Романчук приходил в себя тяжело. Сначала дрогнули пальцы, затем он со свистом, сквозь стиснутые зубы, втянул в себя воздух. Веки дрогнули и открылись.

Я сидел напротив него, по другую сторону засаленного стола. Мои руки спокойно лежали на клеенке. В правой я держал серый ребристый шприц-тюбик с желтым колпачком. Экспериментальный радиохелатор в комплексе с мощным противорвотным. В левой — два свинцовых контейнера с пробами грунта, которые он успел собрать у гермодвери.

Американец обвел взглядом тусклое помещение, остановил мутный взгляд на моих руках и попытался сесть. Каждое движение давалось ему с трудом. Первые симптомы радиационного удара уже начали разрушать его организм: тошнота, слабость, ломота в костях.

Я не собирался читать ему лекций о лучевой болезни. И не собирался обрисовывать его незавидное будущее — провал, скандал, высылку и конец блестящей карьеры в военной разведке. Мы оба были профессионалами. Он всё прекрасно понимал сам. Его жизнь и его миссия сейчас целиком и полностью находились в моих руках. Мое преимущество было тотальным, абсолютным.

Но давить его этим я не стал.

— Красиво сыграно, — ровно, без тени иронии произнес я, нарушив тишину. — Попытка переиграть меня, сдвинув график на сутки и придя к Дмитрию ночью — это был сильный ход. Вы почти вырвали инициативу, мистер Романчук.

Питер криво усмехнулся. Он привалился спиной к бревенчатой стене и стер с подбородка каплю пота.

— Твой сталкер… — голос американца звучал глухо, с легкой хрипотцой. — Я с первой же минуты понял, что он — подстава. Грамотная, техничная, но наживка.

— И всё равно пошли за ним?

— А у меня был выбор? — он пожал плечами, поморщившись от боли. — Вы перекрыли мне весь кислород. Других источников информации и путей к «Кедру-14» у меня не было. А тут возможность сама подвернулась. Я решил рискнуть. Надеялся, что смогу сломать вашу игру изнутри, на наглости. Не вышло. Твой мужик оказался крепче, чем я думал.

Мы смотрели друг на друга в полумраке. Шахматная партия перешла в эндшпиль. По правилам жанра, сейчас я должен был начать выкручивать ему руки, требовать информацию в обмен на медицинскую помощь.

Вместо этого я медленно разжал пальцы и положил на стол шприц-тюбик. Рядом с ним с глухим стуком легли свинцовые ампулы с зараженной землей.

Я пододвинул всё это по клеенке к нему.

— Бери, — спокойно сказал я. — Снимай колпачок, коли препарат в бедро. Забирай свои образцы и проваливай. Можешь идти и сдать всё это своим американцам.

Романчук замер. Его рука, рефлекторно дернувшаяся к спасительному шприцу, зависла в воздухе. В серых глазах матерого разведчика впервые за всё время мелькнуло абсолютно искреннее, глубокое непонимание. Он ждал шантажа, угрозы физического устранения, вербовки через страх. В РУМО не учат, как реагировать на такое.

— Что за игры, Виктор? Внешний периметр оцеплен спецназом, да? — хрипло констатировал он, глядя мне в глаза.

— Это тест на вшивость? — Я и есть американец. С чего такая благотворительность?

Я смотрел в его лицо, изможденное, покрытое грязью и испариной, и думал: «Кто же ты в итоге? Идеально отлаженная, бездушная машина, офицер военной разведки Питер Романчук? Или наш, запутавшийся, ищущий настоящей правды мужик Петро? Петя?»

— Нет, Петро, — тихо, но веско ответил я, намеренно назвав его советским именем. — Ты не американец. И в глубине души ты сам это прекрасно знаешь.

Он напрягся, словно от удара хлыстом, но промолчал.

— Чего хотят США? Им нужен результат. Они отправили тебя сюда как расходный материал, как живой дозиметр. Им плевать, что с тобой будет. Облучишься, сгниешь в тюрьме — они просто спишут тебя в потери и пришлют следующего. Тебя самого тошнит от их пластикового аквариума. Я даю тебе вариант: сдохнуть за тех, кто тебя уже списал, или выжить и играть по своим правилам.

Я видел, как дрогнули желваки на его скулах. Мои слова, построенные на выводах из его же тайного дневника, били точно в открытую рану.

— Думаешь, твои кураторы успеют тебя вылечить от лучевой болезни? Я — твой единственный шанс на спасение. Ты можешь взять ампулы, отдать своему начальнику и доблестно сдохнуть. Через месяц они забудут про тебя, ведь выходец из Советского Союза Романчук выполнил свою задачу и больше им не нужен.

В бытовке повисла тишина. Слышно было только, как Романчук тяжело, со свистом дышит.

Мой блеф был колоссальным риском. Если он сейчас возьмет образцы и уйдет, я — государственный преступник. Но я знал, что он этого не сделает. Я читал его дневник. Я видел его душу.

Плечи Романчука опустились. Взгляд потух, потеряв хищный, профессиональный блеск. Передо мной сидел смертельно уставший человек, которого разрывали на части внутренние противоречия.

Он посмотрел на свои дрожащие руки, застегнутые в наручники.

— Знаешь, Виктор… — голос Петро дрогнул. — Мне противно. Мне физически тошно от того, что я делаю.

Он поднял на меня глаза. В них больше не было вызова.

— Меня готовили воевать с «империей зла». А я приехал сюда и увидел людей, которые делятся последним куском хлеба. Я увидел мужиков, в которых чести больше, чем во всем нашем правительстве. Меня используют как отмычку против народа, с которым я хочу сидеть за одним столом. Я задыхаюсь от их фальши. Я больше не хочу быть их оружием.

Романчук медленно, преодолевая слабость, поднял руку и накрыл ладонью свинцовые пеналы с зараженным грунтом.

А затем с усилием толкнул их по столу обратно ко мне.

— Эти пробы фонят так, что в Штатах сразу поймут, откуда они взяты. Они вскроют ваш проект, — тихо сказал Петро.

Он сглотнул и посмотрел мне прямо в глаза.

— Принеси мне завтра те образцы, которые нужны вам. С правильным фоном. С правильным изотопным составом. Те, которые пустят наших аналитиков по ложному следу. Я передам их в Центр как подлинные.

Внутри меня выдохнула сжатая до предела пружина. Вербовка состоялась. Идейная, крепкая, самая надежная из всех возможных. Он сам предложил свои услуги. Теперь у нас был крот на самом верху американской военной разведки.

Я молча кивнул. Достал из кармана ключ и щелкнул замками наручников — стальные браслеты с лязгом упали на топчан. Взял со стола шприц-тюбик и протянул ему.

— Это экспериментальный антидот. Он свяжет изотопы в крови и заблокирует лучевую тошноту. Одной ампулы хватит, чтобы ты смог уйти отсюда на своих ногах. Но для полного вывода радионуклидов нужен курс. Хочешь жить дальше — ты знаешь, что нужно делать.

Он сорвал колпачок, пробил мембрану и всадил иглу прямо через мокрую ткань штанов в бедро, выдавив спасительный протектор. Затем поднялся на ноги. Его пошатывало, но препарат уже начал действовать, купируя приступы тошноты и проясняя сознание.

Я встал навстречу. Протянул руку. Романчук посмотрел на нее секунду, а затем крепко, по-мужски ответил на рукопожатие.

Я подошел к окну бытовки и распахнул его настежь. Внутрь мгновенно ворвался запах мокрой хвои и ледяного дождя.

Петро коротко кивнул мне, накинул на плечи свой рюкзак, в котором уже не было никаких секретов, и бесшумно, как тень, выскользнул в темноту ночного Урала.

Я закрыл раму и задвинул шпингалет. Остался один в пустой, прокуренной комнате. Обогреватель всё так же сухо трещал в углу. Я подошел к столу, забрал свинцовые ампулы и опустился на табурет. Накатил дикий, выматывающий отходняк.

Только что, здесь, в этой грязной бытовке, я в очередной раз грубейшим образом нарушил все мыслимые и немыслимые инструкции и приказы Комитета государственной безопасности. Я отпустил кадрового вражеского шпиона с территории сверхсекретного объекта. Я вновь взял на себя единоличное решение за судьбу своей Родины.

А что, если я ошибся? Что, если весь его внутренний надлом, все эти записи в дневнике и исповедь здесь, за столом — лишь гениальная актерская игра загнанного в угол зверя, желающего выжить любой ценой? Что, если он сейчас доберется до санатория, выйдет на экстренную связь с резидентурой и запросит эвакуацию, прихватив с собой знания о «Кедре-14»?

Я вспомнил ошибку с Нудельманом. Тогда я тоже поверил в человека. Поверил в его слабость, в его привязанности, просчитал его, как мне казалось, досконально. И ошибся. Цена той ошибки оказалась слишком высока.

Я достал из кармана мятую пачку сигарет, закурил, жадно втягивая едкий дым. Пальцы слегка дрожали. Я сделал свою ставку в этой игре. Вложил в нее всё, что у меня было — свой опыт, свое знание будущего, свою интуицию.

Гений я или глупец, подписавший себе приговор?

Я посмотрел в темное, залитое дождем стекло, в котором отражалось мое усталое лицо.

Не знаю. Время покажет.

Гостиница спала глухим сном предрассветных часов. Я прошел по тускло освещенному коридору, оставляя на ковровой дорожке влажные следы от промокших насквозь ботинок. От меня несло озоном, мокрой хвоей, радиоактивной грязью и тем запредельным нервным истощением, которое наступает только после игры со смертью.

Я остановился у номера 412. Коротко, условным стуком ударил в дверь. Два раза, пауза, еще один. За дверью не раздалось ни звука, но я знал, что Серов уже проснулся. Такие люди, как он, просыпаются до того, как открывают глаза. Щелкнул замок. Дверь приоткрылась ровно на ширину плеча.

Подполковник стоял на пороге в брюках и наброшенной на плечи рубашке. Увидев меня, сон с лица Серова слетел мгновенно. В его глазах отразилось глубочайшее, неподдельное недоумение. По всем утвержденным графикам и планам операции, прямо сейчас я должен был лежать под проливным дождем в засаде у периметра «Кедра-14», ожидая выхода американского шпиона.

— Витя? — Серов отступил на шаг, пропуская меня в номер. — Ты почему не на объекте? Что случилось? Провал?

Я молча прошел в комнату, стараясь не капать грязной водой на паркет, стянул с себя насквозь промокшую штормовку и бросил ее на спинку казенного стула. В номере было тепло, пахло крепким табаком и вчерашним кофе.

— Провала нет, — хрипло ответил я, опускаясь в кресло.

Сил стоять почти не осталось.

— Но план рухнул. Романчук форсировал события. Он пришел к Дмитрию сегодня ночью и погнал его к периметру.

Серов мгновенно подобрался. Он подошел к столу, налил из графина полный стакан воды и молча протянул мне.

— Захват? — коротко спросил подполковник, садясь напротив и впиваясь в меня цепким взглядом. — Где Альфа? Где американец?

Я выпил воду залпом. Ледяная влага немного прояснила мысли.

— «Альфу» я отправил на базу. Сказал, что таково особое распоряжение руководства. А Романчук… — я сделал паузу, глядя прямо в уставшие глаза старого друга. — Я его отпустил, Юра. Он ушел в лес своими ногами.

Если бы я сейчас сказал, что лично взорвал реактор БН-800, эффект был бы примерно таким же. В номере повисла такая глухая пауза, что стало слышно, как тикают механические часы на запястье Серова.

Подполковник не вскочил, не начал кричать и не потянулся к телефону. Он был профессионалом высшей пробы. Контрразведчиком, который знал, что в нашем деле черное и белое встречаются крайне редко, а самые безумные решения иногда оказываются единственно верными.

— Отпустил, — медленно, пробуя слово на вкус, повторил Серов.

Он достал сигарету, прикурил, выпустил струю дыма в потолок.

— Кадрового офицера РУМО. Взятого с поличным у ядерного объекта. Виктор, ты понимаешь, что это трибунал? Причем для нас обоих.

— Понимаю.

Я подался вперед и начал говорить. Рублеными, сухими фразами я выложил ему всё. Рассказал про невероятное чутье и звериную хватку простого уральского мужика Димы, который запер элитного диверсанта в фонящем подвале. Рассказал про шмон рюкзака Романчука, парики и грим.

И, наконец, рассказал про дневник. Про исповедь человека, задыхающегося в своей собственной системе координат. Про его восхищение суровой правдой нашей тайги и искреннюю, глубинную тоску по настоящей жизни.

— Когда он пришел в себя, я посадил его на жесткий фармакологический поводок. Вколол ему ударную дозу хелаторов и противорвотного, чтобы он не загнулся прямо в лесу, и убедил, что без нашего полного курса терапии он сгниет заживо. Играл на грани фола, а потом добил цитатами из его же дневника. И он сломался. Он сам вернул мне контейнеры и попросил дезу, Юра. Верю, что его удалось завербовать. Теперь у нас есть идейный, мотивированный крот в самом сердце американской военной разведки.

Серов молчал долго. Он курил, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу, и смотрел куда-то сквозь меня. Серов мысленно просчитывал риски и аппаратные последствия. Отношение подполковника к моему решению было пропитано мрачным скепсисом, но в нем читалось и глубокое, мужское уважение. Я взял ответственность на себя там, где 99 процентов офицеров просто спрятались бы за инструкцию.

— Ты сыграл в русскую рулетку, Витя, — наконец тихо произнес Серов, затушив окурок. — Если он нас кинет, если доберется до своих и сольет информацию о радиоактивной зоне — нас уничтожат. Но если ты прав… Если ты действительно залез ему в душу и перековал его… Это будет операция десятилетия.

Серов подался вперед, положив ладони на колени. Игра была принята.

— Что дальше? — по-деловому спросил он.

— Мне нужно передать ему образцы грунта. Правильные образцы. Фонящие ровно настолько, чтобы аппаратура в США зафиксировала радиацию, но спектральный анализ увел бы их аналитиков по абсолютно ложному следу, прочь от реальных параметров БН-800. И мне нужно, чтобы местные нам их подготовили.

— Батурин? — Серов нахмурился.

— Батурину ни слова о вербовке, — жестко отрезал я. — Он не поймет. Для местного подполковника отпустить пойманного шпиона — это дикость. У него мышление оперработника, а не стратега Лубянки. К тому же, в случае удачной игры, двойной агент — это товар штучный. Чем меньше людей в Комитете знает о его существовании, тем дольше он проживет. Знаем только ты и я.

Серов согласно кивнул. Аппаратные интриги были его стихией.

— Батурина я беру на себя, — уверенно сказал подполковник. — Доведу до него информацию так: Москва в последний момент изменила формат операции. Принято решение на самом верху. Силовой захват отменяется в пользу долгосрочной оперативной игры. Задача — не сажать Романчука, а скормить ему стратегическую дезинформацию через подконтрольный канал. Батурин проглотит это. Он человек системы, приказы Лубянки не обсуждает. Я поставлю задачу ему и Заварзину срочно подготовить нужный контейнер с «куклой». Твоя задача — выйти на контакт с Романчуком и передать груз.

— Передам.

— Но этого мало, — выпалил Серов, глаза его сузились. — Доверие — это хорошо, Виктор, но в нашей работе оно стоит ровно ноль без перекрестной проверки. Мы должны понять, не ведет ли он двойную игру, спасая свою шкуру. Способ проверки единственный, во время передачи образцов ты должен вытащить из него максимум конкретной, проверяемой фактуры. То, что он не мог бы подготовить заранее как легенду прикрытия.

Подполковник решительно встал с кресла и подошел к шкафу. Распахнул дверцы и вытащил свой командировочный чемодан. Действовал он быстро, без суеты, с той собранностью, которая отличает людей, принимающих на себя удар.

— А я перепроверю это через наши источники по линии контрразведки и через нелегалов ПГУ, — закончил свою мысль Серов. — Если фактура подтвердится — значит, он наш. Если это пустышка — мы будем знать, что он сорвался с крючка.

Серов начал методично укладывать вещи.

— Собирайся, Витя. Тебе нужно отдохнуть хотя бы пару часов. Ты выглядишь как ходячий мертвец, а у тебя впереди контакт с американцем. Я сейчас поднимаю Заварзина и Батурина. Ставлю им задачу по подготовке дезы, — говорил он, застегивая рубашку.

Он защелкнул замки чемодана, взял портфель с документами и посмотрел на меня. Во взгляде подполковника осталась только холодная решимость.

— Я вылетаю в Москву немедленно. Такую кашу по телефону не расхлебать. Мне нужно быть на Лубянке, сидеть в кабинете Зуева и лично прикрывать тебя перед руководством, пока ты будешь работать здесь в поле. Я должен подготовить почву для легализации нашего «крота».

Серов на мгновение задержал руку на дверной ручке.

— От тебя я жду звонка. Сразу после встречи с Романчуком. И, Витя… Умоляю тебя. Не ошибись в нем. Второго Нудельмана мы с тобой не переживем.

— Не ошибусь, — тихо, но твердо ответил я.

Дверь за подполковником захлопнулась. Я остался один в тихом гостиничном номере, вслушиваясь в шум утреннего дождя за окном. Маховик операции государственной важности закрутился в совершенно новом направлении.