— Единственное, чего аналитики ЦРУ до сих пор не могут понять — почему взрыв тогда ушел в тайгу, но глобальной катастрофы не случилось. И второй, самый главный вопрос: действительно ли СССР смог создать нужный им реактор БН-800, или вы всё еще топчетесь на месте?

Сотрудник РУМО постучал ногтем по металлу колбы.

— На все эти вопросы ответят вот эти игрушки. Если ваши спецы сделали всё правильно, и деза сварена грамотно, то спектрометры в Штатах покажут нужную картину. Американцы решат, что у вас вместо реактора будущего получился чадящий радиоактивный самовар. Расслабятся, снимут напряжение и отстанут от вас. Но… — Петро усмехнулся, вспомнив свой недавний опыт. — Судя по тому, что я испытал в том подвале, и судя по уровню радиации, который меня прошил, СССР на абсолютно верном пути. Ваш БН-800 — это не миф.

Я смотрел на Петро и понимал: он не врет. То, что он сейчас говорил, идеально ложилось в картину нашей оперативной обстановки. Это объясняло всё — и странное поведение западных партнеров. Информация была чистой и логичной. Романчук не врал, что только подтверждало состоявшуюся вербовку.

Но в этой мозаике не хватало одного, самого важного куска.

— Информация ценная, Петро, — я впервые за весь разговор нарушил молчание.

Мой голос звучал абсолютно сухо.

— Но почему я должен тебе верить? Откуда у ЦРУ такая ювелирная точность?

Романчук горько усмехнулся и устало потер виски.

— А вы лучше присмотритесь к самим себе. Ищите проблему у себя в ведомстве. Как, по-твоему, ЦРУ удалось внедрить нужного трояна в нужный софт? Ведь вы воруете гигабайты данных, сотни магнитных лент по всему миру. Чтобы подсунуть вам отравленное яблоко, нужно было точно знать, в какую именно корзину вы потянетесь. У них был, а может и есть, источник. Крот в вашей системе. Кто-то, кто сливал американцам информацию о том, что именно ворует ваше ПГУ для советской ядерной программы. Ищите его.

Я замер. Факты выстроились в жесткую логическую схему. Илья Нудельман. Математик имел полный доступ к архитектуре программного обеспечения и точно знал, какие именно алгоритмы ПГУ запрашивает на Западе. Человек, которому я поверил, благополучно легализовался в Израиле, предварительно передав противнику спецификации для создания программной закладки. Все сходилось. Информация, которую давал Петро, была полностью рабочей.

Через час я был в своем тесном кабинете местного отдела КГБ. Я пододвинул к себе блекло-зеленый аппарат правительственной связи. Дождался ответа дежурного спецкоммутатора и попросил соединить с Серовым. Щелчки, короткое шипение аппаратуры ЗАС, срезающей частоты.

— Слушаю, — раздался в трубке чуть искаженный электроникой голос Серова.

— Юрий Петрович, это Ланцев.

— Говори, Виктор. Как прошла встреча?

— Чисто. Контакт плотный, — я прижал трубку плечом, машинально выводя карандашом на чистом листе уверенные, четкие линии. — Он начал говорить. Выложил всё про Громова, про ОГАС, про то, что они планировали взорвать новый реактор. Наша версия с «трояном» в софте подтвердилась до последней буквы.

На том конце провода раздался короткий, удовлетворенный смешок.

— Отлично. Просто отлично, Витя, — в голосе Серова послышалось жесткое удовлетворение. — Всё, что он рассказал, мы и так уже знали или подозревали. А это значит главное: Петро не врет. Он не пытается гнать нам новую дезу или выкручиваться. Источник надежен.

— Так точно. Колбы с фальшивым грунтом у него.

— Добро. Дезинформация уже полностью согласована наверху. Я сейчас же иду на доклад к Зуеву. Положу ему на стол рапорт, что операция перешла в финальную фазу, контейнеры у противника. Теперь американцы получат свои фонящие пробирки, их аналитики решат, что у нас тут ржавый самовар, и они успокоятся. А мы спокойно достроим БН-800.

— Я надеюсь, что так, — искренне ответил я.

— Хотя эти сволочи всё равно кровь пьют, — уже спокойнее, словно между делом, бросил Серов. — Утром сводка пришла: в Штатах ФБР выщелкало очередного нашего нелегала. Обидно, хороший был мужик. Но на фоне того, что вы с Димой сделали на Урале — это рабочий момент. Главное теперь — Петро.

В коридоре послышались шаги, и дверь моего кабинета распахнулась без стука. Я бросил короткий взгляд на порог и быстро, будничным тоном произнес в трубку:

— Всё принял, Юрий Петрович. Техническую накладку устраним. Конец связи.

Опустил трубку на рычаги.

На пороге стоял подполковник Батурин. Лицо багровое, а взгляд тяжелый. Он приехал в эту глухую Зону за полковничьими погонами, и вдруг обнаружил, что москвич-лейтенант воркует по ВЧ-связи с Москвой напрямую, через его голову.

— Напрямую докладываем, Виктор Сергеевич? — с опасной, сдавленной яростью поинтересовался Батурин, подходя к моему столу. — Через голову руководства?

Надо было гасить искру мгновенно. Я не стал вскакивать или оправдываться. Просто откинулся на спинку стула.

— Ну что вы, товарищ подполковник. Какой доклад? — я посмотрел на него снизу вверх. — Вы же знаете москвичей. Серов нервничает. Требовал устного подтверждения ровно в ту секунду, когда «кукла» ляжет в карман американцу. Звонил отчитаться о технической передаче груза.

Батурин чуть прищурился. Багровый цвет начал медленно сходить с его щек. Понятная, сугубо техническая причина звонка, помноженная на привычное раздражение от столичной перестраховки, сработала идеально.

— А результаты? — уже спокойнее, но всё еще жестко спросил он.

— А результаты, — я придвинул к себе стандартный бланк шифротелеграммы, — как мы и договаривались, идут за вашей подписью. Вы — руководитель операции на месте. Я как раз собирался к вам зайти, чтобы согласовать текст телеграммы на Лубянку.

Я взял ручку и начал быстро, размашисто писать, специально проговаривая текст вслух, чтобы каждое слово ложилось Батурину на душу:

— «В ходе оперативной комбинации стратегическая дезинформация успешно доведена до объекта. План подмены образцов реализован в полном объеме. Начальник отдела по особой зоне категории „90“ Батурин…»

Батурин взял листок. Его глаза жадно пробежали по строчкам. Я видел, как расслабляются плечи подполковника, как разглаживается жесткая складка между бровей. В этом куске бумаги были его полковничьи звезды. Документальное подтверждение успеха.

— Грамотно изложено, — голос подполковника окончательно потеплел, вернулась привычная начальственная вальяжность.

Он аккуратно сложил бланк вдвое.

— Ладно, работайте. Молодцы.

Я коротко кивнул.

Батурин развернулся и вышел из кабинета, унося с собой телеграмму, словно самое дорогое сокровище.

Дверь мягко щелкнула замком. Я остался один.

Отбросил ручку на стол и с наслаждением потянулся, разминая затекшую шею. Партия была разыграна как по нотам. Зуев в Москве получит красивый отчет о внедренной дезе. Американцы получат свои фонящие пустышки и ложное чувство превосходства.

Через пару дней мы с Серовым сидели на кухне в моей служебной квартиры в Свердловске-46. Без галстуков, в расстегнутых рубашках, уставшие, но до краев наполненные тем особым, пьянящим чувством выполненного долга, которое бывает только после успешного завершения сложной задачи. Мой товарищ в этот раз прилетел не для решения служебных задач. Завтра я женился на Лене.

В воздухе висел густой, сизый пласт табачного дыма. На столе, покрытом простенькой клеенкой в клеточку, стоял классический офицерский холостяцкий натюрморт: вскрытая банка рижских шпрот, нарезанная толстыми ломтями «Докторская», черный хлеб и пузатая бутылка хорошего, выдержанного армянского коньяка. Из радиоприемника на подоконнике тихо лилась какая-то эстрадная мелодия. И этот скромный кухонный сабантуй был моим официальным мальчишником. Серов, отложив все дела государственной важности в Москве, прилетел первым рейсом, чтобы стать моим свидетелем.

До убытия делегации МАГАТЭ оставались считанные дни. Спецпрепараты, которые мы кололи Романчуку, сделали свое дело — американец быстро встал на ноги. Смертельная бледность ушла, лучевая болезнь отступила, законсервированная мощной химией из секретных лабораторий. Мы встречались с ним еще дважды, передавая последние инструкции. Между нами больше не было фальши. Петро был искренне, по-человечески мне благодарен за спасенную жизнь, и я чувствовал, как наша связь крепнет. Это уже был не просто завербованный агент на крючке компромата. Это был надежный партнер, осознавший, что по эту сторону баррикад правды больше, чем в коридорах США.

Серов плеснул в хрустальные рюмки темно-янтарной жидкости, поднял свою и посмотрел на меня с теплой, отеческой усмешкой.

— Ну, Витя. Завтра ты переходишь в другой статус, — он чокнулся со мной, рюмки издали мелодичный звон. — Но сегодня давай выпьем за твое возвращение. И я сейчас не про ЗАГС говорю.

Мы выпили. Коньяк обжег горло приятным, мягким теплом.

— Знаешь, что творилось на Лубянке, когда я принес Зуеву твой рапорт с деталями вербовки? — Серов потянулся за куском черного хлеба со шпротиной. — Он рвал и метал. Говорил, что ты зарвался, что отпустить кадрового американского офицера с фонящим грунтом — это чистая измена Родине.

— И как отговорили? — я усмехнулся, закуривая.

— Фактами, — Серов тоже достал сигарету. — Разложил ему прогноз: как именно американские аналитики проглотят нашу дезу вместе с грунтом, и как Штаты свернут активность, уверовав в нашу отсталость. И вот тогда руководство резко сменило гнев на милость. Риск был запредельным, Виктор, но эффективность этого решения руководство оценило по высшему разряду. Твоя репутация в Комитете восстановлена полностью. Ты снова в обойме, причем на самом верху. Победителей не судят.

— Это общая победа, Юрий Петрович. Если бы ни один уральский мужик с тяжелым коленом, мы бы сейчас с тобой здесь не сидели.

Серов рассмеялся, откинувшись на спинку стула.

— Да уж, Дима твой — кадр уникальный. Я, кстати, думал о нем, — подполковник перешел на покровительственно-начальственный тон. — Надо бы мужика поддержать. Поощрить по государственной линии. Давай устроим его на хороший завод здесь, в закрытом городе? Поставим мастером в цех, зарплату сделаем по первой сетке, квартиру вне очереди выбьем.

Я представил Диму, свободного, как таежный ветер, привыкшего бродить по Зоне с дозиметром и старой двустволкой, в цехах режимного завода, от звонка до звонка. И не выдержал — расхохотался в голос.

— Юрий Петрович, какой завод? Дима там со скуки удавится через месяц! Или начальнику цеха морду набьет.

— А что ему надо? — искренне удивился Серов.

— Ему бы элиту РУМО по яйцам бить, вот это его стихия! — отсмеявшись, сказал я. — Нет, завод — это не для него. Надо помочь мужику, конечно. Сделаем проще: выпишем ему от Комитета солидную закрытую премию. Толстый конверт с рублями. Пусть дом подлатает, «Ниву» себе новую возьмет. И оставим его в покое. Тайга — его дом, там он на своем месте.

— Добро, — согласно кивнул Серов. — Решим с конвертом. Мужик заслужил.

Мы помолчали, слушая, как за окном, в чистом и тихом Свердловске-46, шелестит ветер в кронах сосен. Город спал, укрытый кольцом охраны, но внутри него билось мощное, высокотехнологичное сердце.

— Громов закончил наладку, — тихо, словно боясь сглазить, произнес Серов, глядя на тлеющий огонек сигареты. — БН-800 близок к физическому пуску. Программное обеспечение переписано нашими математиками с нуля. В этот раз всё пройдет гладко, Виктор. Мы подарим стране будущее, которое у нас хотели украсть.

Я глубоко затянулся. Идеальная шпионская операция была завершена, смертельная угроза отведена от Урала.

Но сквозь эту приятную, расслабляющую истому пробивалось другое чувство. Светлое, щемящее волнение, заставляющее сердце биться чуть быстрее.

Где-то там, за несколько улиц отсюда, в своей квартире, сейчас спала Лена. Моя Лена. Женщина, ради которой я хотел выжить в этой борьбе. Завтра я надену парадный костюм, а она — белое платье. Завтра мы станем мужем и женой.

— Наливай, Юрий Петрович, — я пододвинул свою рюмку к бутылке и улыбнулся. — Давай, за завтрашний день.

Серов понимающе улыбнулся в ответ и взялся за бутылку. Шпионские игры, радиация, агенты и реакторы подождут. Наступало время жить.